Чайковский. Великий русский композитор и его Мифы

 

Отчего умер Чайковский?

 

Detailed_picture
© Н. Д. Кузнецов / Государственная Третьяковская галерея

Обстоятельства и причины кончины Петра Ильича Чайковского. в возрасте 53 лет до сих пор являются поводом для всевозможных гипотез и домыслов разной степени бульварности, диапазон которых простирался от убийства или самоубийства (связываемых с гомосексуальностью композитора) до упреков в неосторожности (выпил стакан сырой воды при наличии в Петербурге случаев заболевания холерой).

От чего все-таки умер Чайковский? Чтобы расставить все точки над iCOLTA.RU получила разрешение опубликовать статью Валерия Соколова, написанную для готовящейся к изданию энциклопедии «Чайковский». Энциклопедия — совместный проект Государственного института искусствознания и Дома-музея Чайковского в Клину, в неевойдут статьи, освещающие все сферы биографии композитора и все его творческое наследие (как музыкальное, так и литературное).

Кончина композитора в ночь на 25 октября / 6 ноября 1893 года (дальше приводятся даты по старому стилю. — Ред.) на 54-м году жизни — событие, глубоко потрясшее современников. Горечь невосполнимой утраты была усилена ощущением ее безвременности: ушел из жизни человек, полный творческих сил и планов, в зените славы и артистических успехов. Естественно, что причины и обстоятельства кончины Чайковского сразу же стали предметом повышенного общественного внимания.

Подробности трагического события детально освещались в прессе, активно муссировались устной молвой, а позднее нашли отражение в мемуарной литературе. Но с точными сведениями соседствовал и ряд противоречивых свидетельств, что привело к появлению самых нелепых слухов и гипотез. Некоторые из них настолько укоренились, что со временем стали претендовать на роль «истины в последней инстанции» (якобы скрывавшейся по вине родных Чайковского, советской власти и т.п.). Данные новейших исследований, однако, позволяют с большой долей определенности воссоздать картину последних дней жизни композитора, а также показать природу возникновения различных домыслов и доказать их несостоятельность.

С 10 октября 1893 года Чайковский находился в Петербурге в связи с подготовкой к первому исполнению Шестой симфонии (16 октября). Планируя уехать в Москву к 23 октября (на один из концертов Императорского русского музыкального общества), он временно поселился у М.И. Чайковского и В.Л. Давыдова, в квартире, снятой родными композитора незадолго до его приезда (угол Малой Морской и Гороховой улиц, д. № 13/8, кв. 21). Вся первая неделя пребывания в столице была занята репетициями с оркестром, а в свободные часы — помощью брату и племяннику в обустройстве квартиры. Дни после премьеры заполнялись общением с родственниками и друзьями, деловыми переговорами и перепиской, посещением театров и ресторанов.

П. И. Чайковский и В. Давыдов

В ночь с 20 на 21 октября, вернувшись с дружеского ужина из ресторана Лейнера (наиболее часто посещавшегося Чайковским), композитор почувствовал расстройство желудка. К утру оно обострилось, но было принято за обычное для Чайковского «недомогание», как правило, быстро проходившее. На этот раз состояние продолжало ухудшаться, самолечение результатов не дало, и к вечеру М.И. Чайковский вынужден был пригласить врача — друга семьи В.Б. Бертенсона. Не поставив окончательного диагноза, но убедившись в чрезвычайно опасном положении больного (беспрерывный понос и рвота, крайняя слабость, боли в груди и брюшной полости), доктор обратился за помощью к своему более опытному старшему брату, известному петербургскому медику Л.Б. Бертенсону, и по прибытии тот сразу констатировал у Чайковского азиатскую холеру в тяжелой (альгидной) стадии. К этому времени (около 23 часов) возникла непосредственная угроза жизни больного: начались судороги, посинение головы и конечностей, падение температуры. Самые энергичные меры (постоянное растирание тела усилиями нескольких человек, впрыскивание мускуса, камфары и другие средства, рекомендуемые медициной тех лет) были предприняты в течение ночи, но к утру 22 октября состояние Чайковского улучшилось. В это же утро о болезни композитора было сообщено в полицию (на следующий день в прессе появилось официальное извещение о заболевании Чайковского холерой).

