Ефим Честняков, русский художник, писатель и скульптор

 


Efim_Chestnyakov_person (525x700, 323Kb)

Ефим Васильевич Честняков, русский художник (портреты и сказочные сюжеты в русле псевдонаивного искусства), писатель (сказки, сказания, роман в стихах, стихи, размышления), скульптор (мелкая глиняная пластика), создатель детского театра в Шаблово.
Пик творчества пришёлся на первую четверть XX века. Родился в деревне Шаблово Кологривского уезда Костромской губернии в крестьянской семье Самойловых. Он был, не считая двух сестёр, единственным сыном-кормильцем. Таких детей, на которых со временем ложилось содержание семьи, называли честняками. Отсюда произошла фамилия Ефима. «У меня страсть к рисованию была в самом раннем детстве, лет с 4-х, точно не знаю» «В самом раннем детстве сильнейшее влияние имела бабушка. Она много рассказывала сказок про старину… Дедушка был мастер рассказывать про свои приключения… Он рассказывал и сказки, и не забуду, как чудно рассказывал. От матери слушал сказки и заунывные мотивы. Отец перед праздниками вслух читал Евангелие. Поэзия бабушки баюкала, матери — хватала за сердце, дедушки — возносила дух, отца — умиротворяла…» Учился грамоте сначала частным образом, затем в земском народном училище в деревне Крутец. «По деревенским воззрениям того времени учиться грамоте я запросился рано. В деревне учил по буквослагательному способу дядюшка Фрол… Стал так славно учиться, что дядюшка Фрол написал даже похвальный лист. На следующий год в версте от деревни открылась земская школа, и я поступил туда» В 1889 окончил Кологривское уездное училище. В училище преподавал рисование и черчение художник Иван Борисович Перфильев — первый профессиональный учитель Честнякова, он же ставил в Кологриве самодеятельные спектакли. В 1908 г. он был сослан в Сибирь. В знак протеста Александра, старшая сестра Ефима, выпускница Кологривской женской прогимназии, отказалась от золотой медали. В 1889 — 15 июня 1894 — учился в Новинской учительской семинарии (в селе Новинское Ярославской губернии). Получал стипендию К.А.Попова, московского купца первой гильдии, выходца из костромского села Большие Соли. «Что касается семинарии, то без ненависти не вспоминаю ее. Прощу ли когда-нибудь наставникам и тому обществу, которое поручило им преступную роль исполнять бесчеловечные выкладки, убивающие молодые силы? Но как ни старались засорить голову и помешать работать мысли, — напрасно… Книги и даже учебные предметы давали материал для обобщений, и мой ум, привыкший самостоятельно вдумываться, хоть и с грехом пополам… но выработал свое мировоззрение. Фундамент получил, постройка здания началась по окончании семинарии, когда наступил последний фазис в моем развитии — критическое отношение к жизни во всей ее сложности». В 1894—1895 работает народным учителем в селе Здемирово Костромского уезда Костромской губернии. В 1895 — июле 1896 работает учителем в Костроме в начальном училище при приюте для малолетних преступников. В сентябре 1896 — ноябре 1899 работает учителем в земском народном училище в селе Углец Кинешемского уезда Костромской губернии. «Четыре года, проведённые в Углеце — важный этап в биографии Е.В.Честнякова. Именно здесь в нем окончательно утвердились взгляды на общество, которые позже отразились в творчестве художника» В 1898—1899 учебный год в Углецком народном училище закончила начальное образование Александра, старшая сестра Честнякова. Первое открытие художника. Вичугско-кинешемская благотворительность (1899—1908). Ефим Честняков попал учительствовать в Вичугский край, один из крупнейших фабричных регионов Российской империи. Здесь бурлила разнообразная жизнь и зарождался настоящий пассионарный по духу центр, давший целую плеяду выдающихся личностей (в число которых по праву вошёл и Ефим Честняков). Молодой учитель сразу же попал в сферу внимания местной интеллигенции. Он познакомился со многими прогрессивно настроенными людьми, он получил возможность читать разнообразную художественную, общественно-политическую и научную литературу (некоторые экземпляры которой сохранялись у него в Шаблово до конца жизни). Художественные таланты Честнякова сразу же были высоко оценены местной интеллигенцией, она разглядела в Ефиме большое будущее и всячески стала содействовать тому, чтобы Честняков развивал свой талант. Уже сама возможность учиться в столице возникла благодаря хлопотам и Санкт-Петербургским связям кинешемских знакомых Ефима Честнякова. «Мои рисунки, когда был учителем, нечаянно для меня пропутешествовали к Репину» (Честняков, 1924 г.). Осенью 1899 года пришёл ответ из Санкт-Петербурга с мнением Репина: «Несомненные способности! Хорошо, если бы нашлись люди, могущие оказать ему поддержку! Со своей стороны согласен принять его в свою студию на Галерной…». После положительного отклика Репина начался сбор народных средств, Е.Честняков увольняется из учителей. Более семи лет получал профессиональное художественное образование Ефим Честняков, прежде чем окончательно осесть в родном Шаблово в 1914 году. Это было бы невозможно, если бы не финансовая поддержка таланта со стороны жителей Вичугского края и Кинешмы. «В архивах Честнякова сохранилось много отрывных купонов — почтовых переводов, которые ему высылали из разных мест Кинешемского уезда. Значительная часть этих денег пересылалась им родным в Шаблово» Перед поездкой на учёбу в Санкт-Петербург осенью 1899 была собрана довольно большая сумма — более 300 рублей. Достаточно сказать, что Е.В.Честняков, будучи учителем земского училища, получал в месяц около 20 рублей. В дальнейшем благотворительный фонд для учёбы Ефима Честнякова постоянно пополнялся средствами, в каникулы Честняков приезжал в Вичугу, чтобы сделать свои творческие отчёты, а также реализовать часть картин в благотворительной лотерее. С другой стороны, в Санкт-Петербурге И.Е.Репиным и его помощником Щербиновским писались отзывы, предназначавшиеся для благотворителей. В ноябре 1903 года существенную помощь (в размере ста рублей) оказало Кинешемское земство «в порядке единовременного пособия Честнякову как ученику Высшего художественного училища при императорской Академии художеств». Осенью революционного 1905 года Е. Честняков бросает учёбу и возвращается в Шаблово. Вичугским благотворителям он обещал вернуться в Санкт-Петербург, но сделать это смог лишь в 1913 году. Тем не менее, из Вичуги ежемесячно посылались деньги вплоть до июля 1908 года. В январе 1900 — мае 1902 — занятия в мастерской живописи и рисования княгини М.