Русский филолог академик Олег Трубачёв

Ключ к русской душе

Памяти академика Олега Николаевича Трубачёва (1930 –2002)

Ключ к русской душе

25 октября в Международном фонде славянской письменности и культуры прошло торжественное заседание, посвящённое 85-летию со дня рождения академика РАН О.Н. Трубачёва. Он, пожалуй, самый крупный русский славист ХХ в. Трубачёву принадлежит ведущая роль в возрождении в нашей стране славянской этимологии и развитии того направления, которое связано с исследованием лингвогенеза, духовной и материальной культуры славян по данным языка.

В своих научных трудах он неизменно сохранял верность историческому языкознанию и обозначал важность исторического подхода для исследования языковых проблем. Именно О.Н. Трубачёв предпринял в начале 1960-х гг. разработку концепции «Этимологического словаря славянских языков», в задачи которого входили реконструкция и этимологизация праславянского лексического фонда. Работу над словарем он начал уже будучи научным сотрудником Института русского языка АН СССР. Проект Трубачёва был новым словом в отечественной филологической науке и, разумеется, его благосклонно принял директор института, выдающийся русист академик В.В. Виноградов, имя которого в настоящее время и носит Институт русского языка РАН. Этот словарь стал делом жизни академика Трубачёва, он увлеченно работал над ним, а в институте специально создали сектор этимологии и ономастики, которым руководил Олег Николаевич до своей кончины. Вспоминая о начале работы над славянским словарем, профессор С.Б. Бернштейн, научный руководитель Трубачёва по аспирантуре, отмечал, в частности, следующее: «На основе коллективно составленной картотеки весь текст словаря пишет Трубачёв. Этим объясняется однородность всех элементов словаря, его цельность, единство в подаче материала и его семантического и словообразовательного анализа. Такого единства нет в польском этимологическом словаре, выходящем под общей редакцией Ф. Славского. <…> Под руководством Трубачёва работать трудно, ибо он требует полной отдачи сил, чёткой организации труда, точного выполнения всех планов. Это, однако, никогда не вызывает нареканий или обид, так как к самому себе он относится ещё строже. Во многих отношениях Олег Николаевич может служить примером». Первые 13 томов (первый том увидел свет в 1974 г.) были написаны самим автором проекта, далее в работу включились и другие сотрудники сектора. Этот труд О.Н. Трубачёва был отмечен золотой медалью В.И. Даля в 1995 г. В настоящее время словарь продолжает выходить, на сегодняшний день издано уже 39 томов.

Академик Трубачёв, по сути, создал московскую этимологическую школу.

По его инициативе у нас в стране стал издаваться первый в науке специализированный периодический сборник «Этимология», посвящённый вопросам славянской и индоевропейской этимологии. Под руководством Трубачёва в Москве в 1967 г. был проведён первый в мире симпозиум по проблемам этимологии.

Научное наследие этого великого ученого достаточно обширное, не станем перечислять все его монографии, статьи, выступления в специальных филологических изданиях, на страницах газет и журналов — это попросту невозможно. Но о двух его фундаментальных трудах позволим себе лишь напомнить: это «Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования», где ученый развивал свою гипотезу дунайской прародины славян (первое издание 1991 г., второе исправленное и дополненное 2002 г. вышло посмертно. В 2001 г. Президиум РАН присудил академику О.Н. Трубачёву премию им. А.С. Пушкина за этот труд), и, конечно же, уникальное, новаторское исследование «Indoarica в Северном Причерноморье» (1999 г.). Тиражи этих книг невелики, однако, они, к счастью, размещены в международной информационной сети. А полная библиография трудов О.Н. Трубачёва вышла в издательстве «Наука» в 2003 г.: «Олег Николаевич Трубачёв. Научная деятельность. Хронологический указатель трудов».

Итак, собрание памяти академика О.Н. Трубачеёа открыл протоиерей Димитрий Лин, клирик храма святителя Николая Мирликийского на Трех Горах. «Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему Олегу и сотвори ему вечную память», — нараспев произнес священник, и слова молитвы тихо разлились по залу: пели все, с благоговением, как поют в наших церквах. О. Димитрий Лин имеет техническое и богословское образование. В своем кратком слове он вспомнил, как еще в пору обучения в МЭИ ему в руки попал «Этимологический словарь русского языка» М. Фасмера, которым он зачитывался, однако, тогда даже не полюбопытствовал, кто же перевел сей труд с немецкого на русский язык, и, по его признанию, только недавно узнал, что эту сложную задачу выполнил О. Н. Трубачёв.

Собрание приветствовали заместитель директора Славянского фонда Л.Ю. Редкий, президент Фонда академика РАН О.Н. Трубачёва профессор Г.А. Богатова.

Затем состоялась камерная, но достаточно насыщенная по проблематике, научная конференция, организованная в основном силами сотрудников Института русского языка, вел заседание ученик и последователь О.Н. Трубачёва, сегодня один из ведущих этимологов профессор А.К. Шапошников.

Первым прозвучал доклад профессора Ж.Ж. Варбот, заведующей отделом этимологии и ономастики ИРЯ РАН, — «Золотой век русской, славянской и западноевропейской этимологии». Она, в частности, отметила, что О.Н. Трубачёв пришёл в науку в середине 50-х гг. ХХ в., тогда он служил в Институте славяноведения и балканистики АН СССР. Это было время подъема науки в целом в нашей стране, расцвета гуманитарных исследований, особенно же славистики. В 1958 г. в Москве состоялся IV Международный съезд славистов, в котором О.Н. Трубачёв уже принимал участие (напомним, что первый славистический форум прошёл в 1929 г. в Праге, затем — второй в 1934 г. в Варшаве, а в 1939 г. в Белграде состоялся последний перед войной съезд ученых-славистов). С большим воодушевлением Олег Николаевич всегда вспоминал то время — тут и молодость, и кипучая работа по подготовке к съезду, и встреча с выдающимися зарубежными учеными (именно на этом съезде Трубачёв встретился с М. Фасмером, «Этимологический словарь русского языка» которого впоследствии перевел на русский язык с изрядными дополнениями; первое издание 1964-1973 гг.), и стремление скорее проявить себя в науке, время горячих споров по самым разным вопросам славяноведения…

Несомненный исследовательский талант, огромная работоспособность, знание к тому времени уже всех славянских и многих западноевропейских языков, широкая образованность, пронзительная интуиция любознательного следопыта, некий даже азарт, столь свойственный молодым годам, — всё это приметы облика Трубачёва тех лет.

Впрочем, они сохранились до конца жизни, и с приобретением опыта стали, что ли, несколько «увесистее».

Доклад лингвиста К.Л. Борисова (Великобритания) «Опыт создания словаря родственных слов Русского и Санскрита» вызвал живейший интерес у многих слушателей. Вообще, сравнительное языкознание приносит иногда удивительные, порой неожиданные плоды, помогает свершать смелые открытия. Ученый собрал свыше тысячи родственных (однокоренных) лексем обоих языков, что, несомненно, подтверждает общий генезис этих языков, а в далеком-далеком прошлом, вероятно, свидетельствует и о гомогенности, едином родовом происхождении индоарийского и славяно-русского этносов. Еще В.Я. Брюсов в стихотворении «Старый вопрос» (1914 г.) заметил, что русская речь «поет созвучно с напевом санскрита»!

А О.Н. Трубачёв в своём исследовании «Indoarica…» сделал следующее любопытное наблюдение: «…здесь, на этих просторах земли к северу от Черного моря, которые в старину звались южнорусскими степями, кипела жизнь, складывались формы межплеменного общения и свои традиции наименований. Еще эти степи называют скифскими и сарматскими, но их этническое прошлое было богаче. В VI в. на этих берегах упоминается народ рос, а также росомоны, с которыми (а также с роксоланами) пытался связать нашу Русь не кто иной, как Ломоносов. <…>

В уже упомянутом рос (VI в.) отражено, возможно, индоарийское (праиндийское) рукш, или его диалектный, народный вариант русс. Итальянские старые карты знают на берегу западного Крыма название Россатар, которое мы читаем с помощью древнеиндийских данных как “Белый берег”. Как эквивалент ему — древнерусское Белобережье — известно по соседству, в устье Днепра. Предки индийцев на юге [современной] Украины! Не слишком ли сильное допущение? — риторически вопрошал учёный и тут же отвечал: — Нет, не слишком, потому что наши (славянские, иранские, индийские) общие предки когда-то жили именно где-то здесь. В общих чертах это известно давно. Но науке нужны новые факты…».

Ведущий научный сотрудник ИРЯ РАН М.И. Чернышева, работающая над созданием Словаря русского языка XI-XVII вв., рассказала о новых возможностях жанра в историческом словаре русского языка. Речь шла о расширении словарных статей, внесения туда дополнительных помет и проч., доклад подкреплялся конкретными примерами.

Сообщение В.Б. Силиной, ведущего научного сотрудника ИРЯ РАН «Берестяные грамоты — заметки лексикографа и этимолога на полях книги», в частности, касалось исследований берестяных грамот академиком Трубачёвым. Рассуждая о принадлежности новгородского говора именно русскому языку, Трубачёв доказывал это положение следующим образом: «Известна, например, старая гипотеза об особом, западнославянском, происхождении северновеликорусов Великого Новгорода… [она основана] на том, в частности, что в новгородских говорах имеются черты сходства с языками западных славян… Особенно ярко обнаружились эти старые черты в древненовгородских грамотах на бересте… [однако ученый полагал, что это не дает основания считать носителей древнего новгородского говора пришельцами из области западных славян]. Усматривать тут лишь усвоение чужеродного элемента, значит недооценивать единство собственного сложного целого, каким является ареал русского языка. <…>

Древнерусская языковая область была огромна и тысячу лет назад, но все обычные закономерности проявились и в ней. Новообразования языка при этом, как правило, выступают в центре ареала, тогда как уцелевшие древности, архаизмы естественно оседают и сохраняются на его окраинах, перифериях.

Новгородская земля была одной из периферий Древней Руси, на то время, быть может, — самой дальней. <…> … не впадая в профессиональные преувеличения, мы не станем вести древних новгородцев от западнославянских лехитов, да и общие архаизмы в языке у тех и у других с научной точки зрения не могут служить для этого достаточным резоном, каким в случае совместных языковых переживаний могли бы быть только общие новообразования. А таковых как раз не имеется, и это показательно. <…> Древняя обособленность новгородского диалекта не мешает нам видеть в нем исконный (а не приращенный!) член русского языкового организма, а те, кто из этой особенности спешат сделать вывод о гетерогенности компонентов восточнославянского языкового единства… просто не дают себе труда понять сложный изначально диалектный характер этого единства и не утруждают себя также соблюдением правил науки — лингвистической географии. У таких теоретиков выходит, что все своеобразие — заемное: “в результате языковой ассимиляции аборигенов”».

В своём небольшом слове памяти О.Н. Трубачёва «Где сокровище ваше — там и сердце ваше» автор данной статьи напомнила о работе Трубачёва над переводом «Этимологического словаря русского языка» М. Фасмера и над «Этимологическим словарем славянских языков», рассказала о научно-популярной публицистике ученого, его общественном служении. В заключение я отметила, что академик Трубачёв много исследовал родную русскую языковую стихию. «”Где сокровище ваше — там и сердце ваше”, — мудрые в простоте своей слова Н.С. Лескова (кстати, одного из самых любимых писателей Трубачёва). Собственно, это парафраз евангельских слов апостола Матфея («Идеже бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше» 6, 21). А сокровище наше, — подчеркнула докладчик, — в нашем великом и могучем языке русском, в нем и ключ-разгадка к “загадочной” русской душе. Много потрудился академик О.Н. Трубачёв, чтоб повернуть этот таинственный ключик и раскрыть русскому человеку бездонный кладезь народного богатства — родной язык, где не одно тысячелетие пульсирует богоносное русское сердце».