Уехавшего из Петербурга и не принимавшего участия в дальнейшем лечении В.Б. Бертенсона сменили два других доктора — А.К. Зандер и Н.Н. Мамонов, поочередно дежурившие у постели больного между визитами лечащего врача, Л.Б. Бертенсона. Последний был встревожен развитием болезни — прекращением функционирования почек, но средство, считавшееся действенным в таких случаях, — теплую ванну — применить не решался ввиду суеверного страха Чайковского и его родных: мать композитора умерла от холеры и скончалась именно во время принятия ванны. Все другие способы лечения результата не принесли, и если еще 22 октября Чайковский считал себя спасенным, то уже на следующее утро в его моральном состоянии обозначился перелом: он перестал верить в возможность выздоровления. Уремия (бездеятельность почек) вела к неизбежному последствию — постепенному отравлению крови. Кроме того, наступил паралич деятельности кишечника: продолжавшийся понос сделался непроизвольным, больной все больше слабел. 24 октября положение стало настолько критическим, что врачи наконец дважды прибегли к теплой ванне. Но и это средство кардинального действия не возымело. В течение дня Чайковский неоднократно впадал в забытье, бредил; к вечеру стал замедляться пульс и затруднилось дыхание. После 22 часов состояние больного было признано безнадежным. Почти не приходя в сознание, в результате отека легких и ослабления сердечной деятельности композитор скончался 25 октября в 3 часа 15 минут. Свидетелями его последних минут стали братья, М.И. и Н.И. Чайковские, племянник Давыдов и врач Мамонов.

Утром этого же дня ряд газет напечатал короткие сообщения о смерти Чайковского. В квартире, где он умер, при соблюдении дезинфекционных мер с 14 часов был открыт доступ к телу покойного, находившемуся в открытом гробу. В течение дня поток посетителей постоянно возрастал, здесь же состоялись две панихиды. После 21 часа по настоянию санитарных служб гроб был закрыт и следующие два дня уже не открывался. За это время проститься с усопшим пришли сотни людей, были доставлены десятки венков, отслужено еще несколько панихид. Газеты публиковали репортерские отчеты о болезни Чайковского, интервью с врачами, родными и близкими покойного, тексты многочисленных телеграмм соболезнования.

Еще 25 октября по указанию императора Александра III было решено похороны проводить в Петербурге, причем все расходы на траурные мероприятия государь взял на счет казны. 28 октября, после отпевания Чайковского в Казанском соборе и грандиозного шествия по Невскому проспекту (в процессии принимали участие десятки делегаций от разных городов, организаций и учреждений), тело композитора было погребено на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Три года спустя на могиле установили скульптурное надгробье, выполненное П.П. Каменским.


Похороны П. И. Чайковского

Смерть Чайковского вызвала острую общественную реакцию, которая выразилась прежде всего в обвинениях, адресованных лечившим его врачам. Сам факт заболевания холерой (хотя и достаточно редкий для человека привилегированного класса) в городе, являвшемся в то время одним из очагов холерной эпидемии, удивления не вызывал. К тому же из газет стало известно, что композитор был вообще склонен к желудочным заболеваниям, летом перенес холерину (легкая форма холеры), в Петербурге часто пил сырую воду (обычный источник инфекции), а утром 21 октября в порядке самолечения принял (как слабительное) щелочную воду «Гуниади», усилившую развитие болезнетворных микробов. Вопрос заключался только в том, где Чайковский мог заразиться — в ресторане Лейнера или дома, поскольку, по разным свидетельствам, сырую воду он пил и там, и там. Но этот вопрос оказался не столь принципиальным (даже с учетом начавшейся резкой критики ресторанных порядков, допускавших употребление некипяченой воды): роковая небрежность композитора была очевидна.

Иное дело — лечение больного. Здесь вся ответственность ложилась на плечи конкретных докторов, и трагический исход болезни мировой знаменитости не мог не вызвать волны негодующих выпадов в их адрес. Л.Б. Бертенсон и его ассистенты обвинялись в некомпетентности (отсутствие практического опыта лечения холеры, запоздалое применение ванны, незнание современных средств и т.п.), а также в преступной самонадеянности, выразившейся в нежелании созвать консилиум коллег, в отказе от помещения Чайковского в стационар с холерным отделением и т.п. В защиту врачей выступил М.И. Чайковский, дважды обратившийся с разъяснениями в газету «Новое время»: первый раз — с подробным описанием хода болезни, второй — с утверждением, что для спасения брата было сделано все возможное и никаких претензий к лечившим его докторам семья покойного не имеет; при этом выражалась глубокая признательность за их «сердечное и безупречно-тщательное отношение».

