Савва Ямщиков, русский реставратор, искусствовед

Неистовый Савва.
Вспоминаем русского реставратора, искусствоведа и общественного деятеля С. Ямщикова

Неистовый Савва

Стоит Россия праведниками… Савва Васильевич Ямщиков святым, конечно, не был. Чуть было не сгубил себя, предаваясь известному русскому пороку, и в результате почти 10 лет провел безвылазно в депрессии в своей квартире в Москве. Легко порой терял друзей и так же легко наживал могущественных врагов. Но он был тем человеком, на которых наша Россия держится – неистовым в страстях, с бурным темпераментом борца, яростным и бесстрашным защитником и пропагандистом русской культуры, ее православных традиций.

В роковые девяностые он был чуть ли не единственным, кто громко и отважно публично поднял голос против тех, кто пытался погубить и распродать национальные сокровища России, Савва Васильевич возродил и спас многие шедевры. Называл негодяев по именам, обличал и открыто их разоблачал. Страстно ненавидел тех, кто под аккомпанемент сладких речей про «демократию и свободу» разрушил великую страну.

«Сейчас даже отнюдь не смышленому человеку понятно, чем обернулась для России бархатистая перестроечная революция конца прошлого века, — говорил Савва Васильевич. — В повседневном труде нарабатывавшиеся многострадальным нашим народом богатства пущены были на ветер комиссарами – исполнителями воли Лениных, Троцких, Свердловых и иже с ними. Растерзанная в клочья нация сумела за короткий срок воссоздать государственную мощь, удивив мир достижениями в экономике, науке и культуре. И снова воспитанные партячейками последователи «верных» марксистов без зазрения совести прихватизировали оставшееся бесхозным народное добро. Горбачев и Ельцин, словно зазомбированные, униженно взирали на стаи предприимчивых грабителей, провозглася страшный девиз «Берите, сколько сможете утащить». И утащили, оставив миллионы людей страдающими, преждевременно уходящими из жизни, погибающими в Чечне или от ножей и пуль разгулявшейся рвани, едва сводящими концы с концами».

Особенно доставалось от Саввы Ямщикова тогдашнему министру культуры Михаилу Швыдкому. «Его пошлейшее шоу «Культурная революция» бездарно, — считал он. — О нем и говорить-то противно. Министр культуры вещает: «Музеи — кладбища культуры»; «Пушкин устарел»; «Русский язык без мата невозможен». И, наконец, договорился пигмей еще вот до чего: «Русский фашизм страшнее немецкого».

 

Возмутили С. Ямщикова попытки министра «безвозмездно» передать немцам Бременскую коллекцию, и он яростно против этого боролся.

 

«Хорошо, что Губенко подключил прокуратуру и предотвратил преступление, — отмечал Савва Васильевич. — Выступая на российском телевидении, я заявил: «Господин Швыдкой, вы не можете участвовать в спорах по поводу Бременской коллекции после вашего восхваления немецкого фашизма. Вам лучше защищать интересы Гитлера, Геринга и Гиммлера!».

При этом он решительно отметал обвинения в своей якобы ксенофобии. «Если кто-то мне скажет о моих ксенофобских позициях, могу ответить, что сегодняшнее утро начал с того, что позвонил в Ярославль Илье Борисовичу Рабиновичу — человеку, который возродил Рыбинский музей, который прошел войну, был капитаном первого ранга, — заявил Савва Васильевич. — Ему уже под девяносто лет. Он еврей, но для меня это не имеет никакого значения. Прежде всего, он человек, который служил государству как воин, а потом — как музейный работник. И таких у меня много. Нет, «господа швыдкие» — это не национальность, это каста тех, кто ненавидит нашу культуру».

Другой персонаж его неустанных и страстных разоблачений – телекомментатор Владимир Познер. Рассказывая о необыкновенных метаморфозах девяностых, С. Ямщиков отмечал, что больше всего его поразило случившееся с этим журналистом.