К.Тенишевой (под заведыванием И.Е.Репина, затем Д.А.Щербиновского). Летом 1900 г. — был на родине, в Шаблово. 31 декабря 1901 г. — письмо Честнякова к Репину, в котором он рассказал историю своей жизни. Сентябрь 1902 — январь 1903 — вольнослушатель в Высшем художественном училище при императорской Академии художеств (профессора Савинский, Ционглинский, Мясоедов, Творожников). Май-сентябрь 1903 г. — жил в Вичуге, «написал несколько жанровых произведений, принятых на лотерею, устроенную местными меценатами». Октябрь 1903 — май 1904 — вольнослушатель в натурном классе Казанской художественной школы (преподаватели Скорняков, Фешин). Осень 1904 — январь 1905 — учёба в мастерской Кардовского при Академии художеств. После января 1905 — Академия художеств прекратила занятия до сентября, Е.Честняков уезжает в Шаблово. Первое затворничество в Шаблово оказалось весьма плодотворным в творческом плане. Новые идеи, необходимые материалы для работы, родная атмосфера, финансовая поддержка из Вичуги до середины 1908 года — всё это способствовало творчеству, несмотря на то, что крестьянский труд отнимал много времени («С весны до осени на земле, пока не выпадал снег, и за труд мой учёный я садился лишь зимой»). Писались портреты земляков, новые сказочно-фантазийные картины, начал рождаться глиняный «кордон» (скульптурки из глины, объединённые единым замыслом), писались стихи и сказки, большой роман в стихах про Марко Бесчастного. Но народнический идеализм Честнякова в Шаблово натолкнулся на грубый реализм окружавших его односельчан. «В долине я один… Я одинок совсем и тёмной силой окружённый, во весь рост не смею встать. А бедные и сирые, они не подозревают, как идёт моя духовная работа… И как чужой в родной среде… Порою кажется, что я уже не понимаю их… И что делать с жизнью родной? Куда идти не знаю. И снизу мне руки не подают и сверху нет с народом связи…» (слова Марко Бесчастного, прототипом которого является сам Ефим). Одиночество и непонимание, израсходование материалов для творчества, информационный голод и жажда показать свои творения в столице способствовали решению Ефима Честнякова вновь поехать в Санкт-Петербург. Непосредственным толчком к этому могла быть информация о первом Всероссийском съезде художников, состоявшемся в конце 1911 — начале 1912 года в Санкт-Петербурге. Вичугские меценаты. Второй Санкт-Петербургский период (1913—1914). За финансовой поддержкой Ефим вновь обратиться к вичугским меценатам в лице Натальи Александровны Абрамовой и её родного брата крупного фабриканта Сергея Александровича Разорёнова, хотя Честняков и не был уверен в поддержке из-за «пресловутой непродажности своих картин» и из-за того, что не вернулся в Санкт-Петербург на учёбу раньше. Но необходимые средства для поездки поступили из Вичуги в Шаблово в мае 1912 года. Обстоятельства (период летнего крестьянского труда) отсрочили поездку, Ефим появился в Санкт-Петербурге лишь в марте 1913 года. В Санкт-Петербурге Ефим стал заниматься в академической мастерской профессора Кардовского в качестве частного ученика. Планы у Ефима были большие: «желал бы ознакомиться в городе по возможности с делами всякого рода: живопись, скульптура, музыка, архитектура, машиностроение, агрономия, языковедение, астрономия, науки оккультные, театры и кинема и т. д.». Несколько раз посещал дачу И.Репина «Пенаты», где показывал своё творчество, читал литературные произведения. Здесь же познакомился с К. Чуковским, который свёл Честнякова с издателями. В начале 1914 года в журнале «Солнышко» № 1 была опубликована сказка «Чудесное яблоко», а в издательстве «Медвежонок» отдельной книжкой с иллюстрациями автора вышло три сказки Честнякова «Чудесное яблоко», «Иванушко», «Сергиюшко». Летом 1914 года иллюстрировал сказку «Семеро сирот из Фростмо», которая должна была выйти отдельной книжкой, но начавшаяся война перечеркнула эти планы. После начала Первой мировой войны Ефим Честняков стал собираться домой в Шаблово. Перед отъездом у Честнякова появилась возможность приобрести необходимые материалы для работы и благополучно довезти до Шаблово большой багаж, кроме того, у него появился фотоаппарат (возможно, он получил гонорар за иллюстрации к неопубликованной сказке и/или поддержку со стороны А.И.Коновалова). 1914 — по состоянию здоровья освобождён от воинской обязанности. 1914—1915 — становится первым фотографом в Шаблово, запечатлевая на фотопластинки родных и земляков (видимо, у Честнякова был только один комплект фотопластин, после израсходывания которого Ефим навсегда лишился возможности заниматься фотографией). 1917 — Ефим с воодушевлением воспринял приход новой власти. «Пусть дадут помещение, материал: я буду рисовать новую Россию…» 1918—1920 — член Кологривского отделения общества по изучению местного края. С ноября 1919 — принимал участие в работе Дворца Пролеткульта, где преподавал в художественной и театральной студиях. 1920 — февраль 1925 — народный заседатель волостного суда. 1 декабря 1920—1925 — Ефим Честняков руководил созданным им детским садом в Шаблово, где организует детский театр. «Занятия детей: смотрели иллюстрированные книги, журналы и в перерыве — сказки, пословицы. Чтенье и рассказы, рисовали от себя карандашом и красками на бумаге. Работы их (листочки и тетради) хранятся все. Лепили из глины, пели, играли представления в детском театре: „Чудесная дудочка“, „Чивилюшка“, „Ягая баба“ и разные мелкие импровизации. Любят наряжаться в костюмы и маски. Взрослые жители деревни приходили на представления». 24 марта 1924 — выставка эскизов-картин и художественных изделий из глины в Кологривском краеведческом музее. «Можно сказать, что большинство работ на выставке — жанр деревни, своеобразно переданный художником, с оттенком этнографическим, — что придает особый интерес выставке. То же самое можно сказать и об раскрашенных изделиях из глины (до 200 экземпляров, которые при объяснении художником как бы оживают, так как сопровождаются народным говором, текстом народных песен и проч. Не только быт деревни, но и сказочный мир нашёл своё выражение в глине и красках». 