Другая волна эмоций возникла в связи с новым исполнением Шестой симфонии в концерте памяти Чайковского 6 ноября 1893 года. Потрясенная недавней трагедией публика с особой чуткостью восприняла «похоронные» настроения некоторых эпизодов симфонии. Неудивительно, что многие из слушателей (в том числе журналисты, давшие отчет о концерте в прессе) вынесли впечатление, будто Чайковский сам себе написал «реквием». Вскоре вслед за этим появились первые слухи о возможном «самоотравлении» композитора, причем существовали они только в устной форме: в печати не только тех дней, но и более отдаленных времен ни одного подобного намека не обнаружено.

Варианты легенд о добровольном уходе Чайковского из жизни, укоренившиеся в последующие десятилетия, можно условно отнести к двум основным направлениям: 1) скрытое самоубийство — в результате глубокого душевного кризиса композитор якобы намеренно искал смерти и специально часто пил сырую воду, надеясь заболеть холерой, а заболев, оттягивал приглашение врачей до тех пор, пока не убедился, что болезнь зашла слишком далеко и шансов на выздоровление нет; 2) вынужденное самоубийство — под угрозой громкого скандала (и даже судебного процесса) в связи с неминуемой оглаской гомосексуальных контактов Чайковского с человеком из окружения императора: композитор спас свою и семейную честь, приняв медленно действующий яд, воздействие которого схоже с характерными симптомами холеры, благодаря чему врачи и родные получили возможность все объяснить смертью от болезни.

Долгое время весьма популярной была легенда о том, что «приказ» о самоубийстве исходил от самого Александра III. В 1980-х широкую известность обрела еще одна версия «вынужденного самоубийства»: Чайковский якобы пал жертвой «суда чести» бывших однокашников-правоведов, приговоривших его (ввиду того же «гомосексуального скандала») покончить с собой (Orlova A. Tchaikovsky: The Last Chapter). Главные доводы автора публикации оказались спорными и шаткими, но с этого момента вопрос о причине смерти композитора, выйдя за рамки кулуарных сплетен и литературных фантазий, стал предметом острых дискуссий в печати и стимулировал ряд принципиальных исследований.

Поскольку базовые положения новой версии совпадали с традиционными обоснованиями самоубийства Чайковского (по линии мотивации — страх разоблачения уголовно наказуемого порока; по линии медицинской — противоречия в ряде свидетельств о ходе болезни композитора, прощание с покойным в открытом гробу и т.п.), критическому анализу подверглись прежде всего поводы к таким обоснованиям, а заодно был рассмотрен весь спектр проблем и неясностей, нашедших отражение в различных вариантах легенд о кончине Чайковского. Так, А. Познанский в ходе изучения социальных особенностей, сексуальных нравов и юридической практики России 2-й половины XIX в. пришел к выводу, что любые скандалы или репрессии в отношении Чайковского были малореальны — как в силу его высокого общественного положения, так и по причине вполне лояльного отношения к проявлениям гомосексуальности в царских кругах. Вопрос о яде, который мог применить композитор, имитируя холеру, также оказался надуманным: ни одно из доступных тогда ядовитых средств не отвечало нужным «требованиям».

Ученый-микробиолог Н.О. Блинов (потомок протоиерея В.Е. Блинова, крестившего Чайковского) особое внимание уделил медицинской стороне проблемы. Впервые подробно рассмотрев бытовавшие в России конца XIX в. представления о природе, профилактике и лечении холеры, а также биографии всех врачей, принимавших участие в лечении Чайковского, Блинов установил, что врачи действовали строго в соответствии с рекомендациями науки того времени. Им удалось спасти больного непосредственно от холеры в первую же ночь, на стадии, когда, по статистике, бывает до 90% летальных исходов. Но лечение не по их вине было начато поздно, и уберечь пациента от неизбежных осложнений (уремия, отравление крови и т.д.), приведших в итоге к смерти, докторам не удалось; спасти его могли бы лишь средства современной медицины.

Именно по причине смерти Чайковского не от холеры, а в результате необратимых ее последствий (конечная стадия — отек легких и прекращение сердечной деятельности) стал возможен доступ к телу покойного в открытом гробу, и это не входило в противоречие с принципами профилактики того времени. Считалось, что действие холерных микробов было прекращено еще за два дня до смерти, к тому же и во время болезни, и в дни прощания с композитором в квартире постоянно принимались различные санитарно-дезинфекционные меры. То, что никто из общавшихся с больным родных, прислуги и друзей не заразился, — лучшее доказательство эффективности таких мер.