«Только что поносивший Америку на чем свет стоит, изничтожавший устои капиталистического мира в «Московских новостях» и других умеющих ловчить модных информационных изданиях, всегда находивший рабочее место в самых номенклатурных пропагандистских подразделениях, он самозабвенно слился в страстном телевизионном экстазе с американским до мозга костей шоуменом Донахью и стал насаждать в ничего не понимающей России заокеанские образ и стиль жизни с завидной настойчивостью, похожей на насильственные методы разведения в былые времена столь нелюбимого русскими людьми картофеля, — писал Савва Васильевич. — Помаленьку новоиспеченный телешоумен и совсем перестал вспоминать о своем советском прошлом и столь ловко мимикрировал в страстного апологета самозваных хозяев мира – американцев, что никто даже не удивился, когда он громогласно заявил о счастье своем быть американским подданным. Представьте себе на минуточку, как на главном канале телевидения США политическую актуальную программу ведет бывший советский или нынешний российский гражданин, восхваляя при этом родные отечественные ценности».

Все в Савве Ямщикове – и внешность русского богатыря, и происхождение – из семьи старообрядцев (Василий Шукшин даже хотел пробовать его на роль Степана Разина), и характер – смелый и независимый, и даже исконно русская фамилия, превратили его в настоящий символ русского сопротивления «либеральной чуме».

 

Помню, как после темпераментного выступления на одной из выставок, где он безжалостно громил новоявленных модернистов с «инсталляциями» из унитазов, кто-то из публики растерянно, но с явным уважением пробормотал, глядя на мощную фигуру Саввы: «Колоритный дядечка!».

 

И родился Савва Васильевич 8 октября 1938 года, наверное, неслучайно — в день преподобного Сергия Радонежского. Вырос же он в рабочем бараке на Павелецкой набережной, по соседству с Андреем Тарковским. Позже он станет консультантом на съемках его легендарного «Андрея Рублева». Окончил искусствоведческое отделение исторического факультета МГУ. После неудачной попытки устроиться в музеи Кремля поступил на работу во Всероссийский реставрационный центр, в отдел реставрации иконописи в Марфо-Мариинской обители.

Большую часть своей жизни Савва Васильевич провел в русской провинции, прежде всего в Пскове, занимаясь реставрационными работами произведений иконописи, обследуя музейные запасники, составляя реставрационную «Опись произведений древнерусской живописи, хранящихся в музеях РСФСР» и отбирая иконы для восстановления в Москве. За сорок с лишним лет ему удалось возродить сотни произведений иконописи, уникальные собрания русских портретов XVIII—XIX веков из различных музеев России, вернуть многие забытые имена замечательных художников. Савва Ямщиков сам, упорно и энергично преодолевая все преграды, организовывал выставки, на которых показывали новые открытия реставраторов, ставшие неотъемлемой частью отечественной культуры. На них воспитывались молодые художники, историки искусства, писатели и все те, кому дорого художественное наследие России.

Савва Ямщиков сумел в советское время познакомить современников с сокровищами частных коллекций Москвы и Ленинграда — от икон до лучших образцов авангардного искусства. Владельцы личных собраний избрали его председателем Клуба коллекционеров Советского фонда культуры. Он издал множество книг, альбомов, каталогов, опубликовал сотни статей и интервью в периодической печати, вел постоянные передачи на Центральном телевидении, снимал документальные фильмы в различных городах России и о русских сокровищах за рубежом. Смог собрать уникальную выставку ста икон «Живопись древнего Пскова», отреставрированных под его руководством.

Савва Ямщиков одним из первых в СССР стал заниматься вопросами реституции культурных ценностей, вывезенных в годы Великой Отечественной войны.

 

Во многом благодаря его усилиям возвращена в Псков из Германии православная святыня – Псково-Покровская икона Божией Матери. В последние годы жизни он вел активную борьбу за сохранение исторического облика древнего Пскова и заповедника «Пушкинские горы».

 

Я познакомился с Саввой Васильевичем в Греции, где работал корреспондентом ТАСС. Вместе с ним, еще в советские времена, мы съездили на Святую гору Афон, жили в русском монастыре Святого Пантелеймона. Для Саввы, как выдающегося знатока икон и православного искусства, эта поездка имела особое значение. После 1917 года связи Афона – земного Удела Богородицы — с Россией были утрачены. Некогда богатый и процветающий русский монастырь, основанный около тысячи лет назад, пришел в упадок и оказался буквально на грани гибели. Из трех тысяч русских насельников в нем осталось всего 27 монахов, в основном, глубоких стариков. Власти выдали им греческие паспорта, а новых насельников из России на Афон практически не пускали.

В атеистическом же СССР судьбой русского монастыря за границей, где в течение веков были собраны огромные сокровища русской православной культуры, на официальном уровне никто не интересовался.