4 июля 1928 — «Литературно-концертный вечер оригинальных произведений Е.Чесненкова-Самойлова» в городском театре города Кологрива. С конца 1920-х годов у Честнякова начался творческий кризис («дело моё — плачет», «лодка моя на мели»), вызванный прежде всего отсутствием самого необходимого для творчества, горькой нуждой, а также непониманием и отсутствием какой-либо поддержки со стороны властей (к тому же звучало обвинение и в «буржуазном формализме»). Пользовался в это время Честняков, в основном, дешёвой акварелью для школьников, которую покупал в Кологриве, рисуя портреты земляков на сподручном материале (альбомных листках, бланках документов). Известно, что из Москвы краски также присылал Корней Чуковский. О словесности в 1920-е годы в письме к И.М.Касаткину он сообщал, что она «почти вся написана раньше». С начала XX века и до самой смерти Ефим Честняков беспокоился о сохранении своего творческого наследия. Отказавшись продавать лучшие свои произведения в Санкт-Петербурге и Вичуге, отказавшись отдавать в Эрмитаж скульптуру, даже отказываясь печатать свои литературные произведения, всё свое творческое наследие он хранил у себя в доме в Шаблово в неприспособленных для этого условиях. Картины, скульптуру, записи разрушало время. С 1920-х годов обеспокоенность о судьбе своего творчества превратилась в главную проблему художника. «Годы мои уходят, стал волноваться за судьбу своих словесных и изобразительных произведений…». «Приблизилась старость. И всё больше беспокоюсь о моих искусствах, на что затрачена жизнь». «Всё моё-то без призора лежит, в куче». Лишь после войны, в самые последние годы жизни, Ефиму удалось приспособить под «мастерскую» для хранения картин старую избу, в которой когда-то жили его родные, избу более светлую и просторную, чем собственная «шалашка». Чтобы решить задачу, как «призреть свои детушки-картины» в последнюю свою зиму Ефим дважды вызывал из Ленинграда в Шаблово своего верного товарища А.Г.Громова. «У меня большая забота, что круглой сиротой… останутся мои художества…» (из письма от 16 ноября 1960 г.). Но все старания Громова, простого учителя, «упирались в безразличие ответственных работников культуры». Умер художник в своей избе-шалашке 27 июня 1961 года. Похоронен на кладбище у села Илешево. После смерти Честнякова многое было разобрано односельчанами «на память», а главная картина «Город Всеобщего Благоденствия» была даже поделена на куски. Из глиняного «кордона», состоявшего из более чем 800 фигур, до настоящего времени дошло ничтожное количество — около сорока произведений; что-то было растащено детьми из опустевшего дома Ефима. Лето 1968 — ежегодная научно-изыскательская экспедиция сотрудников Костромского музея изобразительных искусств во время посещения Кологривского района случайным образом получила информацию об Ефиме и его картинах и приехала в Шаблово. Значительную часть картин удалось получить от односельчан и увезти в музей. Участники экспедиции: главный хранитель музея Владимир Макаров, старший научный сотрудник Вера Лебедева, художник-реставратор Геннадий Корф и шофёр Алексей Сабуров. Октябрь 1971 — сотрудники Костромского музея во главе с директором В.Я.Игнатьевым приехали в Кологрив для сбора новых сведений об Ефиме Честнякове. Племянница художника Галина Александровна Смирнова передала музейщикам хранившиеся у нее рукописи и документы Честнякова, собранные в его избе после смерти художника. Лето 1975 — третья научная экспедиция Костромского музея в Кологривский район, посвящённая поиску новых материалов, связанных с жизнью и творчеством Е.В.Честнякова. Были получены новые свидетельства о жизни художника, часть его библиотеки, новые рукописные материалы. Картины, которые с 1970-х годов начала восстанавливать группа реставраторов во главе с Саввой Ямщиковым, «дошли до нас в тяжёлом состоянии». «Почти на всех картинах имелись осыпи грунта и красочного слоя; требовалось их укрепление. На многих отмечались многочисленные утраты авторской живописи, которые приходилось восстанавливать. Все работы были без подрамников… Это послужило причиной деформации холстов… Все полотна были очень загрязнены, покрыты слоем копоти и пыли, въевшихся в красочный слой… Полотно „Город Всеобщего Благоденствия“ было разрезано на пять частей… По сложности реставрационных процессов на первое место следует поставить композицию „Коляда“. Она написана на очень тонком холсте… Из-за отсутствия подрамника холст дал усадку, сжался, образовались складки вместе с красочным слоем… Под тяжестью толстого красочного слоя холст рвался на части различной величины…» Несмотря на сложности реставрационных процессов, ни одно из найденных полотен Ефима Честнякова не пропало. Ненайденные и неизвестные картины Е.Честнякова: Картина, подаренная в 1900 году фабрикантам Абрамовым (Чертовищи); «Помещик» — приобретена за 45 руб. в 1901 г. сыном вичугского фабриканта Геннадием Александровичем Разорёновым (Вичуга); «Я жду ответа» — приобретена в 1901 г. за 93 рубля земским врачом Петром Алексеевичем Ратьковым (Вичуга); «К обедне» — в 1901 году выставлялась на продажу в Вичуге; Картины, проданные в Кинешемском уезде в 1903 и 1904 гг.; «Картины для знакомых, портретики» (1913—1914 гг., Санкт-Петербург); Иллюстрации к сказкам «Семеро сирот из Фростмо», которые готовились к изданию в 1914 году в Санкт-Петербурге. 1900—1904 — Персональные отчётные выставки и выставки-продажи. Вичуга. Земское народное училище. Кинешма. «Имеются сведения о проведении в Вичуге выставки работ Честнякова, цель которой была прежде всего их распродажа». «Перед отъездом [в Шаблово в мае 1900 г.] Ефим устроил в Вичугском училище выставку своих Санкт-Петербургских работ (надо же было „отчитаться“ перед тем кто в него верил, кто ему помогал!)». После возвращения из Шаблово, «Ефим устроил ещё одну выставку в Вичугском училище». [в августе 1900 г., перед благотворительным сбором] «Ещё на втором году обучения в Тенишевской мастерской Ефим впервые пробовал писать картины для заработка, которые реализовывались или разыгрывались по лотерее в Кинешемском уезде». В 1903 году получены деньги «от разошедшихся по лотерее в Кинешме картин». В 1904 г. Честняков «с помощью меценатов из Кинешмы продаёт часть картин».