Малороссийский писатель О.П. Кадочников поделился своими мыслями о перспективах развития славистики. В целом, как следовало из его выступления, несмотря на сегодняшние сложности и нестроения в славянском мире, он разделяет оптимистический взгляд на дальнейшее движение этой историко-филологической ветви гуманитарной науки.

Летопись славянства порядочно искажена, исполнена трагических событий, особенно в ХХ ст., и все же племя наше обладает жизненной силой, и если теперь славяне искусственно разобщены не без помощи темных сил, то, как знать, что будет завтра? Ведь история продолжается. Невольно приходят на память слова поэта:

Да, так, мы – славяне! Иным
Доныне ль наш род ненавистен?
Легендой ли кажутся им
Слова исторических истин?
(В. Брюсов)

Не раз на протяжении своего бытия, подобно птице Феникс, славянство поднималось из пепла и вновь продолжало свои созидательные, творческие труды, не раз заслоняло собой утомленную Европу от погибели, и сегодня, под неимоверным натиском мировой закулисы, славяне отчаянно стремятся противостоять злу.

Но, как говорит народная пословица, — «Без Бога не до порога»! «Не бывайте преложни ко иному ярму, якоже невернии. Кое бо причастие правде к беззаконию; или кое общение свету ко тьме; Кое же согласие Христови с велиаром; или кая часть верну с неверным; Или кое сложение церкви Божией со идолы; Вы бо есте церкви Бога жива, якоже рече Бог: яко вселюся в них, и похожду, и буду им Бог: и тии будут мне людие. Темже изыдите от среды их и отлучитеся, глаголет Господь: и нечистоте не прикасайтеся: и Аз приму вы. И буду вам во Отца, и вы будете Мне в сыны и дщери, глаголет Господь Вседержитель» (2 Кор. 6, 14-18). Эти слова апостола Павла должны быть нам непреложным заветом, ибо племя славянское от начал исполнено Светом.

Л.Ю. Астахина, ст. научный сотрудник ИРЯ РАН рассказала о «Сталинградском дневнике Олега Трубачёва». О.Н. Трубачёв, уроженец Сталинграда, в 12-летнем возрасте стал свидетелем начала великой решающей битвы на Волге. Лишь через несколько недель после начала бомбежек города семья Трубачёвых сумела выехать буквально с поля боя.

Но и уйти было не так-то просто (на лодке они пробирались на противоположный берег Волги): «Высокие всплески от падающих в воду бомб и снарядов поднимались внезапно вокруг парома и недалеко от моторки, осыпая всё водными брызгами, — писал юный Олег. — Сталинград весь был закрыт полосой огненно-жёлтого дыма… Высокий Мамаев курган, господствующий над городом, был окутан дымом и огнём взрывов. То и дело к нему взмывали жёлто-красные клубы дыма и пыли — это стреляли “катюши”. Множество серых низких военных катеров мчались мимо, содрогаясь от залпов орудий и пулемётного треска, а высоко вверху шёл ожесточённый бой множества самолётов, носившихся с рёвом то совсем низко, то взмывая вверх… <…> Моторка стала медленно заворачивать к выступавшей из воды песчаной косе, и на мгновение, как только показался в окнах берег Сталинграда, я увидел пылавшее здание Дворца пионеров… <…> Сотрясающие взрывы зачастили, и над морем бушующего пламени подымались клубы дыма… Самолёты продолжали делать заходы и пикировать, и видно было, как чёрными точками устремлялись вниз бомбы и вновь взмывали вихри взрывов. <…> Мы сошли на берег… Веяло жарким ветром, несшим дым со стороны Сталинграда. …началась канонада. Разрывы быстро лепились на небе. <…> Оглянувшись, увидели охваченный дымом и пламенем родной город, и я сразу почувствовал, как дороги были те годы, которые я провёл в Сталинграде…». Так заканчивается этот документ эпохи военного лихолетья, совсем по-взрослому написанный подростком.

Удивительно зрелая мысль дышит со страниц «Блокнота сталинградца», а соприкосновение с любым текстом, написанным Трубачёвым, — это ещё и погружение в стихию родной речи, встреча с «великим и могучим» языком русским, служению которому отдана светлая душа этого светлого человека.

Дар слова поднесён был ему с отроческих лет, особенно понимаешь это, листая страницы сталинградского дневника…

Краткий итог конференции подвёл председатель профессор А.К. Шапошников, в частности, он поблагодарил всех докладчиков за труд, за интересные выступления, за бережное отношение к наследию академика О.Н. Трубачёва.

В настоящее время готовится к установке в Москве мемориальная доска академику О.Н. Трубачёву, выполненная учеником В.М. Клыкова, — выдающегося русского скульптора, родолюба Отечества и славянства, президента Международного фонда славянской письменности и культуры (1992–2006), — Сергеем Геннадиевичем Полегаевым. Нынешнее руководство фонда: президент А.Н. Крутов и генеральный директор А.В. Бочкарев посчитали своим долгом осуществить создание сего памятного знака и выступили в качестве попечителей этого проекта. Напомним, что академик О. Н. Трубачёв на протяжении многих лет состоял членом Совета и Правления Славянского фонда.

После небольшого перерыва в белом зале старинного особняка (XVII–XIX вв.), последним владельцем которого был купец первой гильдии А.А. Дурилин (а с 1914 по 1917 гг. дом арендовался под гимназию Ведомством вдовствующей императрицы Марии Федоровны, с 1992 г. в нем располагается Славянский культурный центр), зазвучал «героический бас» Владимира Тверского. Замечательна сама личность этого певца. Уроженец Белой Руси, он окончил переводческий факультет Минского государственного института иностранных языков, затем Харьковский институт искусств по специальности «сольное академическое пение» с квалификацией — оперный и концертно-камерный певец. Русская классика стала основой репертуара сольных концертов В. Тверского. Певец чудесно исполняет и народные песни, и русские романсы, и оперные арии. Много гастролирует по России, несколько лет провел в Австрии, выступая с концертами русского репертуара, где обрел широкую известность… Он — частый гость в Международном фонде славянской письменности и культуры, охотно дает благотворительные концерты.

Вот и 25 октября торжественное мемориальное заседание в честь академика О.Н. Трубачёва завершилось изумительным пением Владимира Тверского. Его героический бас, несколько напоминающий голос Ф.И. Шаляпина, разливался подобно могучему течению славянского Дуная, — словно выходила из берегов великая река, — и заполнял собою все пространство старинного дома в Черниговском переулке. Звучали русские народные песни («Ямщик не гони лошадей», «Вдоль по Питерской»…), старинные романсы, несколько романсов на стихи Н. Рубцова, сочинения самого певца, ведь он еще и талантливый композитор. Тверской поет столь естественно и выразительно, артистично, что перед взором публики как будто являются сами герои исполняемых им музыкальных пьес.

Участники нынешнего собрания расходились под большим впечатлением от дивного пения. Надо сказать, что Владимир Тверской не просто исполняет репертуар, но во время своих сольных концертов еще и доверительно, — что, конечно же, подкупает,— беседует с публикой, невольно рассказывая о композиторах и поэтах, их сочинениях, и о себе, о своих соратниках, друзьях, учителях…

С большим теплом вспоминал он на этом концерте незабвенного Бориса Тимофеевича Штоколова, с которым дружил и в память о котором исполнил любимый романс певца «Гори, гори, моя звезда», исполнил по-штоколовски.

За роялем изящно музицировала пианистка Ольга Ефремова.

Одним словом, день памяти академика О.Н. Трубачёва удался на славу. Люди уходили с просветленными лицами, в добром расположении духа. Все участники собрания выражают глубокую благодарность организаторам этого светлого мероприятия, Фонду славянской письменности и культуры, Институту русского языка им. академика В.В. Виноградова РАН. Спасибо. 

Наталья Масленникова

«Жизнь серьезно испытывает нас…»

Почему замалчиваются труды великого русского филолога, академика О.Н. Трубачёва (1930-2002)

Простота и скромность, доброта и порядочность, «вещий дух и добрый смысл», взвешенное национальное самосознание, «высокое служение славянам» вообще и своему Отечеству, в частности, бескорыстное отстаивание Истины и «поиск абсолютного добра» — таковы, пожалуй, важнейшие черты личности учёного. Недавно, 23 октября, ему исполнилось бы 80 лет.

Широта его исследовательских интересов поражает. Какой бы области гуманитарных наук он ни касался, везде мысль его оказывалась новой, часто неожиданно-остроумной, пронзительной, своеобычной; независимость суждений, тонкая интуиция, блестящий литературный и полемический дар — всё это приметы трубачёвского стиля. И всё же этимология стала главным предметом его научных изысканий.

Знание более чем 50-ти языков, в том числе древних, «мёртвых» стало тем необходимым инструментом, «саблей вострою», который помогал безошибочно добираться до самой сути слова, делать поразительные научные открытия в области славянских и индоевропейских древностей, этногенеза славян, русской культуры.

Как-то, касаясь специфики работы лексикографа, Трубачёв заметил: «Мы по-прежнему представляем себе слишком схематично и неизбежно упрощенно, скажем, те же древние славяно-иранские отношения как отношения двух монолитов, здесь найдется работа и для этимологии, и для лингвистической географии. Золото скифов поныне лежит в земле. Другие народы давно населяют эту землю, но до сих пор называют они реки юга… России этимологически скифскими, сарматскими, аланско-осетинскими именами. Скифский мир с его языком и культурой не исчез без следа, он растворился и ушел в нас, живущих и населяющих эти обширные пространства. Это — часть нашего самосознания, часть нас самих. Я не стану цитировать Блока, скажу лишь, что нет дела почетнее и труднее, чем дело раскрытия истоков, питающих наше самосознание… В этом — глубинный смысл этимологии — “науки об истинном”».

Действительно, судьба слова, его происхождение распахивают перед нами глубинные тайны народного домостроительства; и, безусловно, язык есть самый правдивый источник и свидетель истории народа, и как просто эта истина выражена в известных строках А.А. Ахматовой:

Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор — к смерти все готово.
Всего прочнее на земле печаль,
И долговечней — царственное слово.

Отстаивая теорию Дунайской прародины славян (о чём ещё в нач. 19 в. размышляли и В. Копитар, и П-Й. Шафарик) в фундаментальном исследовании «Этногенез и культура древнейших славян» (которое явилось обобщением серии журнальных публикаций под названием «Языкознание и этногенез славян»), учёный, в частности, писал: «Этимологические разыскания выдвигают на первый план центральноевропейские связи славян (преимущественно с древними италийцами), причём балты оставались длительное время в стороне. Лишь после миграции балтов и славян намечается их сближение, приводящее к позднейшему соседству. Уязвимы выдвинутые в последнее время теории балтоцентристской ориентации всего индоевропейского комплекса Европы; более вероятна относительная периферийность балтийского. Постепенно становится ясным, что славянская проблематика в гораздо большей степени является продолжением индоевропейской, чем принято было думать; для проблемы славянской прародины весьма существенны указания на связь древнеиндоевропейского ареала также с дунайским регионом».

Трубачев подверг существенному пересмотру, казалось бы, уже устоявшиеся взгляды на формирование языка и культуры древнейших славян, проблемы славянского этногенеза и прародины славян; выдвинул свою концепцию, углубляющую хронологию образования праславянского языка и этноса.

Пронзительно уловил смысл трубачёвского делания поэт Юрий Лощиц. Его стихотворение «Невод» (2000 г., к 70-летию Олега Николаевича), написанное в форме монолога мысли учёного заканчивается такими словами:

Закину я невод,
шелковые сети
до неба,
до недра,
до дна и до выси,
до самой до сути —
до Божией мысли.