Касаясь теоретической возможности «сговора» врачей с целью сокрытия самоотравления композитора, Блинов детально изучил биографию докторов Чайковского и пришел к выводу: подобный сговор для этих людей был немыслим. К такому же заключению пришел и Познанский, рассматривая чисто логическую сторону событий.

Кропотливое исследование газетных публикаций и ряда воспоминаний о болезни и смерти Чайковского позволило объяснить большинство известных противоречий в показаниях свидетелей трагедии. Наряду с объективными факторами (разность в восприятии картины заболевания у врачей и близких композитора, психологическое отличие сиюминутной оценки событий от осмысления их спустя несколько дней и т.п.) было также выявлено множество субъективных причин, повлиявших в свое время на формирование недоверия к официальной («холерной») версии.

В первую очередь это репортерский ажиотаж вокруг болезни знаменитого композитора, погоня за «горячими» новостями, благодаря чему в газеты попадали неточности, искаженные сведения и прямая дезинформация: эмоциональные высказывания друга Чайковского, певца Н.Н. Фигнера, выдавались за «мнение д-ра Бертенсона»; интервью с самим Л.Б. Бертенсоном приводилось в такой передаче, что днем смерти Чайковского оказывалось 24, а не 25 октября, и т.д.

С другой стороны, к созданию путаницы «приложили руку» почтенные авторы появившихся позднее мемуаров. В.Б. Бертенсон, отсутствовавший в Петербурге с 22 октября (и приславший лишь телеграмму соболезнования из Москвы 26 числа), представлял дело так, что все дни находился у постели умирающего, а подробности для «освежения памяти» (воспоминания писались в1911 г.) испрашивал у М.И. Чайковского (письмо от 11.I.1911).

Племянник композитора Ю.Л. Давыдов и артист Ю.М. Юрьев в 1940-е совместно сочиняли мемуары о своем пребывании с Чайковским в ресторане Лейнера, красочно описывая подробности «рокового ужина» 20 октября, в то время как уже существовал ряд свидетельств: Давыдова и Юрьева в ресторане не было. Психологические мотивы подобных «вольностей» легко объяснимы: в обоих случаях близкие к великому композитору люди сочли возможным исказить истину ради придания большего веса собственной роли как очевидцев.

Давыдову, к сожалению, принадлежит особая роль в «мифотворчестве» последних десятилетий XX в. Утверждая в мемуарах и публичных лекциях, что никакого самоубийства не было, он тем не менее в частных беседах неоднократно сообщал, что дядя принял-таки яд. Авторитет главного хранителя фондов Дома-музея Чайковского (с 1945 года) и единственного из остававшихся в живых ближайших родственников композитора был настолько велик, что подобные «секреты» легко принимались на веру, укрепляя устную молву. С другой стороны, именно Давыдов высказал достаточно смелое, но психологически обоснованное предположение о том, что самые первые слухи о самоубийстве Чайковского могли возникнуть не без участия учеников-апологетов доктора Л.Б. Бертенсона, пытавшихся таким оригинальным способом «прикрыть» его от нападок за якобы неправильное лечение композитора.

Различные варианты слухов о «царском гневе» оказались не более чем красочным вымыслом. Александр III высоко чтил талант композитора. Его оперы и балеты часто посещались членами царской семьи, а выходившие из печати новинки исполнялись при домашнем музицировании. Отдавалось должное и выдающимся заслугам Чайковского как гражданина: он был награжден орденом Св. Владимира IV степени, пожалован пожизненной пенсией, имел также личный подарок от государя — ценный перстень. Смерть его, по свидетельству вел. кн. Константина Константиновича (Романова), «очень огорчила Царя и Царицу». «Как жаль его и что за досада!» — писал император министру двора И.И. Воронцову-Дашкову 25 октября по получении известия о кончине Чайковского. В тот же день государь отдал распоряжение об организации торжественных похорон композитора и лично корректировал план траурных мероприятий, представленный ему на рассмотрение И.А. Всеволожским. Сомнительно, что подобных знаков высочайшего внимания был посмертно удостоен человек, впавший при жизни в царскую немилость.

