Игорь Шафаревич: «Сделать Россию нерусской не удастся».

«Чтобы выжить, ты должен чувствовать себя русским»

«Чтобы выжить, ты должен чувствовать себя русским»

Осенью 1995 г. по заданию газеты «Литературная Россия» я встретилась с И.Р. Шафаревичем, чтобы взять у него интервью как у председателя общественного комитета «За права сербов». В августе того года авиация НАТО   в рамках операции « Обдуманная сила» нанесла массированные удары по позициям сербов в Боснии и Герцеговины, что стало новым витком войны в Югославии. Игорь Ростиславович рассказал тогда не только о целях и задачах организации, но и высказал свое мнение по животрепещущим проблемам того времени – шел процесс развала российской государственности, распродажи национального богатства страны, гибла наука, население вымирало…
Вот в чем И.Р. Шафаревич видел причину создавшегося положения: «В основе всего этого — слабость русского самосознания. Нельзя ставить это в упрек русскому народу. 70 лет его насильственно превращали в советский, репрессиями и гонениями вытравливали чувство русскости. Разложению национального духа   еще задолго до революции способствовал тот слой российской либеральной интеллигенции, который, как писал Пушкин, «нежно чуждые народы возлюбил и мудро свой народ возненавидел». Сегодня чувство национального духа у русского народа чрезвычайно ослабло, и это проявляется во всем».
На гонения против русских в бывших советских республиках «Россия ответила преступным молчанием, чудовищным равнодушием», продемонстрировав «предательство национально-государственных интересов, бездействие и беспринципные уступки».
На мой вопрос, что же поможет русскому народу почувствовать себя не собранием индивидов, а единством, Игорь Ростиславович ответил: «Думаю, этому научит сама жизнь. Национальный дух поднимется хотя бы как реакция на гонения. Это в Москве и Петербурге можно встретить русских людей, ощущающих себя никакими. Иное дело там, где существует угроза самому существованию национального индивида. … У русских людей там просыпается осознанный патриотизм, жизнь заставляет их понять: чтобы выжить, ты должен чувствовать себя русским, жизни своей не жалеть ради своей Родины – России».
Наш разговор проходил в преддверии парламентских выборов 17 декабря 1995 г., от которых, по мнению Шафаревича, не следовало ожидать многого. «Согласно действующей конституции при любых обстоятельствах Дума не будет играть существенной роли. Лозунги многих избирательных объединений неопределенны и расплывчаты, общеупотребительна патриотическая лексика. Коммунисты, например, говорят, что выступают за духовность и соборность, а первым пунктом их программы стоит верность идеологии марксизма-ленинизма».
На вопрос о неотложных задачах российской политики академик ответил так: «Сегодня один из шести русских оказался вне России. От России остался обрубок с произвольно начертанными большевиками границами. Существует угроза единству России. Поэтому главная и неотложная задача – обеспечить стабильное единство России, которая должна обрести естественные границы и объединить тех, кто хочет жить в составе Российского государства. Когда власти в России будут руководствоваться национально-государственными интересами страны, изменится и ее внешняя политика… Мир начинает жить в режиме всемирного полицейского государства, когда единственным механизмом «мирного» урегулирования становится НАТО. Грубое насилие в отношении сербов, попрание норм международного права – это предупреждение всем нам… Россия должна начать формулировать новую геополитическую доктрину… Защищая сербов, мы защищаем Россию».
И сегодня, двадцать с лишним лет спустя, слова И.Р. Шафаревича не потеряли своей актуальности. Да, нам удалось остановить распад государственности, однако и внутри страны, и за ее рубежами постоянно раздаются голоса   сторонников идеи раздробления России, сведения ее к территории Московского княжества.
Общественно-политический мир наш очень хрупок, не случайно у нас до сих пор нет внятного ответа, какое наследие выбрать как историческую и духовную основу своего развития – наследие революции и коммунистического прошлого или наследие Империи и Православного мира.
И сегодня русский народ остается самым многочисленным разделенным народом в мире. Процесс собирания русских людей, оказавшихся за пределами России, опутан бюрократическими препонами и идет крайне тяжело и медленно. Российские власти не защищают должным образом интересы русских в бывших советских республиках. Академик оказался прав — мы стали свидетелями небывалого подъема русского духа в Крыму и Новороссии, действительно, жизнь научила там людей бороться за право называться русским, говорить на родном языке. Но приезжающие в Москву и Питер крымчане и приднестровцы с удивлением отмечают, как много среди столичных жителей «никаких» — граждан мира, которые подсчитывают, во сколько обойдутся России дотации Крыму. Услышим же предостережение И.Р. Шафаревича: «Угасание патриотизма – самый верный признак начала конца народа». И еще: «Русофобия вспыхивает всегда в критические моменты русской истории…» Это «духовный аналог СПИДа», поражающий центральную защитную систему народа.
В свое время Шафаревича не услышали наверху, когда он заявлял, что защищая сербов, мы защищаем Россию. Сегодня, слава Богу, у нашего руководства есть понимание: уничтожая   террористов в Сирии, мы защищаем Россию, потому что горький опыт показывает, если не остановить врага на дальних рубежах, неизбежно придется воевать на своей территории. Остается актуальным и тезис И.Р. Шафаревича о том, что стержнем внутренней и внешней политики России должна быть твердая и последовательная защита своих национально-государственных интересов. Капитуляция грозит неизбежной гибелью нашего государства. 