Сокровенный замысел Творца о человеке незримо и промыслительно влиял на судьбу филолога. С младых ногтей проявилась у него неодолимая тяга к языкам, к чтению: он самостоятельно выучил немецкий, польский, затем английский, французский… Учил упорно, целеустремлённо — усваивал легко, воистину то было апостольское призвание, и стал он разуметь всякую речь человеков. Ещё в студенческие годы будущий академик увлекся сравнительным языкознанием, тогда-то у него и возникла идея полной, насколько это возможно, реконструкции праславянского лексического фонда. Задуманный Трубачевым «Этимологический словарь славянских языков» (выходит с 1974 г., на сегодняшний день издано 35 тт.) стал новым явлением в отечественной и мировой славистике.

Академик В. Н. Топоров замечательно точно охарактеризовал исследовательскую работу О.Н. Трубачёва: «Геродота греки называли “отцом истории”… В этом смысле и Олега Николаевича Трубачёва смело можно было бы назвать “отцом русской этимологии” в её предельно полном виде, осуществившим тотальный подход к этой области знания и исследуемому материалу. И именно в этом пространстве и на этом уровне так тесно и органично сплетаются тайны человека и познаваемого им мира явлений, в отношении которого человек и этимолог выступает, по сути дела, как ономатет, не только дающий всему имена, но и познающий самого себя в зеркале имён. По ступеням этого познания нас ведёт великий проводник Олег Николаевич Трубачёв». По существу, Олег Николаевич создал Московскую этимологическую школу, он произвёл настоящий переворот в понимании задач этимологии, сформулировал её исторические принципы. Колоссальная эрудиция выдающегося учёного-лингвиста позволяла ему как бы снимать «одёжки», то есть различные наслоения времени, со слова и вскрывать его изначальное значение, но не только — ибо поиск истоков всегда заставлял рассматривать слово как важнейшую единицу той культуры, в рамках которой оно жило.

Поразительно, но, реконструируя языковые реликты, Трубачев умел оплотнить их, сделать видимыми, почти осязаемыми; а потому путешествия в глубины истории под водительством Трубачёва более чем увлекательны.

Этимологические изыскания учёного стали фундаментом современной науки о происхождении слов. Долгие годы (1961-2002) он был заведующим Отделом (до 1986 г. — Сектор) этимологии и ономастики в Институте русского языка им. академика В. В. Виноградова РАН, с 1966 по 1982 гг. служил заместителем директора Института русского языка; с 1963 г. начал издавать ежегодник «Этимология», являлся главным редактором журнала «Вопросы языкознания», возглавлял Национальный комитет славистов России (1996-2002).

«Высокое служение славянам» Олег Николаевич осуществлял и на поприще научно-просветительском. Он выступал с лекциями в лексикографическом семинаре «Славянский мир» (руководитель — д. ф. н. Г.А. Богатова), на факультете иностранных языков МГУ (декан — профессор С.Г. Тер-Минасова), охотно принимал участие в «Сергиевских» и «Кирилло-Мефодиевских чтениях» МГУ (руководитель — к. ф. н. Н.В. Масленникова), читал лекции по этимологии и ономастике в Институте русского языка РАН, Московском гос. педагогическом университете, университетах Пскова, Смоленска, Рязани, Твери, Днепропетровска, в ряде университетов Финляндии, ФРГ, США. Начиная с 1984 г. он неоднократно выступал в газете «Правда», тогда имевшей многомиллионный тираж, с научно-популярными статьями по русско-славянской проблематике, в журнале «Дружба народов». Их отличал всегда высокий профессионализм, доходчивость изложения, патриотизм, тактичность, весомая аргументация.

Много откликов он получал от простых русских людей, живо интересовавшихся судьбами русского народа и братьев-славян. Как правило, люди с болью и пониманием реагировали на острые вопросы нашего национального бытия, однако, с известным раздражением и недоверием эти статьи были восприняты либеральной частью академической общественности. Доходило иногда и до откровенных недоразумений, резкого неприятия позиции Трубачёва — уж слишком русским он был, да ещё с искрой Божией! Заслуги Олега Николаевича стремились замалчивать или искажать, увы, продолжается это и поныне. Видно, гениальные прозрения русского учёного, даже оставившего мир земной, всё страшат некоторых граждан.

«Олег Николаевич Трубачёв был великим языковедом ХХ и самого начала XXI века, всемирно признанным этимологом — разведчиком древнейших корней славянской речи, “человеком словаря”, — вспоминал хорошо знавший его поэт Юрий Лощиц. — Но памятен он и долго будет любезен русскому и славянскому читателю также и тем, что, уже став учёным с мировым именем, не замкнулся в академическом коконе, но с энергией возвращенной молодости стал искать пути к самой широкой аудитории. Скорее всего, таким рубежом в его творчестве можно считать 1984 год, когда опубликованная в «Правде» статья «Свидетельствует лингвистика» открыла миллионам читателей Трубачёва-публициста. В итоге учёный оставил нам не только тома монографий, словарей, сотни выступлений в специальных филологических изданиях, но и богатое, несмотря на свою сравнительную компактность, публицистическое наследие. Именно это наследие не в последнюю очередь подсказывает нам, что мы вправе говорить об О.Н. Трубачёве как о великом гражданине России и выдающемся славянофиле наших дней».

Цикл статей Трубачёва «Славяне, язык, история» в 1988 г., а также ряд его монографий выдвигались на соискание Государственной премии СССР в остро дискуссионных условиях; академический синклит отклонил сие предложение. Думается, по одной простой причине.

О.Н. Трубачёв своим весомым искренним словом очень легко пробуждал мысль, заставлял русского человека вспомнить и свою историю, и культуру, великость и величие, пробуждал национальное самосознание и возвращал достоинство истерзанному за вековое унижение народу русскому.

Именно это совсем не нужно «гражданам мира», как не нужно ни французское, ни германское, ни сербское… национальное «я», особенно в русле политики «нового мирового порядка», так называемой. глобализации, одна из целей которой (может быть, важнейшая) — уравнивание человечества, разрушение национальных стереотипов мышления, традиций народов, их верований, обычаев, трансформация особости национальных мировоззрений и нравственных ценностей в некую аморфную «общечеловеческую философию» потребительства, удовольствия и бытового комфорта, создание некоей «общечеловеческой культуры». Очевидное богоборческое начало этого проекта, разумеется, приведёт человечество к уничтожению и, наоборот, лишь отрицание этой тоталитарной модели позволит народам пойти по пути подлинного объединения.

И сегодня за приглашением нас в Европу просматривается тенденция как раз разделения славян и Европы. На это обстоятельство не раз указывал в своих публицистических статьях и выступлениях академик О. Н. Трубачёв. Вот и в эссе «Славяне и Европа» он, среди прочего, замечал: «Как славист-компаративист я имею дело с реконструкцией, при которой очень многое вторичное отпадает. Остаётся, быть может, главное: древнее обитание славян в Европе, близко к её дунайскому центру. То есть то, во что верили и пытались обосновать фактами поколения Шафарика и Палацкого, повторяя мысль последнего о чешском народе: “Мы были до Австрии, мы будем и после Австрии”. Почти столь же постоянно я имею дело с многоликой тенденцией — вытолкнуть славян из Европы. Этим занимались и публицисты от науки, и просто публицисты, а порой и серьёзные учёные. Любопытно, что феномен “выталкивания славян из Европы” временами сменяется, перемежается с демонстративными акциями “вхождения славян, русских в Европу” — то ли при Петре I, при Екатерине ли II, или при нынешних, когда Европу, впопыхах, путают с НАТО. Всему этому сопутствуют терминологические всплески, которые моя наука фиксирует и даже знает им цену… (например, судьба пары терминов “русский” — “российский”, второй из них этнически безликий и потому насаждаемый)».

Проблематика тех статей ученого остаётся весьма актуальной и сегодня, — хотя со времени споров прошло ни много ни мало четверть века! А война против славян, объявленная в европейской печати Марксом и Энгельсом ещё в 1848 г., похоже, идёт полным ходом, Поэтому нелишне напомнить о некоторых важных положениях академика О.Н. Трубачёва.

1. История славян накрепко связана с Европой. Это одна из реальностей жизни и сознания… всех славянских народов. В Европе их предки более одиннадцати веков тому назад приобщились к великой греко-римской культуре. Но в этой же самой Европе они жили значительно раньше.

2. Разгаданное наукой замечательное свойство языка — изменяясь, оставаться самим собой — помогает раздвинуть рамки познаваемой истории. Роль свидетельства языка неоценима и в области изучения прошлого славян.

3. Историческая наука во многом базируется на письменных источниках, но эти источники составлялись людьми своего времени и своих интересов. Римские и греческие источники трактуют о славянах, как правило, руководствуясь корыстными государственными и военными интересами, как правило, не столько о славянах, сколько против славян… когда славян нарекали то “скифами”, то “гуннами”. Кажется ясно, как важно не принимать на веру многое в подобных реляциях. Тем не менее… унаследовали многое удобное из этого античного видения славян, и такие воззрения живут… в серьёзных трудах на Западе (но не только).

4. Если бы мы не обратили должного внимания на данные языка, мы просто не знали бы всей исторической правды, которая состоит в том, что славяне ни в чём особенно не отставали от других современников по родоплеменному строю. В частности, они имели свои древние названия копья, щита и стрелы. Больше того: рассказы древних писателей о пеших славянах, почти не знавших конницы, просто перечёркиваются свидетельствами языкознания о древности славянских названий седла и стремени. А это уже говорит не просто о езде верхом, но о кавалерийских усовершенствованиях, которых Запад долго не знал. При Александре Македонском, Юлии Цезаре и много позже там ездили, сидя “охлюпкой”, как сказал бы Даль.

5. Менандр Протектор включил в своё сочинение речь вождя склавинов (славян), исполненную дерзкого вольнолюбия и обращённую, между прочим, к аварам. …специалисты обратили внимание, что в то время, как славянские учёные обычно цитируют это место, учёные других стран его опускают. Не потому ли, что оно не вставляется в образ покорных славянских масс, неспособных к коллективным действиям, подчинённых аварам и под аварским командованием занявших Балканы? Здесь всё неверно — и исторически, и хронологически, и лингвистически.

6. …например, научный миф о древних славянах, не знавших первоначально якобы ни порядка, ни культурного скотоводства и обязанных в том и другом германцам и аварам-тюркам, хотя и был создан славянским учёным, но — в рамках Австро-Венгерской монархии. Как всё это напоминает более новые “научные” сценарии о хазарском господстве, благоприятном будто бы для развития восточноевропейской торговли, о “культурном вкладе” ордынского владычества на Руси…

7. …общим местом некоторых исторических сочинений оказывается утверждение о культурной отсталости славян… даже об извечной их отсталости. А между тем нельзя не видеть, что, когда недоброжелательный к славянам стратег Псевдо-Маврикий говорит: “Вместо городов у них болота и леса”, то это несовместимо с картиной богатой материальной культуры древних славян, восстановимой, в частности, лингвистически. Достаточно сказать, что у древних и древнейших славян было название города в смысле ограждённого поселения (живые по сей день слова город, град и т. д.), и оно не только праславянское, но и праиндоевропейское.

8. Индоевропейцы — ещё более обширная языковая совокупность, куда входят также и славяне и их языки, входят как самостоятельная ветвь. После того как великий чех Иосиф Добровский ликующе провозгласил ещё в начале XIX века своё: “Славяне есть славяне!”, утекло много воды, и были накоплены горы лингвистических фактов, говорящих о правоте этих слов. Но вопрос хотят закрыть, и на новом, качественно более высоком, уровне науки нас вновь стремятся вернуть к архаической концепции вторичности происхождения славян и их языка от какого-либо другого, “более древнего” языка и народа.

9. Раньше, подражая средневековым авторам, выводили, например, славян от скифов, действительно живших на юге России в древности… Говорили же скифы на иранских наречиях, короче, были предками современных осетин. Но на этом дело не кончилось. С некоторых пор муссируется отношение славянских языков к балтийским, причём с особенным энтузиазмом поднимается не вопрос их близкой связи ввиду данных общений и родства, а специфическая концепция, ставящая опять славян в положение некоего производного, на этот раз от балтов.