Выставки: 1913 — «Выставка» у Репина в Пенатах; «Много времени ушло на просмотр работ — живописных и лепных, которые были у меня с собой… На выставке из публики, кажется, кое-что желали приобресть» (из письма Честнякова — Абрамовой); 1914 — «Ходячие выставки» в Санкт-Петербурге. «Таскаюсь с грузом по городу, вёрст до семи каждый день. Смотреть не скупятся, но для дела толку никакого. Только время проходит…»; 1924 — Персональная выставка. Кологрив. Краеведческий музей; 1928 — Персональная выставка. Кологрив. Городской театр; 1975 — Персональная выставка. Кострома. Музей изобразительного искусства; 1977 — Персональная выставка. Москва. Выставочный зал в Кадашах; 1977 — Персональная выставка. Кострома. Музей изобразительных искусств; 1978 — «Новые открытия советских реставраторов»: четвертый раздел выставки «Ефим Честняков». Париж. Дом общества «Франция — СССР»; 1978 — Персональная выставка. Ярославль. Художественный музей; 1978 — Персональная выставка. Горький. Художественный музей; 1978 — Персональная выставка. Москва. Дом учёных Академии Наук СССР; 1979 — «Новые открытия советских реставраторов»: четвертый раздел выставки «Ефим Честняков». Москва. Выставочный зал Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры; 1979 — «Новые открытия советских реставраторов»: четвертый раздел выставки «Ефим Честняков». Ленинград. Центральный выставочный зал; 1979 — Персональная выставка. Москва. Центральный Дом художника; 1981 — Передвижная персональная выставка. Флоренция. Турин; 1981 — Участие в выставке «Москва — Париж». Москва. Государственный музей изобразительных искусств имени А.С.Пушкина; 1981 — Персональная выставка. Кострома. Кинотеатр «Орлёнок»; 1982 — Передвижная персональная выставка. Гавр, Сент, Брас; 1982 — Персональная выставка. Кологрив. Краеведческий музей; 1983 — Персональная выставка. Москва. Центральный выставочный зал; 1983 — Персональная выставка. Ленинград. Центральный выставочный зал; 1984 — Персональная выставка, посвящённая 110-летию со дня рождения. Кострома. Музей изобразительных искусств; 1985 — Персональная выставка. Вологда. Художественный музей; 1985 — Персональная выставка. Петрозаводск. Музей изобразительных искусств; 1987 — Персональная выставка (графика). Куйбышев. Художественный музей; 1987 — «Искусство Костромского края XVI—XX веков». Ленинград. Центральный выставочный зал; 2008 — Персональная выставка (графика). Санкт-Петербург, Константиновский дворец (Государственный комплекс «Дворец конгрессов»).