Весомым подтверждением исторических, психологических и медицинских обоснований ложности версий о самоубийстве Чайковского стал ряд документов, выявленных за последние годы. В то же время документов, подтверждающих подобные версии, так и не найдено. Смерть Чайковского от холеры зафиксирована в церковном свидетельстве от 28.Х.1893. Брат Чайковского Н.И. Чайковский, делая хозяйственные пометки на листе со списком траурных венков, записал: «Лечило от холеры — 3 доктора». В 1898 году В.Л. Давыдов в одном из писем к М.И. Чайковскому (оба — непосредственные свидетели последних дней жизни Чайковского) вспоминал: «Ведь у дяди Пети был страшный катар желудка, который в мои годы был, очевидно, слабее, но дошедший до крайности и наконец послуживший почвой для смертельной болезни». О начале заболевания Чайковского вспоминал и В.Б. Бертенсон: «он заболел только вследствие погрешности в диэте и питья горько-щелочной воды на тощий желудок». Сам М.И. Чайковский еще за день до смерти брата телеграфировал о ходе болезни уехавшему из Петербурга В.Б. Бертенсону: «Первый период миновал полная задержка мочи состояние тяжелое». Л.Б. Бертенсон 25 октября писал тому же М.И. Чайковскому: «Страшная болезнь, от которой погиб Ваш незабвенный брат, сроднила меня с ним, Вами и всеми теми, кому он был дорог. Я не могу придти в себя от страшной драмы, которую мне пришлось пережить, и решительно не в силах передать Вам всех мук, которые я испытываю!». Эти свидетельства из клинского архива композитора положили конец старым слухам и новым фантазиям сторонников версии о «неестественном» уходе Чайковского из жизни.

Остается теоретическая возможность «преднамеренного самозаражения» композитора холерой. Полностью отмести ее, безусловно, нельзя, так как никому не дано знать, что таилось в глубинах души Чайковского осенью 1893-го. Но, с одной стороны, обилие творческих, артистических и житейских планов, излагавшихся им в письмах и разговорах, а с другой — факт перенесения им в июле того же года легкой формы холеры, бациллы которой способны сохраняться в организме при определенных условиях до нескольких месяцев, — все это говорит скорее о том, что заболевание Чайковского было вызвано роковым стечением обстоятельств: предрасположенный к болезни организм в какой-то момент мог чутко среагировать на инфицированную петербургскую сырую воду.

Одно обстоятельство остается неразрешимым и вряд ли может иметь какие-либо материалистические толкования. Это предчувствие или предощущение композитором в 1893-м своей грядущей смерти. Оно явлено в музыке его «наиискреннейшей» (по словам самого Чайковского) Шестой симфонии, сочиненной в феврале—марте, угадывается в настроении последнего романса «Снова, как прежде, один» (апрель—май). Дважды встречаются и письменные упоминания Чайковского о возможной смерти — в обоих случаях при займе денежных сумм у близких знакомых (у Е.И. Ларош — в августе, у Ю.Э. Конюса — в октябре). Кроме того, есть свидетельства А.А. Брандукова и С.И. Танеева в прессе — о высказываниях композитора по поводу места своего будущего захоронения (Фроловское под Клином или Данилов монастырь в Москве), сделанных в октябре, перед отъездом в Петербург.

Интересные наблюдения можно найти в малоизвестных воспоминаниях В.Л. Сапельникова, видевшегося с Чайковским в июне: «В нем не было и тени желания рисоваться: этот человек был — сама искренность. Тем загадочнее, конечно, является предчувствие близкой смерти, которое появилось у него за несколько месяцев до кончины. Это предчувствие как-то сразу охватило все существо Петра Ильича и сделало его неузнаваемым… Из веселого и жизнерадостного он сразу превратился в человека, подавленного мыслью о близкой смерти. <…> Раздался второй звонок. Пора было занять место в вагоне. Мы встали. Петр Ильич взял мою руку и долго держал в своей руке. “Прощай, — сказал он наконец, — может быть, мы видимся уже в последний раз”. В звуке его голоса я почувствовал как бы последний привет дорогого мне человека. На его добрых глазах показались слезы».

Даже с учетом известной доли субъективности автора (воспоминания относятся к 1909 г.) это свидетельство не может быть полностью проигнорировано, тем более что оно явно перекликается с наблюдениями самого близкого композитору человека — его брата Модеста Ильича: «Он словно перестал принадлежать себе и нехотя должен, не может не подчиниться чему-то мощно и неотразимо овладевшему им. Что-то захватило его волю и распоряжается вопреки ему. <…> Это таинственное “что-то” было безотчетно тревожное, мрачное, безнадежное настроение, ищущее успокоения в рассеянии, какое бы оно ни было. Я не объясняю его предчувствием близкой смерти: для этого нет никаких данных. Да и вообще отказываюсь от непосильной задачи разгадать эту последнюю психологическую эволюцию глубин духа Петра Ильича, но, указывая на нее, не могу не указать на параллель с тем, что предшествовало всякому резкому повороту в его жизни. Как перед избранием музыкальной карьеры в начале 60-х годов, как в Москве перед женитьбой, как в 1885 году, перед тем, что из уединения он выступает “на показ людям”, — так и теперь чувствуешь, что “так продолжаться не может”, что готовится новый перелом, нечто кончается и дает место чему-то новому, неизвестному. Смерть, явившаяся разрешить положение, имела характер случайности, но что она предстала, когда так больше не могло продолжаться, — для меня несомненно, и я не могу отделаться от впечатления, что 1892, 1893 годы в жизни Петра Ильича были мрачным кануном какого-то нового, светлого обновления».