10. Нельзя не отметить активность отдельных западных учёных в их стремлении переместить район поисков прародины славян куда-нибудь подальше на восток (в район припятских болот, например). Иногда это похоже на тенденцию “вытолкнуть” славян из древней Европы, если угодно — вместе со всеми остальными индоевропейцами….

В сентябре 1988 г. Всероссийский фонд культуры выступил с инициативой создания многотомной фундаментальной «Русской энциклопедии», председателем Общественно-научного Совета Русской энциклопедии стал член-корреспондент АН СССР Трубачёв. Поначалу проект был принят как будто благосклонно: проводились заседания и круглые столы, председатель Совета РЭ выступал в печати, на телевидении в общественных собраниях; в журнале «Народное образование» была открыта рубрика «Русская энциклопедия. Начало пути»; рядовые граждане буквально заваливали редакции журналов и газет письмами с вопросом: «Когда будет Русская энциклопедия?». Кабинет Трубачёва в Институте русского языка на Волхонке напоминал собой штаб Совета РЭ, к Олегу Николаевичу шли и ехали бесконечные посетители с различными предложениями — одним словом, возникло целое движение «Русская энциклопедия», поддержанное и писателями России, и Международным фондом славянской письменности и культуры и проч. общественными организациями — резонанс был немалый.

О.Н. Трубачёв был твердо убеждён, что в ряду важнейших задач науки стояло создание Русской энциклопедии.

В первом своём интервью о РЭ он подчеркнул, что в энциклопедии «должны быть представлены максимально полные персоналии сынов и дочерей русского народа, знатоков и друзей русской культуры в других странах. Если коротко, то это история русского человека в пространстве и времени».

Вспоминая о работе над этим проектом, рязанский профессор Л. В. Чекурин писал: «В многотрудных делах академика О.Н. Трубачёва граждански значимое место занимает его позиция по созданию Русской энциклопедии, конкретная разработка теории, её общих принципов и многих деталей. Мы все надеемся, что эта работа по организации и разработке принципов построения Русской энциклопедии будет востребована Россией. [Но тогда] …мы поняли главное, что Русской энциклопедией нельзя не заниматься. “Русская нация, её история и культура, — отмечал Трубачёв, — оказались как бы растворёнными в общесоюзной истории и культуре. Существующие энциклопедии говорят о тех или иных аспектах жизни всего советского народа. А это невольно создаёт впечатление о том, что русский народ уже исчерпал свою национальную самобытность. <…> Основополагающий принцип РЭ — глубокая демократичность, правдивость, полнота информации. Другой принцип, не менее важный — гуманитарность. Мы в большом долгу перед человеком в России, поэтому хотим любые знания рассматривать под углом зрения науки о человеке ”».

К сожалению, этот проект, «объёмный портрет России», тогда так и не удалось реализовать, в силу ряда причин. Однако в 1994 г. вышел первый пробный сборник под грифом «Русская энциклопедия» — «Русская ономастика и ономастика России. Словарь» под ред. О.Н. Трубачёва. В предисловии Олег Николаевич отмечал: «Имя собственное (предмет ономастики) — визитная карточка, с неё приличествует начинать знакомство, в данном случае — со страной… Сборник этот первый в своём роде <…> …этот труд знаменателен тем, что, пожалуй, впервые выделил задачу полной инвентаризации русского ономастического богатства. Не претендуя на полноту, ономастический сборник РЭ — впервые для универсальных энциклопедий — даёт ценнейшую систематическую информацию по целому ряду разделов, практически н и к о г д а прежде не освещавшихся в энциклопедиях вообще: русские отчества (а ведь сама категория отчества — яркая особенность именно русской общественной культуры!), фамилии донского казачества, традиционные народные названия ветров, клички животных (зоонимия), имена языческих божеств (теонимия) Древней Руси, названия племён и народов». Предполагавшееся широкое включение ономастического материала в Русскую энциклопедию не имело аналогов в истории отечественного словарного дела. В частности, и поэтому остаётся сожалеть, что проект РЭ, которым руководил О. Н. Трубачёв, так и не был осуществлён.

Вспоминая об общественно-просветительской деятельности академика О.Н. Трубачёва, нельзя не сказать о ряде его блистательных выступлений на Праздниках Славянской письменности и культуры. С конца 80-х гг. эти праздники стали общенародными, государственными, хочется верить, что традиция удержится в нашей культурной жизни. В 1988 г. Олег Николаевич побывал в Новгороде, затем были Киев, Минск, Смоленск, Симферополь, Москва. И везде его речи — по сути, научно-популярные доклады — носили серьёзный, весомый характер. В 1992 г. издательство «Наука» выпустило книгу Трубачёва «В поисках единства», в которую вошли выступления на Кирилло-Мефодиевских праздниках в Новгороде, Киеве, Минске и Смоленске, тогда она включала четыре очерка: «Великий Новгород», «Откуду есть пошел Киев… и другие вопросы», « “А кто там идёт?” Взгляд на этногенез белорусов» и «Смоленские мотивы». Второе издание пополнилось ещё двумя — «К истокам Руси (наблюдения лингвиста)» и «Русский — российский. История динамика, идеология двух атрибутов нации». В третье же издание вошло ещё и эссе «Славяне и Европа», а также обширное Приложение (даты жизни и творчества Трубачёва, библиография его трудов и проч.). Во Введении автор определил свою главную задачу — разговор о единстве и в ыделил такое важное понятие, как русский языковой союз. Эта проблема остается весьма злободневной и в наше время, кроме того, целый ряд положений, выдвинутых академиком О.Н. Трубачёвым, сегодня звучат как его завещание нам, всем тем, кто несмотря ни на что упорно продолжает отстаивать и развивать национальные традиции русской культуры, её самобытность, напоминает о её величии. Впервые мысль орусском языковом союзе была высказана ученым в 1987 г. на страницах газеты «Правда», в книге же она получила подробную разработку. В частности, он напоминал, что «ни одна подлинно великая страна не кончается там, где кончается её территория. Значительно дальше простирается влияние культуры великой страны, и это влияние идёт практически всегда через её язык. Знание языка великой культуры пускает корни в сопредельных инонациональных регионах, языки которых при этом связывает с наиболее авторитетным языком макрорегиона целая система своеобразных отношений, которые укладываются в понятие языкового союза, уже относительно давно принятое в мировой лингвистической науке». В Российской империи именно русский язык стал средством самой широкой коммуникации. «…базой языкового союза, особенно такого, с которым мы имеем дело, всегда служит культура. Языковой союз — это масса тождественных по значению и употреблению слов, терминов культурной жизни, оборотов речи, не говоря о прямых заимствованиях. “Дающим” по преимуществу является при этом наиболее авторитетный язык региона, и не надо забалтывать также и эту реальность демагогическими лозунгами уравниловки…»

«Я говорю о языковом союзе в границах старой России — союзе, который не признаёт новых лоскутных границ… вижу в этом нечто, в чём можно черпать уверенность, что не всё ещё пошатнулось и пошло в распыл. <…> Жизнь серьёзно испытывает нас, перед глазами постоянно проходят апокалиптические картины общего распада. Давно уже, при чтении одного исторического сочинения мне запомнилась одна пронзившая меня простая мысль о том, что в самую, казалось, безнадёжную годину дробления Древней Руси… именно в эту пору… началось сложение русской народности. Этот ободряющий пример хотелось бы подольше задержать перед глазами. Он поучителен тем, что отводит материальному относительно скромное место и позволяет оценить истинные потенции духовного в той его части, о которой вспоминают в последнюю очередь… — в языке».

«Русский языковой союз — великое и достаточно уникальное культурное наследие, его надлежало бы хранить, а не замалчивать, тем более, что в нём — одна из гарантий сохранения единства страны и её культуры также в будущем».

А прочность такового союза обусловливается ещё и тем, что его никто не строил, подобно союзам политическим или торговым, нет! По воле Божией срасталась великая Империя Русская — по воле Творца сложился и русский языковой союз.

Сегодня, когда уже прошло 20 лет нашего взаиморазобщённого существования, видится, что проблема упрочения русского языкового союза вышла на первый план, и не только на Украине или в Молдавии, но и в среднеазиатском и кавказском регионах. Принудительное внедрение английского языка на пространстве бывшей Российской империи вряд ли принесёт положительные плоды. Значительное препятствие тому составляет и наша азбука, древняя кириллица. Однако и на неё успели покуситься радетели глобализации. И характерно, что одно из последних интервью академика Трубачёва как раз касалось вопроса сохранения нашего алфавита, работающего от «финских хладных скал… до стен недвижного Китая». В разговоре с писателем Ю. Лощицем был поднят вопрос о волюнтаристском предложении академика Арутюнова, заявившего, что если Россия хочет войти в круг цивилизованного мирового пространства в век всеобщей компьютеризации, ей следует перейти на латиницу (заметим, кстати, что известные временные компьютерные трудности, связанные с кириллицей, к настоящему времени успешно разрешены). Трубачёв привёл множество аргументов против такого безответственного отношения к национальной истории, русскому языку, к трудам многих поколений отечественных деятелей культуры. Олег Николаевич подчеркивал: «Да, во всех этих посягательствах, и заявленных вслух, и еще, похоже, припасаемых для более удобного момента, просматривается какое-то мертвенное неуважение к великим культурным традициям православного славянства и народов, обретших письменность сравнительно недавно или совсем недавно — на основе той же нашей работящей и щедрой кириллицы. То есть, худшего варианта глобализации, если это она и если это одно из ее проявлений, трудно было бы придумать. Могу ответственно сказать, что все эти досужие разговоры о преимуществах латиницы и о её совершенстве есть ни что иное как новейший культурный, а правильней сказать, антикультурный миф. Глобализация, не успев еще внятно обозначить на мировой сцене свои подлинные намерения, уже оборачивается массовым обманом и мифотворчеством».

Профессор Е.М. Верещагин, вспоминая о последней встрече с Трубачёвым уже в больнице, рассказывает, что их разговор как раз касался этой же самой проблемы. Сначала Олег Николаевич говорил с юмором, который очень скоро перешёл в сарказм: «Как ещё, однако, много остаётся народов, алфавиты которых обрекают их на нецивилизованное бытие! Греки, евреи, арабы, народы Индии, японцы, китайцы…

Сердцем духовной культуры является язык, а если язык имеет алфавит тысячелетней традиции, на котором написаны и напечатаны миллионы и миллионы книг, то призыв изменить алфавит на поверку оказывается призывом отказаться от всей предшествующей духовной культуры.

Что же до России, то даже если ей грозит опасность якобы оказаться за бортом цивилизации, народ (может быть, в отличие от “прогрессивной интеллигенции”) легко своё культурное достояние… не отдаст. <…> древняя церковнославянская основа нашего языка берёт начало в Кирилло-Мефодиевские времена, в середине IX века. Посчитайте, уже значит, двенадцатое столетие, как эта азбука с нами. И что же, мы всё это проигнорируем в угоду непонятно чему? В угоду какой-то глобализации, которая тоже непонятно что с собой несёт?».

Кажется, бесконечно можно вспоминать и говорить о нашем выдающемся соотечественнике и современнике академике Олеге Николаевиче Трубачёве, чья беспредельная чисто русская искренность и увлечённость, глубокая мысль обнаруживаются в каждом его высказывании. Невосполнима боль утраты и по прошествии восьми с половиной лет, но в то же время греет душу понимание того, что имели счастье видеть, слышать его, говорить с богатырём. Невольно думается, как много мы не успели спросить у него, какие ещё тайныславянского слова он унёс с собой… Разгадаем ли?