Музеи, фестивали и другое: Дом-музей Ефима Честнякова в д. Шаблово (открыт в 2004); Детская социальная деревня — проект Александра Гордона по созданию инфраструктуры для многодетных семей в деревне Шаблово; «Щедрое яблоко» — ежегодный фестиваль в Костромской области; Честняковские чтения.

Литература: «Чудесное яблоко. Иванушко. Сергеюшко» (сказки и рисунки Ефима Честнякова). Санкт-Петербург, 1914. (репринт в книге Ямщиков С.В., «Ефим Честняков. Новые открытия советских реставраторов», Москва, 1985); Честняков Е. Поэзия, Составитель, и автор комментариев Р.Е.Обухов, — Москва, 1999; Честняков Е.В. «Сказание о Стафии — Короле Тетеревином» (роман-сказка), Составитель, и автор комментариев Р.Е.Обухов, Москва, 2007; Шапошников В.И., «Ефимов кордон» (роман), Ярославль, 1983; Ямщиков С.В., «Ефим Честняков. Новые открытия советских реставраторов», Москва, 1985; Игнатьев В., Трофимов Е., «Мир Ефима Честнякова», Москва, 1988; Игнатьев В.Я., «Ефим Васильевич Честняков», Кострома, 1995; Ганцовская Н.С. «Живое поунженское слово. Словарь народно-разговорного языка Е.В.Честнякова», Кострома, 2007; «Пути в избах. Трикнижие о шабловском праведнике, художнике Ефиме Честнякове». Сост., авт. предисл. и коммент. Р.Е.Обухов, Москва, 2008.

liveinternet.ru/kakula/

/

Свадьба

72 Х 135

/

Чудесное яблоко

95 Х 179

 

Летом 1968 года сотрудники музея завершали поездку по Кологривскому району, самому дальнему в Костромской области. Когда приехали в деревню Шаблово, на обычные вопросы, не сохранилось ли у жителей чего-нибудь старинного, люди начали рассказывать о человеке — их земляке, который рисовал картины для детей и взрослых. Чем больше рассказывали об этом человеке, тем загадочней становилась фигура мастера, так как выявилось, что он ученик самого Репина, учился в Петербурге и Казани.

В избах нам показали его работы.

Многие картины висели в красном углу, а некоторые в просторных сенях, так как были велики по размерам и их нельзя было повесить в избе.

Картины, скульптуры и рукописи находились в очень плохом состоянии. Нужно было принимать срочные меры. Сотрудники музея собрали колхозников и объяснили им, что, если картины не поместить в музей, они очень скоро придут в негодность. Когда жители деревни убедились, что отношение к «картинам и игрушкам» самое внимательное и серьёзное, они согласились отдать их. Картины в тот же день собрали по избам и увезли в Кострому.

Опытные реставраторы — художники, которые умеют восстанавливать первоначальный вид картины — долго работали, прежде чем музей смог открыть выставку.

Теперь о Честнякове знают многие. О нём пишут газеты и журналы. В чём же причина такого необычного всеобщего признания и большого интереса, который проявляет к нему не только наша страна, но и весь мир?

Е. В. Честняков очень национальный, русский художник. Его искусство основано на народном творчестве, растёт из него, как растёт из земли дерево. Ефим Васильевич не только родился и вырос в деревне. Всю жизнь он записывал народные частушки, песни, для него однажды селяне играли свадьбу со всеми обрядами и особенностями, «как в старину». Он участвовал в играх деревенских ребят, а зимними вечерами подолгу сиживал на «беседках», когда собираются взрослые, поют песни, вспоминают прошлое, толкуют о будущем…

 Е. В. Честняков родился 19 декабря 1874 года (по старому стилю) в крестьянской семье, в деревне Шаблово, Кологривского уезда, Костромской губернии. Закончил Кологривское уездное училище и Новинскую учительскую семинарию. По окончании семинарии работал народным учителем.

«По так называемому образованию от соответствующего учебного заведения я получил право быть начальным учителем. Таковым и оставался до моего вступления на художественное поприще»,— писал он позднее.

В 1899 году он уехал в Петербург, а затем в Казань учиться. В 1905 году возвращается в родную деревню. И лишь в 1913 году приезжает на год из деревни снова в Петербург. В одном из частных писем Е. В. Честнякова сформулирована цель его жизни, цель, которая объясняет весь смысл его творчества. «Положение моё весьма неудобно: при отсутствии средств я стремлюсь создать «свою культуру» и забочусь о её сохранении… О помещении в музей мне говорили (Репин, например), но я того не желаю. Считаю свои вещи не туда относящимися. Множество людей делают что-то для своего пропитания, мало думая о более существенном, неслучайном. …И душа исстрадалась, что мало делается для коренного воздействия на жизнь…» Вернувшись в 1914 году окончательно в родную деревню, он принялся за осуществление своей программы — строить «могучую универсальную культуру».

Сразу же после революции Ефим Васильевич с энтузиазмом принялся за налаживание новой культуры на селе, стал одним из первых организаторов и пропагандистов народного творчества. Сохранилось его удостоверение преподавателя художественной студии Пролеткульта. Честняков активно участвует в создании Народного дома искусств, деревенского театра, художественной детской студии.

Свои рисунки и скульптурки он щедро дарит жителям родной деревни.

Ефим Васильевич Честняков занимался крестьянским трудом: пахал, сеял, косил. «С весны до осени на земле, пока не выпадал снег, и за труд мой учёный я садился лишь зимой…» В этом соединении крестьянского труда и художественного творчества прошла вся его жизнь. Умер он 27 июня 1961 года.

В настоящее время собрана большая часть из творческого наследия художника, в поиске которого активное участие принимали сотрудники нашего музея.

В. Игнатьев, искусствовед, член СХ СССР, директор

Костромского областного музея изобразительных искусств.

Е. В. Честняков родился 19 декабря 1874 года (по старому стилю) в крестьянской семье, в деревне Шаблово, Кологривского уезда, Костромской губернии. Закончил Кологривское уездное училище и Новинскую учительскую семинарию. По окончании семинарии работал народным учителем.

«По так называемому образованию от соответствующего учебного заведения я получил право быть начальным учителем. Таковым и оставался до моего вступления на художественное поприще»,— писал он позднее.

В 1899 году он уехал в Петербург, а затем в Казань учиться. В 1905 году возвращается в родную деревню. И лишь в 1913 году приезжает на год из деревни снова в Петербург. В одном из частных писем Е. В. Честнякова сформулирована цель его жизни, цель, которая объясняет весь смысл его творчества. «Положение моё весьма неудобно: при отсутствии средств я стремлюсь создать «свою культуру» и забочусь о её сохранении… О помещении в музей мне говорили (Репин, например), но я того не желаю. Считаю свои вещи не туда относящимися. Множество людей делают что-то для своего пропитания, мало думая о более существенном, неслучайном. …И душа исстрадалась, что мало делается для коренного воздействия на жизнь…» Вернувшись в 1914 году окончательно в родную деревню, он принялся за осуществление своей программы — строить «могучую универсальную культуру».