Мы прибыли в Пантелеймонов монастырь на кораблике под характерным названием «Достойно есть». Нас тепло встретили и поселили в монастырских кельях. Днем осматривали церкви, скиты и столицу Афона Карею, а по вечерам в келью Саввы началось паломничество монахов, желавших «поговорить по душам» — гости из России тогда были в монастыре большой редкостью. Святогорцы приносили с собой густое монастырское вино в бутылках, заткнутых вместо пробки бумажкой — они делали его сами из своего же винограда. С помощью такого угощения дружеские беседы затягивались далеко за полночь. Ночь, за окном, затянутым лозами винограда, блещет под Луной гладь залива Сингитикос, а русские монахи сидят с гостями из России в тесной келье и говорят, говорят… До службы, которая в монастыре начиналась в 4 часа утра – там жили и живут до сих пор по византийскому времени.

 

Савва охотно рассказывал святогорцам о России, о состоянии церкви в СССР, о монастырях и, прежде всего, о Пскове и Псково-Печерском монастыре и его легендарном настоятеле отце Алипии, которого он боготворил.

 

Бывший офицер, участник войны, отец Алипий поднял монастырь из руин и превратил его в коммунистическом СССР в процветающую обитель. Причем, сделал это в те времена, когда Н. Хрущев, развернувший против церкви еще более жестокие гонения, чем даже во времена И. Сталина, обещал скоро «показать всему миру последнего попа». По его приказу еще оставшиеся монастыри закрывали по всей стране, а церкви безжалостно взрывали. Но когда в Псково-Печерский монастырь пришло указание Н. Хрущева его тоже закрыть, то отец Алипий категорически отказался. «У меня, — решительно заявил он партийным функционерам, — половина братии – фронтовики. Мы вооружены, будем сражаться до последнего патрона. Посмотрите на монастырь – какая здесь дислокация. Танки не пройдут. Вы можете нас взять только с неба, авиацией. Но едва лишь первый самолет появится над монастырем, через несколько минут об этом будет рассказано всему миру по «Голосу Америки». Так что подумайте сами!». Так произошло невероятное: монастырь, чуть ли не единственный в СССР, удалось отстоять, власти не осмелились послать против бывших фронтовиков в рясах милицию и солдат. Святогорцы слушали рассказы Саввы, открыв рот, с удивлением покачивая головами. В монастыре тогда не было ни радио, ни газет и они не знали, что происходит на родине…

У Саввы Ямщикова уже тогда возникла идея спасти еще и Пантелеймонов монастырь. Снимать на Афоне тогда было категорически запрещено, но мы, каюсь, совершили правонарушение, провезли через таможню любительскую кинокамеру и тайком сняли фильм о Русском монастыре. Но, увы, когда привезли его в Москву, то оказалось, что показать пленку по телевидению нельзя – качество изображения этого не позволяло. Пришлось ограничиться газетными и журнальными публикациями.

Вместе с Саввой мы посетили и проживавшего тогда в Греции легендарного коллекционера Георгия Костакиса. Московский грек, он сумел собрать самую большую в мире частную коллекцию русского авангарда. В его собрании были тысячи картин – Кандинский, Малевич, Шагал, Родченко, Филонов и многие другие. Но власти в СССР, где признавался только социалистический реализм, стали преследовать коллекционера, и Г. Костакис — у него был греческий паспорт — решил уехать.

Посетив его, Савва Ямщиков, хотя и не был поклонником авангарда, загорелся, вернулся в Москву и вскоре снова приехал в Афины, но уже с телевизионной группой. О подвижнике-коллекционере, спасителе русского авангарда, целого пласта нашей культуры был снят фильм. На этот раз это сделали профессионалы, и фильм был показан по центральному телевидению. Имя великого коллекционера при помощи Саввы Васильевича было извлечено из забвения…

 

Скончался неутомимый подвижник 19 июля 2009 года в Пскове, и был похоронен в Пушкинских Горах, на кладбище у храма Георгия Победоносца, рядом с могилой хранителя Пушкинского музея-заповедника Семена Гейченко и около родового некрополя Осиповых-Вульф.