 Наталья Масленникова. Специально для Столетия

Мечта великого слависта

Памяти академика Олега Николаевича Трубачёва (1930-2002)

Впервые в Белоруссии, в Минске проходил Международный съезд славистов, уже пятнадцатый по счёту. В нем приняли участие более 600 учёных-славистов из разных стран мира, форум в очередной раз подтвердил, что славянские культуры, языки и литературы занимают значительное место в мире.
Однако теперь, увы, все реже слышится такое знакомое словосочетание «Славянский мир», зато все чаще славян растаскивают по разные стороны баррикад; в НАТО уже вступили Польша, Чехия, Словакия, Словения, Хорватия, Болгария. Сегодня вопрос о членстве в Североатлантическом блоке уже маячит в связи с предстоящим подписанием правителями Украины ассоциативного соглашения с ЕС. Все меньшее место уделяется, в частности, в РФ изучению славянских языков и культур, в славянских же странах, скажем, в отличие от Китая, резко сократилось изучение русского языка. Отовсюду слышна американо-английская речь. Лидеры славянских стран вынуждены вести международные переговоры на языке атлантистов. Сами славянские народы интуитивно чувствуют, что американизация и разобщение ведет их к исторической и этнической гибели, во всяком случае, к быстрому увяданию. Финансовый сапог глобализма сегодня серьёзно осложняет сохранение славянского единства.И, пожалуй, важнейшее место в борьбе за Славянский мир остаётся за наукой. Научные контакты всё же худо-бедно ещё теплятся, многие строятся на личных связях ученых из славянских стран. Потому-то проведение съездов славистов в наше время имеет чрезвычайное значение; они проходят раз в пять лет, а, возможно, именно сейчас стоило бы участить их периодичность, скажем, до одного раза в три года. Как бы то ни было, следующий съезд славистов решено провести в 2018 г. в Сербии, а Международный комитет славистов теперь возглавил сербский ученый Бошко Сувайджич.Традиция проведения славистических научных съездов восходит к 1929 г. Тогда в Праге прошел I форум ученых-славистов, затем в 1934 г. была Варшава, в 1939 г. — Белград; и только в 1958 г. после войны состоялся IV съезд славистов в Москве.Это было время замечательного возрождения отечественной филологической науки, и славистики, в частности, тогда явилась плеяда выдающихся русских-российских ученых-языковедов — Н.И. Толстой, О.Н. Трубачев, Илич-Свитыч, Дыбо, В.Н. Топоров…
Великий Трубачёв родился 23 октября 1930 г. В память об Олеге Николаевиче мы публикуем в сокращении его статью-воспоминание о съездах славистов, написанную в 1998 г., в год XII съезда в Кракове, тогда академик Трубачёв возглавлял Российский комитет славистов. А ушёл из жизни он в канун XIII съезда в Любляне…

Через лексику — к этническому прошлому народов


Вы вновь ко мне туманные виденья…
Гёте «Фауст» 

Век ХХ заканчивается. О нём будут напоминать не только две мировые войны, но и замечательные культурные события, к которым хочется отнести также двенадцать международных съездов славистов, начиная с I-го, 1929 года, по XII-й… в Кракове.
Моё поколение пришло в науку после войны, и московский IV Международный съезд славистов 1958 года был нашим первым съездом. Его отличали массовость, богатство новых инициатив и участие живых классиков науки: Фасмер (Германия), Кипарский (Финляндия), Мазон, Вайян (Франция), А. Белич (Югославия), Гавранек (Чехословакия), Лер-Сплавинский (Польша), Р. Якобсон (СССР, Чехословакия, США), Стендер-Петерсен (Дания), Виноградов (СССР). Классики скоро ушли, оставив нашей науке преемственность, воплощением которой служили съезды. Наверное, ничего не следует преувеличивать, и не вся культурная общественность заметила то, что для нас остаётся великими культурными вехами. <…> Вспоминается: мой старший коллега и руководитель говаривал, что учёный должен иметь этакую глупенькую веру в науку. Да, нужна вера, цельное и в чем-то молодое чувство, из разряда тех, что советовал Николай Васильевич Гоголь забирать с собой, не бросать, «не подымете потом»… Но и — трезвость оценки и самооценки. Всему этому учили съезды, развёртывая перед нами панораму проблем. Вечная проблема отношений языка и местных диалектов, того, как из говоров вырастает язык, какие изоглоссы (соответственные явления) бороздят пространство языка, как язык живёт и насколько способна его грамматика порождать новые явления… Не одним только узким специалистам полезно знать, как ведёт себя смешанный язык: его морфология бедна. Язык с богатой морфологией не может быть смешанным. Богатый язык славян не мог быть продуктом смеси ни с балтийским, ни с иранским (скифским), и это дебатировалось на славистических съездах.
Каков объём церковнославянского наследия в русском литературном языке и каковы вообще суждения о деятельности Кирилла и Мефодия? Старославянский книжный язык — создание этих первоучителей славян или — всё было гораздо тоньше? И где был его первоначальный ареал — в окрестностях Солуни (Фессаллоники) или он включал и среднедунайскую Паннонию? Надо считаться с тем вероятием, что до изобретения равноапостольными братьями письма какой-то культурный язык здесь уже существовал. Все новаторы и реформаторы литературных языков обычно опираются на местную деловую, культурную речь. Изучая эти вопросы, нельзя не видеть значение данных словаря, лексики. Теоретики языкознания не всегда ценили эти данные. Именно съезды славистов повернули стрелку славистического компаса в сторону словаря и слова. Отсюда исходят ощутимые импульсы, побуждающие дальнейшее развитие целых дисциплин — сравнительно-исторической лексикологии и лексикографии. Выход исторических словарей в славянских странах активизируется. Праславянский язык деятельно реконструируется также в области словаря. Одновременно, в 1974 году, начинается публикация академических словарей праславянского лексического фонда — и у нас, и в Польше. Трибуна славистических конгрессов не остаётся в стороне от этих больших предприятий. Наше издание лидирует. Сравнение, сравнительность получают огромный приток материала. Всё это, увы, — не без привкуса польско-русского соперничества. А эпохальность происходящего в том, что именно мы, славянская филология, впервые вообще в мировой науке вторгаемся в неисследованную область праязыковой лексикографии. В Западной Европе, в германистике подобные опыты ещё не предпринимались. Через лексику — к культуре, к этническому прошлому народов.
Верность направления не гарантирует, впрочем, успеха, и мы наблюдаем эти искания на наших съездах, когда исследователи порой не уверены в самобытной древности слов душа, грех, святой в отдельных частях славянского мира, и готовы допустить, что их туда принесли миссионеры. Наличие этой высокой лексики ещё у праславян приходится доказывать. Приходится с фактами в руках терпеливо показывать, что христианство умело гибко перенимать многое у славянского язычества. Непрерывность культурного развития — вот что мы противопоставляем близорукой культурной «трансплантации», которая и у нас склонна была датировать «начало древнерусской культуры» лишь с 988 г., с крещения Руси, закрывая глаза на то, что самые «частотные» религиозные слова христианства Бог, вера, святой, дух, душа, рай, грех, закон были взяты не из языка Византии, а из собственного языка неглупых людей, язычников-славян. Святые Кирилл и Мефодий уже застали эту нужную лексику для главных понятий и использовали её, а не заимствования или новоиспечённые новообразования…
На съездах славистов спорят о толкованиях слов, и последующие без конца возвращаются к продолжению этих споров. Напряжение дебатов порой может затухать, но это ни о чём ещё не говорит, наоборот, косвенно свидетельствует, что работающие поглощены работой, а не дебатами. Прекрасный пример — 50-80-е годы как время расцвета этимологических словарей славянских языков, а споры по этимологии на съездах стихают. Работающим некогда.
Сравнение, сравнительность пронизывает всё научное языкознание, а отсюда и всю филологию. Взаимный интерес лингвистики и литературоведения друг к другу призван объединить филологию. Компаративистика охватывает всю филологическую науку, с её общим интересом к слову. Это единство филологии давалось не без труда. Ещё наши учителя сочувствовали модному расколу на отдельные дисциплины. И объединяющая, цементирующая роль в немалой степени принадлежит съездам славистов. У нас единство филологии полнее всего воплощают традиции акад. В.В. Виноградова, с их вниманием также к тексту.Впрочем, по-прежнему наша беда — «узкий» специалист, который не так уж часто задумывается даже над единством языкознания. Мы вполне страдаем от того, что у нас угрожающе расплодились «чистые русисты», то есть русисты без знания (остальной) славистики. Объём самой славистики/славяноведения меняется, привлекается некоторый корпус исторических и археологических знаний, без учёта которых нельзя исследовать такие комплексные темы, как этногенез, прародина славян, но всё ещё слышны нарекания историков, не совсем довольных недостатком внимания и своего места на тех же съездах. Впрочем, славистика наших дней обогатилась формированием новой междисциплинарной отрасли — этнолингвистики, заявившей о себе и на съездах славистов. <…>
Методологически важно сосредоточить внимание, помимо сравнительности, заголовочной, так сказать, для всей нашей науки, ещё и на категории единства. Дело в том, что жизнь и сама наука непрерывно учат нас тому, что живое единство — это сложное единство, единство частей, идёт ли речь о единстве филологии или единстве языка, скажем, древнерусском языковом единстве. Но мы, видно, плохие, невнимательные ученики, пренебрегающие преподносимыми нам уроками в угоду модным концепциям. Адекватному пониманию сложных единств мы, видите ли, предпочитаем мифологизированное упрощение и однобокую информацию, бездоказательно отрицаем мало-мальски сложное единство, а то и растаскиваем его на гетерогенные компоненты, раз уж пошло такое модное поветрие. А ведь как актуально судил, в принципе, о том же ещё апостол Павел в I веке: Тело же не из одного члена, но из многих. Если нога скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не рука, то неужели она потому не принадлежит к телу? И если ухо скажет: я не принадлежу к телу, потому что я не глаз, то неужели оно потому не принадлежит к телу? Если всё тело глаз, то где слух? Если всё слух, то где обоняние?.. А если бы все были один член, то где было бы тело? (I Кор. 12).
А тем временем небрежение к постулатам собственной науки и мифологизация односторонней информации уже загнали в тупик целую проблему древненовгородского диалекта, с этой пресловутой концепцией «новгородско-западнославянского родства» вкупе с концепцией гетерогенности всего древнерусского языка. Умение в упор не замечать основное положение лингвистической географии — общие архаизмы не показательны для исходной общности — поистине удивительно. Ведь и на съездах нам твердят о том же. И уж коль несть пророка в в своём лингвистическом отечестве, можно сослаться на авторитеты в антропологии (В.П. Алексеев, Т.И. Алексеева) — об исключительном морфологическом сходстве всех краниологических серий русского народа, их принадлежности единому гомогенному (заметьте — не гетерогенному!) типу. И это тоже голос с одного из наших съездов. <…>
Интереснейший, в духе времени, феномен представляет собой междисциплинарное взаимодействие, типологически плодотворное там, где решение задачи, не выходя за рамки одной дисциплины, затруднительно. Классический (крайний) случай такого сотрудничества лингвистики и этнографии увенчался, как известно, созданием новой дисциплины «на стыке» — этнолингвистики, ср. прежде всего труды школы покойного Н.И. Толстого. <…>
Вообще тема междисциплинарного взаимодействия очень плодотворна… Некоторые аспекты опробованы давно и систематически, как, например, привлечение данных топонимии и гидронимии в археологических исследованиях (ср. работы В.В. Седова, в том числе его доклады на съездах славистов). <…>
Ещё один пример, курьёзный, но положительный — пример того, как лексикография моделирует беллетристику, художественную литературу. Ясно, что подобное оригинальное «междисциплинарное взаимодействие» возможно только в высококультурной стране, при национальном престиже филологии и словарного дела. Тогда нас не очень удивит, что именно в такой стране — Сербии, где успешно издаётся богатый и лексикографически корректный «Речник књижевног и народног српскохрватског jезика», уже опередивший по ряду показателей знаменитый столетний Rječnik в Загребе, именно в Сербии, повторяю, мог появиться «Хазарски речник» (Београд, Просвета, 1994, 568 с. Хазарский словарь) Милорада Павича, «роман-лексикон на 100 000 слов». Я не могу входить в детали этого произведения в кафкианском жанре, но не могу и пройти мимо выраженного в нём высокого уважения к профессии составления словарей: «Поверьте, много опаснее, о, господин, составлять из рассеянных слов словарь о хазарах, здесь, в этой тихой башне, чем отправиться на войну на Дунай, где уже колотят друг друга австрийцы с турками…» <…>
Раз уж ход наших раздумий опять вернул нас к истории культуры и литературы, затрону ещё один нарочито затуманенный вопрос — проблему Возрождения у славян, в особенности — у славян русских. Ведь, в общем, правы те, кто отрицает Возрождение на Руси, где до XVII века доминировала религия. Несколько вымучен и тезис о «Предвозрождении». Только адриатические городские республики, потом Чехия и Польша затронуты этим. Труды славистических съездов постепенно проясняют и сущность ренессансного «гуманизма», которую слишком сглаженно толкуют как «возврат к античности». Нет, это откровенное возрождение греховного, плотского человека. Можно представить, какой ересью это было в глазах православного христианства. Иногда нам пытаются даже нашего Максима Грека представить как «итальянского гуманиста» в бытность его в Италии, а он, по собственному признанию, сбежал оттуда, от «проповедников нечестия», на православный Восток. Наша письменность вплоть до XVIII века не знала ни о какой «античности», а под «еллинством» понимала язычество: «…Богодухновении отцы наши… жидовство же и еллинство, и латынство, ариянство и люторство, и кальвинство обличиша» (1666 г. Словарь русского языка XI-XVII вв. Вып. 5, с. 47). «Возрождение» есть не что иное, как кризис западного христианства, кризис, перед которым православие устояло. Сторонники культурной «трансплантации» пытаются, однако, внушить нам некий комплекс неполноценности, хотя, между прочим, в западной науке довольно громко звучат трезвые суждения Риккардо Пиккио о противодействии традиций православных славян. Это и есть главная причина, почему, скажем, у нас в России ни в XVI, ни в XVII веке не было своего Яна Кохановского, что отмечается, не без чувства превосходства, польскими литературоведами. Ян Кохановский с его культом «языческого тела» был бы у нас тогда просто не ко двору и в лучшем случае сошёл бы за соблазн схизматиков. Если отнестись внимательно к сказанному выше, то одним культурологическим мифом станет меньше. Имеет место неточное, избыточное употребление терминов, поспешный перенос на славян, причём не только понятия «Возрождение», но и классического термина «рабство» (подробнее — в моей книге по этногенезу), далее — «феодализм», «средневековье». Все эти упрощённые переносы происходят с ущербом для раскрытия собственной, внутренней специфики. Излишний ригоризм порой надуманных дихотомий (язык — речь, строгость — нестрогость, etc.), слава Богу, постепенно теряет актуальность. Хочется думать, что это не упадок, а зрелость науки. И на наших съездах говорят о постепенном переходе «от закрытых структур к открытым». Эталону «открытой структуры» более всего соответствует словарный состав, лексика, хотя бы по одному тому, что перед ним(и) пасовали структуралисты, эти «охотники за системностью». Теоретики вновь обращаются к словарю. <…>* * * Ещё в студенческие годы О.Н. Трубачёв увлекся сравнительным языкознанием, тогда-то у него и возникла идея полной, насколько это возможно, реконструкции праславянского лексического фонда. Задуманный Трубачевым «Этимологический словарь славянских языков» (выходит с 1974 г., на сегодняшний день издано 37 тт.) стал новым явлением в отечественной и мировой славистике; одновременно осуществилась его заветная мечта — сопоставить славянские языки в синхроническом и диахроническом разрезе. Учёный подчёркивал, что это «первый в науке опыт праязыковой лексикографии вообще».«На основе коллективно составленной картотеки весь текст словаря пишет Трубачёв, — отмечал профессор С.Б. Бернштейн. — Этим объясняется однородность всех элементов словаря, его цельность, единство в подаче материала и его семантического и словообразовательного анализа. Такого единства нет в польском этимологическом словаре, выходящем под общей редакцией Ф. Славского. <…> Под руководством Трубачёва работать трудно, ибо он требует полной отдачи сил, чёткой организации труда, точного выполнения всех планов. Это однако никогда не вызывает нареканий или обид, так как к самому себе он относится ещё строже. Во многих отношениях Олег Николаевич может служить примером». До 13-го тома включительно весь текст словаря принадлежит О.Н. Трубачёву; далее словарь писался в соавторстве с сотрудниками Сектора этимологии Института русского языка РАН. Этот труд Трубачёва был отмечен золотой медалью им. В.И. Даля в 1995 г.Но следует сказать, что прежде чем начал выходить этот словарь, Трубачёв завершил почти десятилетний труд над переводом с немецкого «Этимологического словаря русского языка» Макса Фасмера (в 4 тт. М., 1964-1973). Интерес к Словарю превзошёл все ожидания — тираж немедленно был раскуплен, а само издание стало библиографической редкостью. Надо отметить, что опыт этой работы оказался неоценимым: ведь переводчик-исследователь и существенно дополнил Фасмера, ввёл новые этимологии, расширил список литературы и проч., в результате его прибавления составили почти целый том. Сам Олег Николаевич очень ценил «русского Фасмера» и в Послесловии к первому тому второго издания, упоминая уже о работе над «Этимологическим словарём славянских языков», в частности, писал: «Словарь этот охватывает всё предположительно древнее лексическое богатство всех живых и мёртвых славянских языков. Ясна не только научная, но и общественно-культурная важность такого труда… На этом достаточно обширном древнем славянском фоне особенно впечатляет огромность собственно русского лексического вклада. И по-прежнему нельзя не сказать о чувстве неизменной признательности, которое испытывают к Фасмеру и его словарю практически на каждом шагу своей работы составители “Этимологического словаря славянских языков”. Не будь своевременно выпущен труд Фасмера, наши дальнейшие исследования были бы во многом поставлены под вопрос. Преемственность поколений в науке и зависимость последующих успехов от первых надёжных шагов предшественников — это вещи в общем понятные».Олег Николаевич подготовил к XIII Международному съезду славистов в Словении доклад «Опыт Этимологического словаря славянских языков: к 30-летию с начала публикации (1974-2003)». Но 9 марта 2002 г. жизнь учёного оборвалась…
2-5 октября 2002 г. в Мариборе на заседании Международного комитета славистов было вынесено решение принять доклад покойного О.Н. Трубачёва в качестве пленарного (кажется, единственный случай в истории съездов); Российский комитет славистов опубликовал текст в виде отдельной брошюры и распространил как «лекцию на пленарном заседании» в Любляне. Много сил вложил О.Н. Трубачев в дело подготовки этого съезда, который, благодаря его скрытой от глаз помощи, прошёл очень успешно; слависты же отдали дань памяти гениальному русскому языковеду.А к XV Международному съезду славистов в Минске усилиями старшего научного сотрудника Российской государственной библиотеки Т.А. Исаченко была издана небольшая изящно оформленная книжка — «О.Н. Трубачев. XV Международному съезду славистов. В поисках единства». (М., 2013. 72 с. Тираж 300 экз.); в неё вошёл очерк учёного об этногенезе белорусов «А кто там идёт?», факсимиле первой страницы рукописи этой работы, статья «Академик О.Н. Трубачёв, пространственный поворот и проблемы этногенеза» В.К. Щербина (Белоруссия), библиография трудов белорусских исследователей, материалы которых использованы в работах Трубачёва. Предваряет всё «Слово о друге и соратнике академике Олеге Николаевиче Трубачёве (1930-2002)» академика Е.П. Челышева, где между прочим выделяется следующее справедливое умозаключение: «Иногда говорят, что незаменимых людей нет, однако пример академика Олега Николаевича Трубачёва опровергает эту мысль. К сожалению, так получается, что в нашей науке трудно найти ему замену». Главный труд учёного «Этимологический словарь славянских языков» пока не завершён, и сегодня одной из важнейших задач отечественной гуманитарной науки видится именно успешное решение этого вопроса не только большой научной, но и государственной важности. И в заключение ещё один «белорусский штрих». Выступая в 1990 г. в Минске на празднике Славянской письменности и культуры О.Н. Трубачев, среди прочего, заметил: «Должен сказать, что уже тридцать лет, как я начал работу по сбору материалов для нового “Этимологического словаря славянских языков” и начал я её тогда, в марте 1961 г. с реконструкции праславянского словника специально для белорусского языка, потом последовали такие же словники для других славянских языков, но тот первый белорусский мой опыт памятен для меня, и он продолжает возвращаться ко мне в обороте словарных данных». По всей видимости, Трубачёв так же, как и его коллега академик Н.И. Толстой, рассматривал глубины Белой Руси, то самое загадочное Полесье, как аналог праславянского состояния, как «почти идеальную» территорию, «заповедник языковой и духовной культуры» славян. Так девственная Белая Русь открыла свои таинственные истоки двум пытливым русским учёным, сообщила творческое движение живой мысли, плодами которой стали два уникальных словаря: «Славянские древности» (Н.И. Толстой) и «Этимологический словарь славянских языков» (О.Н. Трубачёв). А ведь словарь — это и критерий науки о языке/народе, и чуть ли не важнейшее явление национальной культуры.