Сразу же после революции Ефим Васильевич с энтузиазмом принялся за налаживание новой культуры на селе, стал одним из первых организаторов и пропагандистов народного творчества. Сохранилось его удостоверение преподавателя художественной студии Пролеткульта. Честняков активно участвует в создании Народного дома искусств, деревенского театра, художественной детской студии.

Свои рисунки и скульптурки он щедро дарит жителям родной деревни.

Ефим Васильевич Честняков занимался крестьянским трудом: пахал, сеял, косил. «С весны до осени на земле, пока не выпадал снег, и за труд мой учёный я садился лишь зимой…» В этом соединении крестьянского труда и художественного творчества прошла вся его жизнь. Умер он 27 июня 1961 года.

В настоящее время собрана большая часть из творческого наследия художника, в поиске которого активное участие принимали сотрудники нашего музея.


Имя и живопись Ефима Васильевича Честнякова (1874–1961) в последнее десятилетие получили всемирное признание. Но еще во многом неизвестен и загадочен его облик, еще не раскрыто и не осознано его место в истории русского искусства и шире – русской культуры. В очень незначительной степени опубликовано его литературное наследие. Однако и то, что мы знаем, дает право предполагать, что в будущем это имя станет вровень с именами крупнейших деятелей отечественной культуры первой половины XX века.

Сын недавнего крепостного крестьянина из глухой костромской деревни, он в раннем детстве почувствовал «страсть к рисованию», затем великую тягу к знанию, добился права и возможности учиться в Академии художеств у Репина, выучившись, получил высокую оценку учителя: «Вы уже художник», ему советовали ехать со своими работами в Париж, предрекая славу, а он вернулся в родную деревню и прожил там всю жизнь, крестьянствуя, деля судьбу с земляками и занимаясь их художественным и культурным просвещением.

В 1914 году, когда началась первая мировая война, он обращается с призывом ко всему Человечеству:

«Собратья страдающие, дети земли! Кто бы вы ни были, обращаюсь к вам, ибо кажется мне, что все вы думаете одно, все желаете мира, но не имеете средства, чтобы могли сказать об этом все и всем, чтобы все слышали вас. Вот я говорю вам, и будто видится мне, что говорю то, что вы хотите сказать: прекратите войну, примиритесь, изберите все народы от себя представителей, чтобы они собрались в одном месте и обсуждали международные нужды, желания, и чтобы ваши обсуждения тотчас же рассылались печатью, телеграфом, иными средствами по всей земле, и чтобы со всей земли суждения ваших собраний сообщались международному учреждению, и чтобы таким образом вырабатывались незамедлительно и обстоятельно условия мирных отношений.

Прекратите теперь же военные действия и, пока идут мирные переговоры, займитесь культурной работой и собеседованиями, обсуждением переговоров международного собрания и выработкой своих проектов к мирному улажению международных отношений…»

За словами этого призыва встает образ благородного, но наивного утописта. Да, это действительно утопия, если рассматривать призыв в связи с последующими событиями войны. Но если взглянуть на него с точки зрения здравого смысла и логики, то он не так уж и утопичен. Действительно, народы желают мира и мирное, полюбовное решение спорных вопросов, конечно, предпочтут войне, поэтому открытые, гласные, контролируемые народом переговоры политиков, безусловно, должны привести к «мирному улажению международных отношений». Честняков верил в коллективный разум народа и в то, что в конце концов народ будет сам решать свои дела. Эта вера лежала в основе его жизненной философии, которую он всей своей жизнью попытался воплотить практически. Здесь он выступил трезвейшим реалистом. Он начал с собственной деревни. Неся в народ знания, развивая его эстетический вкус, проповедуя гуманистические идеи, он, по его убеждению, способствовал естественному ходу развития истории. «Род человеческий, – писал он, – путем страданий и труда освобождается от тьмы и бедствий… идет к свету, правде». Как символ будущего он создал образ Города Всеобщего Благоденствия. О нем он говорил, писал, его рисовал.

«Фантазия – она реальна, – утверждал он, – когда фантазия сказку рисует – это уже действительность… и потом она войдет в обиход жизни так же, как ковш для питья… И жизнь будет именно такой, какой рисует ее наша фантазия…»

В выражении идей и художественно-эстетических образов живопись и литература («словесность», «поэзия», как называл он) служили Честнякову в одинаковой степени; в разные периоды жизни он ставил впереди то одно, то другое, но всегда говорил о них нераздельно.

В литературном наследии Честнякова сказки, пьесы, стихи, автобиографические рассказы, философские сочинения, самые разнохарактерные записи в записных книжках. В середине 1910-х годов он опубликовал несколько сказок в журналах, три из них издал отдельной книжкой. Отрывки и цитаты из его произведений напечатаны в различных статьях на страницах советской периодики в последние годы, в очередном (1985 г.) сборнике «Новые открытия советских реставраторов». Основная же часть его литературных произведений еще не опубликована.

В своем литературном творчестве Честняков исходил из основного принципа своей деятельности: народ сам должен творить свою культуру. Прежде всего, национальную по форме. В 1902 году в письме Репину он пишет: «Вся суть дела в том, что не хочу я профанировать свою русскую душу, потому что не понимают, не уважают ее; и не хочу ее заменить скучной, корректной, лишенной живой жизни душой европейца – человека не артиста, полумашины. Поэтому мне и приходится гордо замыкаться в себе. Потому что в стране не мы хозяева: все обезличившее себя заняло первенствующие места, а великое русское – пока вынуждено молчать до «будущего». Но настоящее развитие национальной русской культуры он видит не в распространении «русских» сувениров, имитирующих кустарные поделки прошлого, а во внимании к настоящей, сегодняшней народной жизни. «Хотите воскресить задавленное самобытное русское? – размышляет он в заметке по поводу кустарной выставки в Петербурге в 1902 году. – Поздно: народ понимает, что его искусство наивно, и хочет большего. Действительно ли вы уважаете русскую нацию? Если – да, то покажите на деле, во всем – в государственном строе, во всех деталях жизни. До сих пор русский был вынужден скрывать свою душу». Честняков мечтал о создании «универсальной культуры», основанной на национальных началах с обогащением их опытом всемирной цивилизации. «Русский… от культуры других народов возьмет все, что ему нужно, – писал он, – и вместе со своим элементом создаст великую универсальную культуру».