 

Из Псково-Печерского монастыря приехали монахи и молились у его гроба всю ночь…

«Если меня спросят, — подчеркивал Савва Ямщиков, — что для меня основное, работа реставратора, чем я занимаюсь всю жизнь, работа искусствоведческая, чем я тоже занимаюсь всю жизнь, моя публицистическая деятельность, чем я занимаюсь в последние годы… Я отвечу: основное для меня – это память, которую я должен сохранить. Самое большое чувство, которое я испытываю сейчас — благодарность к Богу за то, что он дал мне прожить, к людям, которых я встретил на своем пути».

Владимир Малышев. Специально для Столетия
Засохшая «совесть нации»

Из цикла очерков «Культура Смутного времени»

Мне, как и многим деятелям культуры, нелегко жилось и работалось как в период, не по праву окрещённый «оттепелью», так и в эпоху «застоя». Я не считал СССР «империей зла», ибо хорошо знал корни генетической ненависти многих западных держав к нашему Отечеству. Но и не состоял я в партии, не разделял всеобщего преклонения перед кумиром и идолом – Лениным.

Теперь знаю, что ведомство, помещавшееся в десятом подъезде дома на Старой площади, где правили бал будущие «агенты влияния», числило меня в списках с грифом «держать и не пущать», — за потомственную приверженность к устоям русского лада и нежелание кадить их коминтерновским божкам. Нужно отдать должное чутью агитпроповцев: последние два десятилетия подтвердили нашу взаимную несовместимость…

Уже тогда я недоумённо наблюдал и пытался понять, почему им так чужды наши выставки вновь открытых древних икон, забытых русских портретов XVIII-XIX веков или безразлично творчество возрождённого из небытия кологривского гения Ефима Честнякова, очереди на выставки которого выстраивались в Москве, Ленинграде, Костроме, Париже и Милане.

#comm#Мне и сейчас неприятно вспоминать, как потешались они над историком Львом Гумилёвым, одним из светлейших умов нашего времени.#/comm#

Он сказал мне тогда: «Оставьте их, дорогой! Они не ведают, что творят. За них надо молиться». Нет, не нужны им ни Честняков, ни Гумилёв. Незыблемые кумиры подобных деятелей культуры – Лиля Брик, весталка подвалов ОГПУ и НКВД, и нынешние, превратившиеся в демократов, прихлебатели советской номенклатуры.

Погружение в бездну, уготованное отечественной культуре «бархатными» революционерами, я отчётливо ощутил, работая в Советском фонде этой самой культуры. В состав более чем представительного его Президиума попал я не благодаря, а вопреки перестроечной политике. В союзном Министерстве культуры (из российского меня изгнали коммунистические «патриоты», руководимые Мелентьевым и Кочемасовым) служили чиновники, умевшие ценить людей за их труд и преданность любимому делу. Да вдобавок, знакомая с моими многочисленными телепередачами Раиса Горбачёва заставила на дух не переносивший меня цековский отдел культуры сменить гнев на показную милость и хотя бы внешне не обращаться с беспартийным «пораженцем» по принципу «жалует царь, да не милует псарь».

Пять лет труда в Советском фонде культуры не пропали даром. Созданная при нём Ассоциация реставраторов СССР, председателем которой меня избрали делегаты учредительной конференции, в последний раз продемонстрировала, какой мощный отряд первоклассных специалистов взрастила на глазах разрушаемая держава и как нелегко будет горе-революционерам уничтожать его.

Возглавляемый мною Клуб коллекционеров фонда объединил самых известных собирателей изобразительного искусства Москвы, Ленинграда и других городов. Десятки выставок, среди которых были, не побоюсь сказать, эпохальные, увидели жители крупнейших столиц Европы. Но к радости этой примешивается горечь от неосуществившихся не по моей вине проектов программы «Возвращение».

#comm#Причиной этих «поражений», как ни странно, стала далёкая от культуры политика, проводимая главным руководителем фонда – академиком Дмитрием Лихачёвым, назначенным горбачёвской семьёй на должность «совести нации».#/comm#

Фаворитизм и наушничество, поощряемые Лихачёвым, мешали нормальной работе многих фондовских подразделений, так же как и поиски «красно-коричневых ведьм» среди его сотрудников.