Н.В. Масленникова. Специально для Столетия


***

Латиница: реальность и миф

Последнее интервью великого русского филолога.

9 марта 2002 года, закончил свой земной путь академик Олег Николаевич Трубачёв (1930-2002). Он был одиноко стоящим гением. Пожалуй, его славистический подвиг в науке можно поставить рядом лишь с делом великого словака П.Й. Шафарика (1795-1861). Уникальны исследования Трубачёва и в области индоевропеистики. Глубина и обширность его познаний всегда удивляли, благородство и скромность подкупали, а безраздельная преданность славянству, любовь к России неизменно чётко определяли бескомпромиссную позицию учёного-патриота. Предлагаем вниманию читателей последнее интервью академика О.Н. Трубачева. Хотя записано оно было в ноябре 2001 г., но, кажется, не утратило актуальности. Во всяком случае, главная мысль этой беседы — бережное отношение к национальным традициям, культуре, мысль о сохранении исторической памяти русского народа, да и славянства в целом.

Ю. Лощиц: Мы с Вами, Олег Николаевич, уже не в первый раз встречаемся и беседуем в Вашем рабочем кабинете в Институте Русского языка Российской Академии наук, и я надеюсь, эти беседы, касающиеся самых разных вопросов современности и истории, русского и славянского мира, еще найдут своего читателя. Но есть такие дни в нашей жизни, когда возникает острое желание отодвинуть все текущие дела в сторону и заняться тем, что не терпит никакого отлагательства. Сегодня как раз такая необходимость для нас с Вами очевидна. Я имею в виду участившиеся за последние месяцы в «демократической» прессе нападки на кириллицу — на наш алфавит, который уже белее тысячи лет верой и правдой служит, сначала в церковнославянском, а затем и в гражданском написании, отечественной письменности.

О. Трубачев: Да, и добавить к этому, что в ХIХ, а особенно в ХХ веке наша кириллица-«гражданка» стала обслуживать многие древние и молодые письменности народов палеоазиатского пространства, понятнее говоря, народов Советского Союза в придачу с монгольской грамотой.