Литературные произведения Честнякова написаны живым народным языком – не архаизированным, музейным, зафиксированным в записях фольклористов прошлых десятилетий, и не сглаженным, занормативизированным литературным. Свое право писать именно таким языком он защищает в письме к редактору журнала, в котором его сказки подверглись языковой правке: «Нет у нас ни одного издания, которое бы печаталось чисто русским языком… язык их жеманный… от людей, фальшиво его понимающих. Это неправильный взгляд на живой язык, он вечно развивается, освобождает себя от неуклюжей громоздкости, стремится к музыкальности, легкости, красоте, к удобству произношения… Язык вырабатывается великим творчеством народа, и если книжники относятся к нему небрежно, то это признак того, что они не отличают в нем пшеницы от плевелов. Они тормозят совершенствование языка… А родной язык, очевидно, наши ученые хуже знают… потому, что комитеты эти, исследующие язык и издающие правила, сидят как бы между двумя стульями, а именно: между родной страной и чужими. Но вполне русской страны не знают…»

Сказки Честнякова – не пересказы народных сюжетов, они целиком авторские, но, написанные живым народным языком, который «стремится к музыкальности, легкости, красоте, к удобству произношения», они воспринимаются как высокий фольклор.

Проблема введения народного языка в литературное произведение – одна из важнейших проблем русской литературы начала XX века. В ряду писателей, занимавшихся ею – Ремизова, Чапыгина, Шергина и других вплоть до Бажова, опыт Честнякова, пожалуй, из наиболее удачных.

Огромно было влияние Честнякова на односельчан. «Его советы все не мимо шли», – говорят о нем земляки. На его могиле они установили крест с надписью: «Спи спокойно, наш учитель»

Глава 1

В костромском краю, за кологривскими борами, за невысокими горами, в деревеньке Шаблово жил маленький мальчик Ефимко Честняков.

Жил он поначалу совсем обыкновенно, как живут все деревенские ребятишки. Весною верхом на прутике по тёплым проталинам скакал, в летнюю пору с мальчишками на речку Унжу бегал, осенью в избе у окошка сидел да на дождик глядел, а как первый снег на землю упадёт, так и опять Ефимку домой не заманишь. Опять он с друзьями на улице, опять бегает там, катается с горушек на саночках до самого позднего часа, до вечерней зари.

И может, и дальше бы у него всё шло обыкновенно, да только семья-то, в которой Ефимко рос, была с особинкой.

Заключалась эта особинка вот в чём. Все любят сказки, да не все умеют их складывать. А вот в доме Честняковых что ни вечер, то и новая сказка, то и новая побасёнка. Новая, весёлая, до сей поры никем ещё не слышанная.

Начинал, бывало, старший в честняковской семье — дедушка Самойло.

Когда вечером все: и Ефимкин отец, и мать, и старшие сестрёнки, и бабушка Прасковья — усядутся при неярком свете лучины за домашнюю работу — кто шить, кто прясть, кто за другое какое необходимое в хозяйстве дело,— то и дедушка сначала сидит, сидит, подковыривает, не торопясь, шильцем старый хомут для мерина Чуйка, да вдруг, не поднимая головы, и засмеётся:

— Эх, братцы мои! Ладил я нынче утром сани в дорожку да и увидел воробья Ерошку. Прыг он ко мне, серенький соседушко. п говорит: «Куда ты, дедушко? Ежели за дровишками, то бери и меня с детишками. Мы в лесу тебе вот как поможем! Кряжей наваляем и в сани уложим. А ты лишь потом нам за каждый кряж по ячменному зёрнышку дашь. Мы дорого за работу не берём, мы — по-соседски…» И кричит: «Чик-чирик, айда, все мои ребятушки-воробьятушки, сюда!» И Ерошкины ребятишки так ко мне всей гурьбой в сани из-под застрехи и сыплются… Не верите? — поднимает наконец голову дед и оглядывает всех лукавыми глазами.

Бабушка Прасковья подхватывает дедову прибаутку мигом:

— Верим. Мы сами твоих помощников из окна видели. Ростом невелички, да на всех рабочие рукавички.

— На каждом серенький армячишко, а за поясом топоришко,— добавляет тут же в лад бабушке Ефимкин отец.

И вот — пошло, и вот — поехало!

Вставляет и мать своё улыбчивое слово, и Ефимкины младшие две сестрёнки от матери не отстают, тоже что-то своё лепечут.

Прибаутка ширится, растёт, украшается но­выми подробностями, и это теперь даже и не при­баутка, а целая сказка про воробья Ерошку и про его трудолюбивых детишек.

Сказка складывается быстро, творит её и ма­ленький Ефимко.

— У воробья-то у Ерошки ещё фамилия есть. Чивилёк! Он и сам Чивилёк, и ребята у него — Чивилята, потому что чивиликают, чирикают. Вот как!

Старшие сочинители Ефимкину придумку принимают весело, она тоже идёт в дело. А сам Ефимко так после этого расходится, так расхо­дится, что и потом, когда уже в избе и огонь за­дуют, и спать лягут,— он всё ещё на своей посте­ли, на широкой лавке ворочается, всё что-то шеп­чет в потёмках и тихо смеётся, продолжает сказку складывать.