Ни принципиальный заместитель председателя Георг Мясников, ни умудрённые гражданским и государственным опытом члены Президиума – Валентин Фалин и Владыка Питирим – не могли противостоять далёким от культурных деяний «злым мальчикам», пользующихся доверием всесильного академика. Глянцевый журнал «Наше наследие», в редколлегии которого я, к стыду своему, несколько лет состоял, ежегодно получал от горбачёвских щедрот около миллиона фунтов стерлингов на безбедное существование. За такие деньги в лучших отечественных типографиях можно было издавать пару десятков журналов. Однако его главный редактор, «огоньковец» Владимир Енишерлов, заручившись высочайшим согласием, переводил государственные миллионы международному спекулянту Максвеллу в Англию, чтобы ежемесячно, ценой огромных затрат, таскать двухсоттысячные тиражи из-за трёх морей в Москву.

Дабы не отставать от обнаглевших «новых русских», нашёл хозяин «Нашего наследия» ещё одного постоянного партнёра на берегах Альбиона, южноафриканскую компанию «Де Бирс», многие годы набивавшую мошну семьи Оппенгеймеров за счёт российских алмазных месторождений.

Академик Лихачёв довольно поглаживал красочные журнальные обложки, обедал с Максвеллом и Оппенгеймерами. Когда же я с помощью своих финских друзей, крупных промышленников, издавших настольные и настенные календари, уникальные постеры с шедеврами русского искусства, поспособствовав тем самым фонду заработать миллион дореформенных рублей, попросил тридцать тысяч из них на нужды Ассоциации реставраторов, то в ответ получил циничный академический пинок под зад. Столь же хладнокровно были сорваны подготовленные мною акции по возвращению в Россию художественного наследия Зинаиды Серебряковой и Михаила Вербова. Не дали мне устроить в Москве выставки художника Фёдора Стравинского и показ уникальной коллекции Георгия Рябова, собравшего в Америке редкие произведения русского искусства.

Список прочих «подвигов» окормителя Советского фонда культуры, подкреплённый официальными документами, занимает увесистую папку в моём архиве.

#comm#Заставив уйти из фонда настоящего его хозяина, Мясникова, «совесть нации», ничтоже сумняшеся, сдал и своих покровителей Горбачёвых.#/comm#

Вместе с Анатолием Собчаком поучаствовал академик в составлении документов, оболгавших наших солдат, действовавших в Грузии; постоял рядом с Ельциным, держа в руках поминальные свечи на панихиде по фальсифицированным «царским останкам»…

Впечатления и опыт, накопленные за годы работы в Советском фонде культуры, окончательно убедили меня в том, что перестроечная компания – не что иное, как завершающий и особо трагический этап троцкистско-ленинской политики уничтожения России, прежде всего её духовной и культурной составляющих. Несколько раз встречался тогда я в Париже с Владимиром Максимовым и показывал на Центральному телевидению наши беседы. Человек, лучшие годы отдавший борьбе с коммунизмом, с нескрываемой печалью и разочарованием говорил о последователях Троцкого и Бухарина, всех этих бракоразводных юристах (Собчак) и торговцах цветами (Чубайс).

Вёз я однажды по просьбе Максимова в Москву вёрстку очередного номера журнала «Континент», где было опубликовано коллективное обращение демократической «культурной» элиты к Горбачёву с просьбой запретить въезд в СССР Солженицыну, Зиновьеву и Максимову. Среди подписантов доноса – Егор Яковлев, за огромные деньги ставивший тогда на телевидении многосерийный фильм о Ленине; будущий торговец мебелью Михаил Шатров, пока ещё драматург и кумир театра «Современник»; режиссёр Марк Захаров и другие «культурные большевики».

…С тоской и предчувствием катастрофы, ни на минуту не обманулся я фарсом, разыгранным у стен Белого Дома и американского посольства в августе 1991 года. Увидев после окончания балагана разгорячённых его участников, записавших себя в передовые ряды культурной элиты, в концертной студии «Останкино», где они делили портфели и имущество, окрестил я ту эйфорию «пиром победителей».

#comm#В тот же вечер случайно оказался я на банкете, где один из участников, не заметив неугодного свидетеля, истерически восклицал: «Ура! Мы победили! Теперь наш черёд пользоваться благами жизни!».#/comm#

Зажав рот всем, кто пытался образумить разгулявшихся выскочек, вершили «образованцы» далёкие от богоугодных дела, поливая грязью любого порядочного человека, будь то учёный, государственный деятель, классик отечественной литературы, театра, музыки или кинематографа.

Напрасно было взывать к совести оголтелых делегатов съезда кинематографистов, потешавшихся над Бондарчуком, Кулиджановым, Ростоцким, Чухраем, Хуциевым. Получив вожделенную свободу, не создали горлопаны ничего и отдалённо напоминающего «Судьбу человека», «Летят журавли» или «Балладу о солдате».