Ю.Л.: География, что и говорить, впечатляющая. Похоже, она многим в мире не дает покоя. Как это так: СССР нет, а кириллица остается? Ведь алфавит — такой же символ государственности как герб, гимн, знамя. Алфавит — святыня державного значения. Еще на слуху недавний гомон вокруг теперешних герба, гимна и флага России. И вот этот гомон перекинулся на кириллицу. Она-де устарела, она, мол, мешает нашим народам поспевать за более цивилизованными странами, которые давно и благополучно пользуются самым совершенным в мире латинским алфавитом, в просторечии, латиницей. Особенно отличился в нападках на кириллицу член-корреспондент РАН Сергей Арутюнов. Вот, у меня под рукой его интервью, данное Назифе Каримовой в «Независимой газете» в номере от 7 августа 2001 года. Цитирую Арутюнова: «Я полагаю, что глобализация и компьютеризация нашей жизни в конечном счете приведут к тому, что в нынешнем столетии на латинский алфавит перейдет и русская письменность». Ну, прямо какой-то пророк вещает, вскарабкавшийся на пик всемирного глобализма: «Я считаю: всеобщий переход на латиницу — непременное цивилизационное требование общемировых процессов глобализации». Простите, я еще поцитирую, чтобы не упустить самых суровых укоров господина Арутюнова в адрес закосневшей России: «И если Россия, — гремит прорицатель, — хочет идти в ногу с прогрессивным миром, хочет быть частью Европы, Россия должна полностью перейти на латинский алфавит, и рано или поздно она к этому придет». Вот так и не иначе!.. Что скажете, Олег Николаевич? Я понимаю, что Вам, как бы и не совсем удобно обсуждать приговоры человека, который с Вами к одной научной корпорации принадлежит.

О.Т.: Ну, да, конечно, гуманитарий. Человек не с улицы. Член-корреспондент, действительно, уважаемого научного сообщества. Несколько курьезное обстоятельство: боюсь уподобиться тем, кто в старые времена, когда кого-нибудь ниспровергали, заявлял: «Я хоть такого-то NN не читал, но выступаю против». А я действительно, не читал, а являюсь слушателем, как сейчас, цитат и воспринимателем кругов по воде. Но кругов довольно широких и в каком-то смысле вредоносных. Таящих в себе глубокое заблуждение, которое я, осознавая себя не только гуманитарием, но и лингвистом в первую очередь, вправе оспорить. Этому коллеге Арутюнову уже заявлялось, что он начал не с того конца. Будучи армянином, он почему-то не начал с пожелания транскрибировать свое древнее армянское письмо на ту же самую латиницу. Молчок на эту тему. И насчет древнего грузинского алфавита тоже молчок — в смысле его транслитерирования на латиницу.

Ю.Л.: Да уж, думаю, в горах Армении и Грузии пророка за такие пожелания встретили бы градом камней и тумаков.

О.Н.: Как бы там ни было, но что касается взглядов Арутюнова на кириллицу, то тут явно дело не сведется к чьему-то индивидуальному протесту, моему или Вашему. Коллега, видимо, слыхом не слыхивал о том, как оценивают кириллицу ученые с мировым именем. К таким, безусловно, относится недавно скончавшийся Павле Ивич, выдающийся сербский лингвист, академик Сербской Академии наук, почетный член многих академий мира, в том числе, и нашей. Мне довелось с ним неоднократно общаться и обмениваться мнениями, да и не мне одному известно, что это безусловный научный авторитет Старого и Нового света. И вот, кстати, к вопросу о «несовершенстве» кириллицы. Передо мной журнал «Jужнословенски филолог», изданный в 2000 году и посвященный памяти Ивича, — два больших тома. Журнал интересен и тем, что здесь приводится полный список трудов Павле Ивича. Так вот, в духе нашей с Вами сегодняшней беседы, представляет интерес озвучить, как теперь говорят, название одной из его статей. Она была опубликована в виде беседы в популярной белградской газете «Политика» 22 февраля 1992 года, и судя по этому, тоже обращена была к широкому читателю. А называлась она (перевожу с сербского): «Кириллица — самая совершенная азбука в Европе». Так говорил человек, блестяще ориентированный и в исторической, и в современной описательной структурной лингвистике.

Ю.Л.: Я тоже был знаком с Павле Ивичем, хотя гораздо меньше, чем Вы. А все же хорошо его запомнил как человека, при всех званиях, необыкновенно скромного, тихого и бережно-ласкового в общении. Статья 1992 года! Да ведь это был самый пик блокады, санкций против Сербии. Страна жила почти без электричества. С ночи выстраивались очереди за молоком для детишек. А километровые очереди машин к бензоколонкам? И вот тихий Ивич пишет статью с таким громким и ответственным названием.

О.Т.: Статья Павле Ивича, даже с учетом его всемирного авторитета в научной среде, конечно, не может быть окончательным аргументом, когда речь идет о таких тонких материях, как «совершенство» или «несовершенство» кириллицы и латиницы. Если я не сильно ошибаюсь, то член-корреспондент Арутюнов занимается восточными языками, китайским и японским. Ему бы знать о несовершенствах именно латиницы при передаче фонетического строя этих далеких, иноструктурных языков. Специалисты отмечают, что передача японского письма средствами нашей русской кириллицы-гражданки гораздо точнее. Ну, скажем так: в японском языке и, соответственно, письме есть фундаментальное фонологическое различие между «т» и «ть» — «т» твердым и «т» мягким. Оно совершенно доступно средствам кириллицы и вовсе недоступно, скажем, той же английской латинице. Не управляется последняя и с японскими фонемами «с» и «сь». Транскрибируя, к примеру, на англизированную латиницу трагически звучащее для всего мира слово Хиросима, японцы вынуждены были в качестве латинского эквивалента своему «с» ввести «sh», и на английском это звучит как Хирошима. Но правильно-то Х и р о с и м а! И это вполне в возможностях русской графики. Короче говоря, применять латиницу для японского очень и очень нескладно. Конечно, существует в мире ученая латинская транскрипция, но она в немалой степени основана на чешской гусовской графике, где есть диакритики или «гачеки», то есть, дополнительные надстрочные знаки, придающие новые фонетические смыслы тем или иным буквам старой латыни. Но ведь диакритики совершенно несъедобны ни при какой компьютеризации, неприемлемы ни для какого интернета.

Ю.Л.: Что уж говорить про чешские «гачеки», если компьютер не дает возможности даже простой знак ударения выставить там, где необходимо.

О.Т.: Да. И вот почему, если диакритики для компьютера несъедобны, то остается старая малознаковая латиница, которая слишком убога, чтобы передавать реальное множество буквенных знаков современных языков. Латиница не выдерживает здесь соперничества с кириллицей. Она просто терпит фиаско. И в связи со всем этим хочу сказать, что член-корреспондент Арутюнов просто разочаровывает меня, когда он считает возможным рассуждать абстрактно, не считаясь с подобными элементарными вещами.

Ю.Л.: Ладно японский с китайским, но ведь очевидно, что старая латиница, которая, может быть, неплохо управлялась с фонетическим строем языка древних римлян, (хотя и на этот счет в ученом мире нет единодушия), с великим трудом управляется, обслуживая самый для нее, казалось бы, родственный — современный итальянский язык. К примеру, читаем «Маgi», а произносить нужно «Маджи», читаем «Gesu», то есть «Иисус», а произносить надо «Джезу». Функцию нашего «ш» в итальянском выполняют в разных случаях то сочетание «sc», то «се» (uscira — face). А изображение на письме звуков «к» и «ч». Буквы как бы двоятся, теряют свое звуковое лицо. Конечно, в каждом языке встречаются несоответствия между произношением и написанием, есть они и в русском. Одно дело орфография и другое — орфоэпия. Но когда таких несоответствий накапливается чересчур много, напрашивается вывод, что у алфавита не хватает соответствующей графики для передачи фонетического богатства живого языка.

О.Т.:То есть, короче говоря, все западные, в том числе, и западно-славянские языки, с давних времен перешедшие на латинскую графику, вынуждены развивать свои варианты латиницы, — то с диакритикой, то путем комбинирования разных букв, как в английском, немецком или польском. А что предлагает нам член-корреспондент для русского языка?

Более тысячи лет назад Черноризец Храбр уже сказал о трудности передачи любой другой графикой — греческой ли, латинской ли — именно этих фондовых отличительных звуков славянской речи, таких как «ж», «ч», «ш», «щ». Мы что же, перейдем на какие-то громоздкие, уродливые комбинированные обозначения этих звуков с помощью скудной латиницы? Но в любом случае это будет лишь одна из ее поновленных версий. Потому что нет единой, всех равно устраивающей латиницы, а есть великое множество ее национальных, всяк на свой аршин, вариантов. Вы привели примеры из итальянского, а ведь не менее сложная картина в испанской латинице, уж не говоря о португальской. Там есть шипящие, отсутствующие в испанском, и знаки особой носовости. И как с этими особенностями неловко сражалась ученость средневековья или раннего нового времени. Вспомним того же Магеллана — Magellanus, хотя он на самом деле Магальёнш, то есть, там слышны и носовой, и конечное «ш». Словом, латиница латинице большая рознь. Я из своего скудного опыта интернетовского почтового общения часто вижу, как на разных латиницах по-разному искажается моя фамилия: вместо Трубачев пишут то Трубасев, то Трубасёв, то еще как-то.

Ю.Л.: Очень даже могу понять Ваши в связи с этим огорчения. Об мою фамилию латынь тоже вовсю спотыкается, особенно из-за звука «щ». Поляки, к примеру, вынуждены для изображения нашего русского «щ» использовать сразу четыре буквы — szcz. И англичане тоже четыре знака используют, но уже отчасти другие — shch. Так — в последнем моем загранпаспорте. А в предыдущем было еще мудреней: chtch. Вот и разберись, где верней: где четыре буквы или где пять? Как еще меня с такой чудной транскрипцией за границу выпускают? Вместо одной русской буквы изволь царапать глаза нагромождением из четырех, а то и пяти согласных. Но если говорить серьезно, то до чего ж она неэкономна, эта международная английская латиница.

О.Т.: Ну, ладно, из-за фамилии можно и претерпеть. Но ведь аналогичное убожество предлагается и всему нашему русскому языку, нашему кириллическому письму, его более чем тысячелетней традиции, которой мы вправе гордиться, как это делал Николай Сергеевич Трубецкой. Заграничный русский ученый князь Трубецкой, говоря об истоках нашего письменного языка, непременно указывал на его древнюю церковно-славянскую первооснову. А она берет начало в Кирилло-Мефодиевские времена, в середине IХ века. Посчитайте, уже, значит, двенадцатое столетие, как эта азбука с нами. И что же, мы все это проигнорируем в угоду непонятно чему? В угоду какой-то глобализации, которая тоже непонятно что с собой несет? То есть, в этих своих пока что наспех сформулированных словах и тезисах я хотел бы показать, что существует все же разница между абстрактной и совсем малосъедобной латиницей и бесконечным множеством национальных латиниц, давно или совсем недавно мучительно приспособленных к тому или иному европейскому или даже неевропейскому языку, если вспомним турецкий. Ясно, что мы пойдем по другой дороге, а не путем такого безответственного эксперимента, как бы нас в него ни ввергали.

Ю.Л.: Те, кто ратуют сегодня за латиницу, почему-то стыдливо умалчивают, что этот алфавит на европейском пространстве по сути вторичен, неоригинален, поскольку в большинстве своих начертаний исходит из греческого образца.

О.Т.: Правильно! Даже так: из западно-греческого. Западные варианты греческого, возможно, через этрусское посредство вошли в латинский алфавит. Становление средиземноморских письменностей — долгий и даже мучительный процесс, начиная с мифического Кадма, который в греческий, с его первоначальной финикийской безвокальной природой, ввел первый знак для гласного звука — «о». А нашу кириллицу, говоря словами того же Черноризца Храбра, создал «един свят муж». Кириллица равняется в написаниях на греческое заглавное письмо, но с авторским добавлением целого ряда знаков, способных представить фонетическое богатство славянской речи. Не станем сейчас касаться вопроса о старшинстве одной из двух первоначальных славянских азбук — глаголицы или кириллицы. Тут остается немало загадочного, дающего простор для фантазий. Но тысячелетняя традиция с именем святого Кирилла связала именно первую азбуку наших древнерусских писателей и книгочеев.