Данные выводы, сделанные автором биографии Чайковского на последних ее страницах, видимо, и следует считать самыми взвешенными и объективными: случайность оборвала жизнь великого композитора, но была она проявлением непостижимой для других и ведомой лишь одному ему закономерности…

Валерий Соколовcolta.ru

***
Был ли Чайковский геем

Картинки по запросуПредставители нетрадиционной сексуальной ориентации давно и упорно записывают великого композитора в свои ряды. Причем, в последнее время они даже стали называть его чуть ли не главарем всех геев конца 19 века. И солидные музыкальные энциклопедии, выпущенные за рубежом, пишут о гомосексуализме Чайковского как о достоверном факте. «Это грязная клевета» — уверяет президент Московской психотерапевтической академии Михаил Буянов. Он первым из психиатров решил разобраться в психофизическом складе Петра Ильича и провел масштабное расследование, чтобы раз и навсегда опровергнуть слухи. Об этом накануне дня памяти Чайковского он рассказал в своем интервью.

-Михаил Иванович, откуда вообще родилось суждение, что Чайковский — гей?

-При его жизни подобных разговоров не было совсем. Появились они несколько десятилетий спустя. И первой слух пустила некая Пургольд. Она была студенткой Чайковского и однажды написала ему письмо, в котором требовала, чтобы он женился на ней, в противном случае грозила покончить с собой. Но Чайковский был научен горьким опытом и никак не отреагировал на шантаж. Ведь до этого точно таким же образом его женила на себе другая студентка. Получив ее письмо, он очень переживал, что может стать причиной гибели молодой девушки. Их брак был недолгим. Чайковский понял, что совершил ошибку и развелся, до конца жизни оставшись один. А его бывшая супруга Антонина Милюкова потом попала в психиатрическую больницу, где провела 21 год вплоть до своей смерти. Это была, судя по нашим данным, истеричная дама с вялотекущей шизофренией. Если бы Чайковскому попалась психически здоровая женщина, она, возможно, нашла бы к нему ключики, оставляла бы его в покое, чтобы он мог заниматься творчеством. Но теперь вы понимаете почему трюк Пургольд не прошел. Она потом приставала к Мусоргскому, жила какое-то время с Римским-Корсаковым (в умении соблазнять талантливых музыкантов ей не откажешь). Так вот еще Римский-Корсаков говорил ей, чтобы она не болтала ерунды про Чайковского, на которого была всю жизнь сильно обижена. Впрочем, тогда слух о якобы нетрадиционной ориентации Петра Ильича был неопределенным и неясным. Эту сплетню вспоминали крайне редко и ей мало кто верил. Так было до тех пор пока в 1985 -м году в парижском журнале «Континент» не напечатали статью русской эмигрантки, которая утверждала (совершенно без всякой аргументации), что Чайковский- гей. Это были времена перестройки в СССР, так что скандальный слух, пущенный из-за границы, лег на благодатную почву.

композитор Чайковский

— А почему именно психиатры решили спасти доброе имя гения?

-Однажды группа психиатров, в число которой я входил, в рамках своей конференции посетила музей-усадьбу Чайковского в Воткинске. Сотрудницы музея подошли к нам и, стесняясь и робея, спросили: «Правда, что все психиатры думают, будто Чайковский был гомосексуалом?». Мы сильно удивились, но крыть эту карты было на тот момент нечем. Тогда профессор Василий Банщиков (ныне покойный, а в то время зав.кафедрой психиатрии в 1-м московском медицинской институте) дал мне указание: «Вот вы этим делом и займитесь». С тех пор я досконально изучил все архивные документы о Чайковском, его переписку, любые упоминания о его жизни у современников и особенно, разумеется, у врачей и т.д. Перед мной стояла задача разобраться по сути в трех скандальных слухах: первый, что Чайковский был геем, второй — что он покончил с собой именно из-за этого, третий — что он вообще был душевнобольным.