Но теперь, когда он сказке хозяин сам, когда сочиняет её один, то у него там в ней поселяются не только Ерошка Чивилёк, а и кот Васька, кото­рый лежит, намурлыкивает рядышком на лавке, и дедко Мороз, что бродит сейчас по засыпающей деревне, нахрустывает по сугробам валенками. И падает в эту Ефимкину сказку через неширокое окно избы тихий лунный свет. Сказка и явь у Ефимки в голове переплетаются, и он уже почти не отличает, где настоящее, где придуманное.

Эта счастливая путаница происходит с ним всё чаще и чаще. И не только по таким вот уют­ным вечерам, а и при ясном солнышке. Что ни увидит теперь Ефимко, про то и сказку давай складывать.

Встретит утром на широкой шабловской ули­це под светлыми от инея берёзами мужика на дровнях — давай сказку складывать и про берё­зы, и про мужика, и про лошадь, и про дровни. Увидит за деревнею в снегах соломы омёт, увидит рядом деревенских мальчишек и девчонок — давай складывать и про них, давай складывать и про высокий омёт, очень и очень похожий на зо­лотой круглый терем под снеговою крышей.

Собственные сказки малышу Ефимке радост­ны. Огорчает его лишь то, что все их в голове не удержать.

Одна сказка теснит другую, и пока дождёшься той вечерней поры, когда опять все домашние со­берутся да Ефимку выслушают, так половину сказок наверняка и перезабудешь.

И вот Ефимко пробует сказки свои записы­вать. Грамоте он ещё не знает, да зато умеет немножко рисовать. Заскочит с улицы домой, нашарит в уголке на полке огрызок карандаша и скорей то, что напридумывал, наносит на первую попавшуюся бумагу или даже на какую-нибудь гладенькую дощечку.

Правда, и рисунки его ещё мало кому понят­ны. Какие-то растопыренные фигурки там, ка­кие-то завитушки, точки да чёрточки, и что в них к чему — только сам рисовальщик Ефимко и раз­берётся. Но ведь и рисует он пока не для кого-то, а сам лишь для себя. То, что наспех вышло, тем и доволен. Главное, сказки теперь до вечера из памяти не улетят, их все до единой можно вече­ром рассказать отцу, матери, сестрёнкам, дедуш­ке и бабушке.

А ещё с Ефимкой примерно в эти же самые времена произошёл один замечательный случай.

В доме деревенской учительницы он увидел на стене картинку. Увидел, вздрогнул да так перед этой картинкой столбиком и застыл. Даже шапку свою ушанку позабыл с головы стащить, даже запамятовал, зачем, почему и с кем он очутился тут.

Конечно, он видывал картинки и раньше. И видывал не раз. И всегда они его будоражили, манили к себе, но и всё ж были-то они нездешними, привозными, печатными, сотворенными неве­домо кем,— может быть, как думал Ефимко, со­всем и не людьми. Может быть, их, как свет, как воздух, создавало какое-то необыкновенное чудо, но вот эта картинка, что висела перед ним сейчас на сосновой переборке в учительском доме, была явно рукотворной.

Цвело там, на картинке, весеннее дерево. Хо­рошо или не слишком оно было исполнено, ма­ленький Ефимко судить не мог, но самое главное для себя тут всё-таки понял. Настоящие рисунки возникают не от чуда, они выходят из-под рук человеческих, и вот если постараться, то, может, и у него получится такая же красота.

С того самого дня и стал Ефимко стараться изо всех сил. Старанье своё начал тоже с дерева. Только не с цветущего, а с зимнего. Потому что до весны было ещё не близко, а в таком деле ждать — лишь время терять.

Начал он с одной из тех берёз, что осыпались по утрам розовым инеем на раскатанную, глад­кую дорогу возле самой честняковской избы. Продышит в окошке на морозном стекле круглую дырочку и — сидит рисует. Но рисует-то вроде бы и с усердием, да на бумаге всё ж пока заместо весёлой, светлой берёзы выходит не то сухой голик, не то помело.

Ефимко и так, и этак пробует водить каранда­шом, а на бумаге — опять помело!

Ветви у берёзы на улице сплетаются в такой тонкий узор, что никак его издали не понять, на бумагу не перенести, и тогда Ефимко вскакивает, пулей вылетает за дверь.

Он лезет вброд по сугробам к берёзе, тянется к самой нижней ветке и, жмурясь от летящего прямо в лицо холодного инея, гнёт её, с хрустом сламывает. А потом хлещет по сугробу и смотрит: что вышло?

На снегу — рисунок. Почти точный рисунок, отпечаток берёзовой ветки,— и Ефимко, стара­ясь удержать его в памяти, летит ещё прытче домой.

Но скоро он понял и другое. Всё, что хочется нарисовать,— людей, солнышко, небо, всю свою деревню, а главное, собственные сказки — таким вот манером на сугробе не отпечатаешь, с рыхло­го сугроба домой на бумагу не перенесёшь. Тут просто самому надо глядеть ещё зорче, рисовать ещё больше.

А для такого упорного рисования у Ефимки теперь появилась и собственная бумага, появи­лись и карандаши. Да не какие-нибудь там огрыз­ки, а целенькие и даже цветные. Дарили их Ефимке старшие деревенские подружки Ефимкиных сестрёнок. Кроме рисования, Ефимко на­вострился вырезать ножницами всяческие укра­шения да кружева: хоть на занавеси для окошек, хоть на подзоры для полок, хоть ещё для чего. Вот большие-то девчонки за это и приносили ему из лавки, из городка Кологрива, то карандаш, то лист хорошей, белой бумаги.

.chestnyakov.ru

Перейти к главе 1   2   3   4   5   6   7