Ю.Л.: Я нередко задумываюсь над природой клеветы. Клеветнику по сути нужно совсем немного слов, чтобы сделать свое дело. Главное: прокричать, посеять в умах смущение: а что, если по делу кричит? Ведь ученый же, «не с улицы», как Вы говорите. А вот тому, кто берется опровергать клеветника, требуется во много раз больше средств, во много раз больше доказательств. Не побоюсь сказать, что перед нами, пусть и член-корреспондент, но в чистом виде клеветник. Взял и голословно оболгал кириллицу, которая, по его капризу, «даже не алфавит». И единственное «доказательство» Арутюнова состоит в том, что дочери его в детстве никак не давалось правильно произносить «дядя», а получалось у нее почему-то «дыядыя». Да мало ли у кого какие бывают неправильности в русском произношении, зачем же на алфавит валить? Мы ведь ежедневно слышим людей нерусского происхождения, великолепно владеющих русским языком. А вот за ошибками в произношении очень часто стоит, увы, заведомое неприятие языка, культуры. Задумаешься: не в такой ли именно атмосфере возрастала дочь пророка глобализации и компьютеризации? Если уж ему так неприятна, даже ненавистна кириллица, ну, и писал бы, и печатал бы свои статьи и монографии на татаро-армяно-турецкой или еще какой латинице… Словом, клеветник крикнул, и уже появляется необходимость долгих с ним объяснений, а он, похоже, именно на такое продолжение и рассчитывает ибо живьем попадает в страдальцы, в мученики за идею. И уже мало кто, глядишь, вспомнит, что вся идея-то состояла в крике, в неприличной жестикуляции.

О.Т.: Да, хоть и говорят, что брань на вороту не виснет. Нет, что-то виснет, и на это обычно делается расчет. Ну, хорошо, раз уж волна такая, раз уж избавились от «старшего брата», да переходите на любое письмо. Но не пожалеть бы потом! К примеру, возьмем румынский или совсем недавний молдавский переход с кириллицы на латиницу. И что же? Вернулись к малобуквенному древнеримскому письму? Нет же, опять вынуждены были вымучивать свои версии и варианты. А ведь за спиной и у тех, и у других — многие века православной кириллической письменности. Нет, взяли и перечеркнули одним махом большую (с ударением на «о») часть своей национальной письменной истории.

Ю.Л.: А теперь и болгары горячо обсуждают вопрос о переводе своего письма на латиницу. И это братушки-болгары, которые для нас были в течение десятилетий образцом верности Кирилло-Мефодиевскому наследию. И которые в пылу национального восторга заявляли, что староболгарское письмо простирается от Ядрана, то есть, Адриатики, до Тихого океана. Вот уж где парадокс и даже насмешка над собственной историей.

О.Т.: По-моему, это обречено на неуспех, как и всякое проявление местного невежества и какой-то поверхностной самостийности, не по-болгарски будь сказано.

Ю.Л.: Но все же хочется надеяться на благоразумие болгарского большинства. Потому что, я уверен, в Болгарии, как и у нас, ненавистники кириллицы составляют ничтожное, пусть и крикливое, меньшинство. Оно покушается что-то предпринимать лишь в расчете на то, что большинство равнодушно отмолчится, как те пироги в Рязани, что с глазами: их едят, а они глядят. Если продолжать в духе этой рязанской присказки, то алфавитные глобализаторы покушаются поглотить, ни много ни мало, и всю русскую литературу на громадном пространстве от митрополита Илариона и Авакума до Пушкина, Достоевского, Шолохова и Валентина Распутина. Но любопытно, как тот же Арутюнов управится хотя бы с «Войной и миром», где автор специально и обильно вводил на латинице французскую и немецкую речь, — и вовсе не из намерений «подольститься к мировой закулисе». Об одного лишь Толстого такие глобализаторы обломают зубки.

О.Т.: Да, во всех этих посягательствах, и заявленных вслух, и еще, похоже, припасаемых для более удобного момента, просматривается какое-то мертвенное неуважение к великим культурным традициям православного славянства и народов, обретших письменность сравнительно недавно или совсем недавно — на основе той же нашей работящей и щедрой кириллицы. То есть, худшего варианта глобализации, если это она и если это одно из ее проявлений, трудно было бы придумать. Могу ответственно сказать, что все эти досужие разговоры о преимуществах латиницы и о ее совершенстве есть не что иное как новейший культурный, а правильней сказать, антикультурный миф. Глобализация, не успев еще внятно обозначить на мировой сцене свои подлинные намерения, уже оборачивается массовым обманом и мифотворчеством.

 Олег Трубачев, Юрий Лощиц. Публикация Н.В. Масленниковой
 

«Индивидуальный штурм» академика Трубачёва

В Паломническом центре Московского Патриархата прошла презентация книги «Академик Олег Николаевич Трубачёв: очерки, воспоминания, материалы». Сборник мгновенно стал библиографической редкостью: цена на него в Интернет-магазине за считанные дни выросла в три, а затем и более чем в пять раз по сравнению с первоначальной. И это понятно: герой книги, был личностью редчайшей, уникальной…

Если академика РАН Трубачёва вдруг спрашивали, сколько языков тот знает: тридцать, а может быть, сорок, он сердился: «Я просто работаю с этими языками!» Когда стали разбирать архив Олега Николаевича после его смерти, выяснилось, что сноски в научных трудах сделаны им на 63 языках.

О.Н.Трубачёв был выдающимся ученым-славистом, крупнейшим специалистом по сравнительному языкознанию славянских языков. Он был тем человеком, который с помощью русского, чешского, польского, словацкого, словенского, сербского, болгарского и других славянских языков всю жизнь искал нашу общую славянскую прародину и самим своим примером, своей научной деятельностью соединял славян в одну семью.

Его наука началась с книг в личной библиотеке отца. Та библиотека погибла в Сталинграде осенью 1942 года.

После войны и эвакуации семья Трубачёвых поселилась в Днепропетровске, который поразил их обилием осевшей в букинистических магазинах трофейной литературы – разумеется, на иностранных языках. К 16 годам Трубачёв прочитал «Фауста» Гёте на немецком – этот язык был изучен первым, а «Фауста» Олег Николаевич перечитывал потом еще не раз, всякий раз всё больше постигая мудрость великой книги. Вскоре, перечитывая «Войну и мир», наш герой уже не смотрел перевод многочисленных абзацев на французском, понимая иноязычный текст не хуже тех еще, по-настоящему образованных, читателей Льва Толстого. Из славянских языков первым, еще в восьмом классе, был покорен польский, который стал любимым языком Олега Николаевича.

Вдова О.Н.Трубачёва, известный ученый-лексикограф, доктор филологических наук Г.А.Богатова вспоминает: «Ехали как-то с ним по Польше, он сидит, увлекся разговором с водителем. Ну, а я сидела сзади и что-то его спросила по-русски. Он мне ответил. Гляжу, у поляка глаза на лбу: «Как, пан не поляк? Этого не может быть. Вы говорите по-польски так, как русские не могут говорить».

В Днепропетровском университете Олег Трубачёв учился с Галиной Брежневой. Дочь руководителя местного обкома партии особыми успехами не блистала.

Позже Олег Николаевич вспоминал свое собственное «обличительное сочинение» для стенгазеты:

«Все те, что позади остались,
От прежней блажи отказались.
Но не товарищ Брежнева –
От поведенья прежнего!»

Этому целеустремленному и остроумному юноше было совершенно непонятно, как можно было, имея доступ к такому интеллектуальному богатству в университетской и городских библиотеках, пропускать всё это мимо глаз. Все было доступно – только успевай поглощать, учить, заучивать. Да, и заучивать. Любимейшим занятием Олега была… зубрежка. Когда чужая лексика в результате заучивания становилась своей, она показывала путь к еще одному языку. Трубачёв писал впоследствии: «Делал я это абсолютно самостоятельно. Только индивидуальный штурм! Только метод зубрежки оказался самым действенным».

Вот потому-то и пригласили его, выпускника Днепропетровского университета, в иностранный отдел «Комсомольской правды»: читать и переводить зарубежную периодику. Пригласили потому, что он обладал уникальной способностью свободно ориентироваться в основных европейских языках. Хорошие и очень хорошие специалисты востребованы во все времена. Шел 1951-й год. Олег переводил статьи из «Юманите» и других газет, писал сам и дежурил по заметкам зарубежных собкоров, едва ли не до рассвета простаивая за талером – огромным железным столом в типографии, на котором когда-то версталась газета.

Но любовь к науке пересилила.

Одним из первых научных подвигов Трубачёва был перевод на русский язык знаменитого «Этимологического словаря русского языка» Макса Фасмера – по мнению специалистов, «самого надежного» и самого объемистого словаря такого рода.

Эта работа для молодого кандидата филологических наук стала не только отличной научной школой (перевод был закончен за два года три месяца и представлял собой рукопись в 3200 машинописных страниц), но и данью уважения самому Фасмеру – российскому немцу, переехавшему в Германию, человеку с драматической научной судьбой, для которого составление «Этимологического словаря русского языка» стало самой лелеемой мечтой, главной целью научной деятельности и нешуточным жизненным испытанием.

Четырехтомник цвета кофе с молоком стоит на книжной полке у каждого уважающего себя филолога. Фасмеровский словарь не только переведен, но и дополнен О. Н. Трубачёвым. Иногда он так досадовал на то, что какое-то слово он вовремя не смог объяснить и оставил его в «темных»! «Простейший пример, — писал Олег Николаевич. — В моем русском переводном издании «Этимологического словаря русского языка» Фасмера оставлено необъясненным слово в следующей словарной статье: «Катетка» – небольшой головной платок, астрах. Темное слово». Абсолютно ясно (теперь), что это не что иное, как диалектный вариант слова кокетка (как это я раньше не догадался? Случаи смешения мягких к и тобычны в русских народных говорах. Ещё с детства и тоже с Нижней Волги мне знакомо слово пашкет, местное видоизменение литературного паштет). Так и останется эта карандашная приписка в моем личном Фасмере, а это, если хотите, маленькая, но этимология, истолкование ранее не объясненного слова. Одно дело – бесспорная заповедь не портить книг, а другое дело – грамотные карандашные пометы на полях автора, исследователя, владельца книги»…

Поиски происхождения славянских слов занимали Трубачёва всю его жизнь.

Основной его работой, облеченным в слова памятником его светлой личности стал многотомный «Этимологический словарь славянских языков. Праславянский лексический фонд», созданием которого он руководил в течение многих лет. Отечественные и зарубежные лингвисты называли Олега Николаевича одним из ведущих языковедов мира. 

Татьяна Корсакова. Специально для Столетия


Комментарии

Жаль наших академиков, столько труда положено в попытки составить «Словари» славянских языков. Но это невозможно без знания Земли, где эти языки зарождались, условий появления славянских, русского языков. Фальсифицированная история все попытки сводит на «нет», очень затрудняет процесс, поскольку исходный момент неизвестен. Только ложная история народов славянских, отсутствие представления их появления, языка, который был основой их появления, привело к появлению «узких» специалистов, которые в своих поисках не использовали естественного единства языкознания. Н.И.Толстой в своих работах использовал топонимию и гидронимию, перенесенную из исходной Земли = Земного круга, вывел совершенно ложную концепцию, так как исходил из заблуждений историографии. Этому способствует и археология, которая использует парадигму заблуждений. Ложь не может привести к истине. Сначала надо вернуть историю Древней Руси, которая в наших летописях имеет точную дату, дату строительства Словенска/Сихема/Новгорода/Наблуса, 2396 г. до н.э.

 

***
Спасибо редакции Столетия и автору за память об Олеге Николаевиче.
Профессор Г. А. Богатовва-Трубачева

Реклама

1 отзыв на “Русский филолог академик Олег Трубачёв

  1. Трагедия О.Н. Трубачева состоит в том, что он не осознал масштабы влияния западных славян на восточных и, вообще, отрицал его. Это сказывалось и на людях, на которых он имел профессиональное влияние. И это при том, что юношей он был под Сталинградом и не сделал выводов: если бы нас переломили, то на славянстве можно было ставить крест и некому бы было спорить о русах-не было их и все. Это к тому, что о варягах (западных славянах) и он уже не спорил, так как их повывели давно.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s