Министерство культуры России, возглавленное Евгением Сидоровым, гостеприимно распахнуло двери своих кабинетов для всякого рода авангардистов, постмодернистов, новаторов и прочих «гениев», любящих получать, но не умеющих давать.

Работая вместе со скульптором Вячеславом Клыковым над созданием Международного фонда славянской культуры и письменности, присоветовал я ему постараться получить дворянский особняк XIX века в Черниговском переулке для размещения в нём столь нужной организации. Но шустрые художники-реформаторы сумели тем временем заполучить бумаги на владение этим особняком, где они собирались разместить некое подобие центра современного искусства. Там наверняка нашли бы приют будущие «мастера» рубить иконы в Манеже, поругатели православия с «сахаровской» выставки «Осторожно, религия!», человеко-собаки, посадившие кур гадить на чучело Льва Толстого, экскрементаторы и гениталисты нынешних швыдковских биеннале. Предчувствуя такое развитие событий, попросил я Федора Поленова, возглавлявшего Комиссию по культуре Верховного Совета Российской Федерации, устроить нам с Клыковым встречу с Русланом Хасбулатовым. К чести последнего, он отнёсся к обоснованным пожеланиям сочувственно и по-деловому. Не послушал он и зашедшего в кабинет одного из ельцинских приближенных, руководителя самоназначенной российской интеллигенции, Филатова. Не стесняясь нашим присутствием, намекнул тот Хасбулатову на связь Клыкова с патриотической оппозицией и на мой «красно-коричневый окрас». Будучи не знаком с ловким придворным, поинтересовался я у него, не является ли он последователем розенберговского расового учения.

Удивительно, но мы тогда вышли победителями. До октября 1993-го оставался целый год, и «филатовы» ещё побаивались неблагоприятного для них поворота политического кормила.

Триумф попсы

Расстрел среди бела дня, проведённый в 1993 году командой Ельцина, стал апогеем катастрофы. Сотни погибших призывают нас всегда помнить, кто принёс меч в родной дом, и не забывать имена увенчанных академическими титулами, званиями «народных артистов», лауреатов Ленинских и Государственных премий, умолявших пьяного хозяина применить силу, пролить кровь и кричавших: «Задавите гадину!», «Бейте их шандалами по голове!» А в это время завёрнутые в целлофановые пакеты тела сплавляли по многое повидавшей реке Москве к кремационным печам.

Не буду перечислять имена забывших о милости, которой достойны даже падшие. Они навсегда обесславили себя, расписавшись под печально знаменитым «посланием сорока». Бог им судья…

Массовая развлекаловка, которую сами деятели шоу-бизнеса справедливо именуют попсой, стала доминантой культурного повседневья. Русский композитор Валерий Гаврилин лет тридцать назад, когда эстрадная продукция строго дозировалась, с горечью произнёс: «Чем хуже дела в стране, тем больше юмора в телевизоре». Что бы он сказал теперь, увидев пугачёвские «рождественские колядки» или сонм бездарностей под руководством шоу-барина с фамилией Крутой.

…Только желанием ещё раз опозорить лицо нынешней власти можно объяснить провозглашение первым (!) лауреатом премии президента России в области литературы смехача Жванецкого.

Забыв грибоедовские слова: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», — деятели культуры, уверяя особо доверчивых, будто не прогибались они перед «коммуняками», покорно легли под рыночных хозяев, готовыми поделиться с прислугой. Артисты, музыканты и певцы ринулись открывать рестораны, магазины, торговать нефтью или чем-нибудь подешевле. Представляю, как в душе посмеивались они над Станиславским, Кторовым, Ливановым, Шостаковичем или Прокофьевым, занимавшимися одним лишь творчеством.

#comm#А с какой готовностью, облачившись в тоги «бессмертных гениев», объединились творцы и провозвестники прекрасного вокруг Березовского и его кассирши мадам Богуславской, раньше секретарившей в Комитете по Ленинским и Государственным премиям.#/comm#

«Триумфом» окрестили «бессмертные» березовскую премию. За одно только мне хочется поблагодарить «триумфаторов» от всей души. Они сразу же дали понять, что не допустят к воровской кормушке людей, борющихся за сохранение русских культурных традиций. Разве можно представить получающими эту более чем сомнительную подачку Вадима Кожинова, Татьяну Глушкову, Александра Панарина, Дмитрия Балашова, Владимира Богомолова или Александра Солженицына?