-И с чего вы начали?

-С последнего. Изучил психологический портрет композитора. Оказалось, что Чайковский как многие талантливые люди с детства отличался особенностью (мы, врачи, условно называем ее тревожной мнительностью). Он также как Чарльз Дарвин или Павлов был очень застенчивым, чрезмерно деликатным и аккуратным, дотошным, близко к сердцу принимал любые неудачи и винил в них только себя. Вообще считал себя источником всех несчастий. Но все это проявление его психастенического характера, а не какая-то грубая патология. С точки зрения психиатрии он был совершенно ЗДОРОВ. Если его нрав и приносил кому неприятности- так только ему самому. Таким людям сложно жениться, решиться на что-то серьезное, они все время боятся чем-то заболеть. А спасения ищут в творчестве, где чувствуют себя наиболее комфортно. И если бы не особенности характера Чайковского, мы, возможно, лишились бы гениального композитора.

-Но ведь известно, что Чайковский ходил по психиатрам…

-Это действительно так. Из-за своего трагического отношения к миру, страхов (особенно танатофобии- страха смерти) он часто обращался к врачам. Его, к примеру, лечил известный в то время психиатр Иван Балинский, который был завкафедрой Военно-медицинской академии). Тот ему, в конце концов, сказал, дескать, у вас, батенька, характер такой и не надо искать никаких болезней у себя, а то ведь кто ищет, тот всегда найдет. Однако Чайковский ему не очень-то поверил и, когда был в Париже, обратился к нескольким французским экспертам. Он хотел получить ответ на главный вопрос- почему жизнь для него сплошное мучение, непрерывное ожидание смерти, а он сам- сплошное скопище пороков. Но они ответили ему примерно тоже самое, что и Балинский.

-А верно, что Чайковский пил?

-Многие из людей, отличающихся тревожной мнительностью, прикладываются к бутылке, и Чайковский не был здесь исключением. Но особенность таких людей в том, что они склонны все преувеличивать, приписывая себе пороки, которых в реальности нет. Вот и Чайковский, выпив накануне рюмку водки, говорил журналистам: «Я снова вчера напился до беспамятства». Еще одна особенность такого типа- они не мужественные люди, часто оказываются под каблуком сильных личностей, им легче подчиняться, чем быть самостоятельными

— Мы подходим к самому главному — был ли он гомосексуалом?

-Изучив все материалы, я пришел к однозначному выводу — нет. Чайковский был асексуалом- секс как такой его интересовал очень мало, его занимали более высокие материи. Однако гормоны все равно время от времени брали свое, потому такие люди эпизодически посещают бордели. Не могу сказать, как часто конкретно Чайковский там бывал. Но после таких похождений композитор во всеуслышание заявлял, что он самый порочный человек на свете. И ведь любой не знающий его характера мог поверить в это и представить себе бог знает что.

Вообще утаить от кого бы то ни было свои гомосексуальные наклонности в то время было невозможно. Да тот же Чехов, который был его другом, сразу бы заметил это. Но ни в одних воспоминания нет даже намека на возможную «голубизну» Чайковского. Заметьте, что композитор был фигурой публичной, объехал полсвета, подолгу жил в гостиницах, где его допекали поклонники и корреспонденты. И если бы с ним что-то было не так, это тут же стало бы достоянием общественности. Плюс люди такого типа, как он, обожают писать письма, в которых сообщают все свои переживания. Чайковский написал одной только Надежде Фон Мекк столько, что они вошли в громадный трехтомник. Глазами психиатра я изучил каждое письмо и никакой склонности к гомосексуализму не нашел.

-Вот в письме к брату он писал: «Целый день сладко ныло сердце, ибо я очень расположен в настоящую минуту безумно влюбиться в кого-нибудь. Приходим на бульвар, знакомимся и я влюбляюсь мгновенно, как Татьяна в Онегина. Его лицо и его фигура — un reve, воплощение сладкой мечты.
Погулявши и окончательно влюбившись, я приглашаю его и Николая Львовича в трактир. Мы берем отдельную комнату. Он садится рядом со мной на диван, снимает перчатки… и … и о ужас? Руки, ужасные руки, маленькие, с маленькими ногтями, слегка обкусанными, и с блеском на коже возле ногтей, как у Николая Рубинштейна! Ах, что это был за страшный удар моему сердцу!»