Шатания и шараханье после 1917 года Мейерхольда, Малевича и им подобных были сладкими ягодками по сравнению с тем, что творят нынешние псевдопоследователи революционных экспериментаторов. Куда основоположникам подлинного авангарда, получившим образование в царских гимназиях и университетах, до всякого рода фокиных, ширинкиных, розовских, житинкиных и виктюков, учившихся в заведениях с обязательными курсами истории КПСС да истматов с диаматами. Эти «поставангардисты» препарируют классику в особо извращённой форме.

#comm#Сколько «Ревизоров», «Мёртвых душ», «Чаек», «Вишнёвых садов», «Гроз» и «Карениных» они осквернили, заставив героев материться, заниматься сексом, плеваться в зрительный зал. #/comm#

Действие пьес они переносят в наши дни: Чичикова превращают в олигарха, а Хлестаков ревизует у них тюменские нефтескважины. Главная цель – посмеяться над народом, наделив его своими же пороками; исказить историю и помочь «этой стране» скорее оказаться на дне.

Огромные ушаты грязи вылили в родник русской истории и культуры два верных попутчика «гарвардских мальчиков» – Парфёнов и Лунгин. Первый восторженно продолжает многосерийное путешествие попрыгунчика по дорогам нашей истории, начавшееся в дни пушкинского юбилея. После его «череповецких пошлостей» обидно становится за героев обороны Севастополя, о которых даже противники отзывались в превосходной степени. «Война в Крыму, всё в дыму», — ёрничает мелкий предатель, недоговорённой грязной прибауткой оскорбляя память императора, полководцев, воинов и писателей. На фоне трагических картин Севастопольского сражения Парфёнов ведёт себя столь же развязно, как и в кадрах дорогого по форме и дешёвенького по сути фильма о Познере – кумире и учителе…

Впечатление от лунгинского «Дела о мёртвых душах» сопоставимо разве что с грязцой его же скабрёзных киноподелок о нынешней России. Вот как оценил труды Фокина и Лунгина писатель Игорь Золотусский, отвечая на вопрос ошарашенного антигоголевскими зрелищами журналиста: «Эти господа позволяют себе гадить на людях, осквернять святыни, а признаки элементарного приличия им чужды». Вместе с блистательным знатоком творчества Гоголя вот уже который год боремся мы за открытие единственного в России музея великого творца, чей двухсотлетний юбилей не за горами. Лунгины же и фокины, морально и физически поддержанные швыдковскими ведомствами, вносят весомый вклад в поругание самой памяти писателя, «смеявшегося сквозь слёзы».

* * *

Мне, состоящему многие годы в президиуме Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, всё чаще приходят запросы о правомочности тотального воздвижения разнообразных скульптурных групп во всех уголках нашей Родины. Время на дворе стоит революционное, и тут уж без монументальной пропаганды не обойтись. Вспомните, какое значение придавал ей вождь первого в мире государства рабочих и крестьян. Дымились пожары гражданской войны, голод уничтожал сотни тысяч людей, а скульпторы наспех мастерили идолы рукотворные знаменитым революционерам, социально близким писателям, философам, учёным. Даже персонажей церковной истории не забыли, только вот вместо намеченного изваяния Андрея Рублёва трижды увековечили более понятного революционерам Иуду Искариота.

Хозяева нынешней жизни, отмечая сомнительные успехи, стараются как можно быстрее запечатлеть в камне и бронзе своих кумиров и подельников, забыв о специальном параграфе, узаконенном ЮНЕСКО, не рекомендующим устанавливать памятники деятелям культуры раньше, чем через пятьдесят лет после их смерти. 

«Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черёд», — слова юной Марины Цветаевой оказались пророческими; творчество её вошло в классику русской литературы наряду с шедеврами Гумилёва, Пастернака, Ахматовой, Мандельштама. Но, увы, не им ставят памятники нынешние культуртрегеры. Забыты швыдкими Станиславский, Шостакович, Платонов, Прокофьев. Тютчев в столице отмечен лишь скромным бюстом во дворе родовой усадьбы. Зато «украсили» Москву шемякинскими изваяниями человеческих пороков, словно в насмешку помещёнными по соседству с Третьяковской галереей и памятником Репину. Благодарный новым хозяевам Шемякин-американец торопится увековечить память образованца Собчака. Его заокеанский «земляк» Эрнст Неизвестный предлагает в древнем Угличе, рядом с шедеврами древнерусской архитектуры, установить «Памятник водке».