-Это все говорит только о чувственности его творческой натуры. Платоническая любовь к представителям своего пола не является гомосексуализмом: повздыхали, погладили ручки и разошлись. Кстати, в тюремной среде, где нет женщин, некоторые мужчины занимаются сексом с товарищами. Но они выходят на свободу и думать забывают о мужчинах. А вот если женщин много, но неудержимо тянет именно к представителям своего пола, это чистый гомосексуализм. Психиатрия считает это очень редким расстройством- им страдает не более 0,01 % населения. И все врачи, которые занимаются с такими пациентами, соглашаются в одном- обычно гомосексуализм встречается вкупе с другим психическим расстройством и что тут причина, а что следствие не всегда разберешь.

— А как насчет утверждения, будто в 1893 году в Петербурге был созван «суд чести», который осудил Чайковского за роман с юным племянником графа Стенбок-Фермора, близкого друга Александра III?

-Это абсолютно нелепая фантазия. Вы еще забыли упомянуть, что якобы условием, при котором «судьи» соглашались скрыть обстоятельства этого дела, было то, что композитор лишит себя жизни, «разыграв» холеру, симптомы которой могли быть сходны с отравлением мышьяком. Это полная чушь! Если бы такой суд был, то он судил бы не одного Чайковского (геев в то время в Петербурге хватало). Но мы ничего о нем даже не знаем. К тому же вряд ли было бы возможно, что члены такого «суда» смогли бы сохранить тайну. Что известно даже двум- будет рано или поздно известно всем. А про холеру… Чайковский умирал долго и публично. И никаких сомнений, что это была именно холера, а не мышьяк, у современных врачей, с которыми я изучил архивы, нет. И самое интересное, выяснилось, что он умирал он ровно столько времени и также, как его мать, которая в свое время тоже заболела холерой. Я очень надеюсь что наше исследование поставит точку в этом деле. Все, кто заявляют о «бугорстве» Чайковского (гомосексуализм в России принято было называть «бугорством», а активных участников процесса – «буграми») грешат против истины.

Комментарии

Это был далеко не единственный случай увлечения Чайковского несовершеннолетними.
Создается впечатление, что он был настолько свободен от «предрассудков», что не слишком обращал внимание на возраст объектов своей страсти.
Так отвечая на предложение брата Модеста, жившего с юным глухонемым учеником Колей Конради, поселиться втроем, композитор сначала ответил отказом. Дескать, что скажут люди. Но потом присоединился к ним в Италии. Энтони Холден считает, что это путешествие двух взрослых гомосексуалов с 12 летним ребенком имело далеко не альтруистические цели.

Там же в Италии произошло знакомство Чайковского с мальчиком — уличным певцом Витторио, которое в очередной раз растеребило сердце композитора.
Если предположить, что это нездоровое влечение к детям продолжалось и дальше, то история с племянником графа Стенбок-Фермора может наполниться новым содержанием.
И действительно, по одной из версий этим юношей мог быть Александр Владимирович Стенбок-Фермор (1878-1945), которому на момент скандала исполнилось 15 лет. Но тогда его разгневанным дядей должен быть — Алексей Александрович Стенбок-Фермор — шталмейстер при дворе Александра III. Фигура более чем влиятельная.
При таком раскладе повод для самоубийства может появиться у кого угодно. Все таки растление малолетних и гомосексуализм — это разные вещи. И перед законом, и перед богом.

Самая главная тайна… Есть в биографии Петра Ильича моменты, о которых в пол голоса говорят лишь самые смелые исследователи. Эта фигура умолчания связана еще с одной особенностью сексуальных интересов композитора. Вот несколько фрагментов из его дневника:
22 мая 1884 года. «Все время, когда я не работаю или не прогуливаюсь (а во время прогулок мой мозг тоже работает), я начинаю тосковать по Бобу и чувствовать себя одиноким. Я даже страшусь того, как я его люблю.»
31 мая. «Все время после обеда я неразлучно был рядом с моим прекрасным, несравненным Бобом; вначале он стоял, грациозно облокотившись на перила балкона, — такой обворожительный, томный и что-то щебетал о моих сочинениях.»
3 июня. «Странное дело. Я ужасно не хочу уезжать отсюда. Думаю, что все это из-за Боба.»
Речь здесь идет о Бобе — Владимире Давыдове, племяннике Чайковского, к которому композитор воспылал «настоящей любовью». Правда, никто не уточняет, что на момент написания этих строк Бобу было 13 лет (1871 года рождения).
Несравненный, очаровательный Боб, которому композитор посвятил последнюю 6-ю симфонию, покончил с собой в 1906 году в возрасте 35 лет.

korolev.news

 

Реклама