Впрочем, «наследника Микельанджело» не волнуют наши насущные проблемы. Тем более, что прецедент имеется: болванчики в честь певца российского алкоголизма Ерофеева уже установлены на трассе Москва-Петушки. Виктор Астафьев, сам в молодые годы отнюдь не равнодушный к рюмке, диву давался, видя прославление сошедшего с круга писателя. А ещё один полуамериканец – Евтушенко – договорился до того, что «Венечка» пребывает в одном пантеоне с Гоголем…

В дореволюционной России наиболее значимые памятники ставили на собиравшиеся народом пожертвования. Дарители вместе со знатоками выбирали лучший проект и наиболее полюбившегося скульптора. Монументы возводили с большими временными интервалами, помня о значимости и важности события. Поэтому и остались знаковыми на века «Медный всадник», «Минин и Пожарский», опекушинский Пушкин, микешенское «Тысячелетие России» в Новгороде. Не апологет я тоталитарно-застойных времён, выпавших на нашу долю, но не могу не признать, что всесильный Вучетич, обладавший неограниченной властью, сработал всего три монументальных произведения: великолепный памятник Воину-освободителю в берлинском Трептов-парке, «железного Феликса» и «Родину-мать» в Сталинграде. Поучиться бы нынешним ваятелям такой сдержанности у «хозяина всея советской скульптуры»!

Кто в чаду нынешней монументальной пропаганды зрит в исторические корни? Разве подумал скульптор А.Рукавишников, сажая в неприличную позу перед Государственной библиотекой своего Достоевского, как скромный до болезненности писатель отнёсся бы к идее быть дважды увековеченным, причём в первый раз блестящим меркурьевским творением, в Москве, где он родился и совсем недолго жил? А что бы сказал Булгаков по поводу уничтожения Патриарших прудов несуразным «примусом» того же автора? Спасибо здешним старожилам, которые легли под колёса самосвалов и не дали надругаться над заповедным местом.

С поражающей вседозволенностью спешат окультуренные демократы отблагодарить Сахарова, Бродского или Окуджаву, отливая бронзовых уродцев в их честь. «Откуда вдруг взялся китчевый памятник Окуджаве на Старом Арбате? Люблю его песни, но почему он опередил потомственного арбатца Андрея Белого, Марину Цветаеву, многих выдающихся литераторов-москвичей? Рискну предположить, что дело отнюдь не в его творчестве. Отчасти он удостоился такого поспешного увековечения за свою горячую поддержку расстрела Верховного Совета Белого дома 4 октября 1993 года и прочих ельцинских авантюр». Это сказано на страницах газеты «Труд» поэтом Юрием Кублановским, а не каким-нибудь оппозиционным писателем, загнанным в маргинальную резервацию. На фоне такой сервильности выглядит чудовищным четырёхлетнее противостояние питерских «культурных хозяев» во главе с директором Русского музея Гусевым, всеми силами мешающих увековечить память великого музейного деятеля – В.Пушкарёва, в течение почти тридцати лет руководившего этим музеем, во времена отнюдь не лёгкие для людей с его образом мысли. Несмотря на препоны, которые ставили перед «директором номер один» сначала диктаторский сталинский, а потом застойный толстиковско-романовский режимы, он сумел пополнить музейные фонды 120 тысячами редчайших экспонатов.

Четыре года самые уважаемые художники, музейщики, писатели, академики во главе с министром культуры А.Соколовым осаждают просьбами об установлении мемориальной доски В.Пушкарёву губернатора Санкт-Петербурга Матвиенко. Последним пытался достучаться до женского губернаторского сердца Президент Российского фонда культуры Н.Михалков. Он написал: «В плеяде знаменитых людей, прославивших Санкт-Петербург в ХХ веке, имя В.Пушкарёва стоит рядом с именами Д.Шостаковича, А.Ахматовой, Н.Черкасова, Е.Мравинского, К.Сергеева, Ж.Алфёрова, Г.Товстоногова».

Но не вызвало должного трепета у забывших о своём предшественнике и кормильце нуворишей и это дорогого стоящее сравнение.

Савва Ямщиков, заслуженный деятель искусств России. Специально для Столетия

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s