Специально для «Столетия» 

Статья опубликована в рамках социально значимого проекта «Россия и Революция. 1917 – 2017» с использованием средств государственной поддержки, выделенных в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента Российской Федерации от 08.12.2016 № 96/68-3 и на основании конкурса, проведённого Общероссийской общественной организацией «Российский союз ректоров».

Комментарии

А вот, к примеру, Суворов Александр Васильевич, который написал «Мы — русские, какой восторг!», являлся также автором (во всяком случае, никто обратное не доказал) известного изречения: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак; я не немец, а природный русак». Вот такой «ряд» предлагал гениальный русский полководец  Суворов и никто из патриотов России по данному поводу возмущений не выказывал…

Есть правила русского языка. А в них сказано: да, имеются существительные-исключения, оканчивающиеся на -ия, -ие, -ий, но все они поддаются простейшей проверке на написание правильности окончаний: надо поставить его в такой вид, чтобы оно оканчивалось на букву «и», например: «планетарий» — «о планетарии». Следовательно, если возможно привести слово к такому виду, значит, это слово есть сушествительное.

А вот окончания прилагательных и причастий в полной форме проверяются по окончанию вопроса, например: «каким?» — «подавился сухим бубликом», и при этом вопрос всегда под ударением, кроме форм прилагательных и наречий именительного и винительного падежа мужского рода, там  нельзя проверить окончание вопросом (например: «памятник создал великий (какой?) скульптор»).  Слова «красный» «белый» вполне «вписываются в эти правила.
Слово же «русский» — это т.н. «этноним», т.е. такие слова (название наций, народностей и т.п.), они вообще стоят особняком. Но! Этноним «русский» целиком подпадает под все правила русского языка, относящиеся к прилагательным, следовательно, это слово «родилось» от прилагательного, а не от существительного. И, что важно в контексте данного спора, никакая другая нация в русском языке не обозначается аналогичным этнонимом, схожим с прилагательным. 
Слова «красный» и «белый», которыми тут пытается оперировать любезный П/П,  всё равно являюся прилагательными, т.к. нет таких лингвистичеких правил, по которым они бы трансформировались в существительные. Они лишь воспринимаются таковыми. И то — порою весьма неоднозначно, когда дело касется конкретных персонажей. Вот, к примеру, литературный персонаж Григорий Мелехов (образ собирательный, но явно списаный автором «с натуры»). Он — кто, по сути? Белый, красный или зелёный? Хотя, по сюжету романа, побывал в рядах и тех и этих…


Храм в душе каждого должен быть — кто-ж с этим спорит 😕 Только ведь помимо личной молитвы должна быть и общественная. На то и Церковь была создана Христом ! Конец мира сего неминуем — это Вы правильно заметили. Но в наших силах отодвинуть сию гибель. Господь милостив и долготерпит — если мы всем народом покаемся за грехи нынешние и прошлые и попытаемся жить праведно то мир еще долго простоит.Ну а что касаемо Вашего высказывания про присягу — то тут ведь тоже не так просто -если присяга велит тебе исполнить пресступный приказ то ты должен поступать по совести.

 Спасти народ, кроме него самого- никто не может.
Время доказало насколько правы были в прогнозах русофилы и Шафаревич! Что-ж теперь спорить с правдой ? Если-бы тогда послушали не было-бы и трагедии 91-го. Вот и сейчас спасать народ надо — к Храму вести !

———————————————————————————

Время показало, что русофилы никогда не приходили к власти (и теперь уже никогда не придут !), а кто не работал, тот и не ошибался. Если бы пришли- наломали бы дров не хуже остальных.

В 1991 как раз «слушали» и слишком многих. Надо было не «слушать», а просто исполнять долг и присягу. Никого не слушая. 

А храм должен быть в душе. ВЕСТИ ТУДА НИКОГО НЕ НАДО.  ТУДА ДАВНО НЕ ЗАГЛЯДЫВАЛИ. Всё небось боялись с собственной совестью в дверях столкнуться. Куда легче искать виновных на стороне ….


14.03.2017 18:32
Правильно будет: военный инженер, учёный совет, рабочий человек, русский язык. Из этого ряда явно видно, что все перечисленные слова — прилагательные.///
——————————-

А просто рабочий,учёный, военный- это уже не человек ?  Вы сами должны понять, что тогда и «русский»- НЕ ЧЕЛОВЕК ….. 

А вот что пишет А. Фет  («Ранние годы моей жизни» ч.4) 
«….Я надеялся, что из него выйдет военный, ученый, а он попросту сказать — куропаточник…» 

Вы Фета поучите ещё, поучите «как правильно» писать по-русски !

Н. Г. Михайловский, «Штормовая пора»
«Быстрой походкой к морякам подошел военный в полушубке, перетянутом ремнями, с пистолетом и небольшой сумкой.»  

Здесь военный тоже не человек ?

Ну а  вы-то  сами г-н «Питерский»-  тоже прилагательное ? 
Иными словами вы сами признали, что вы- никто. А всего лишь «какой-то»
ПОЗДРАВЛЯЮ С САМОРАЗОБЛАЧЕНИЕМ !

P.S. Впрочем, для потомков крепостных, которые существовали только как прилагательное к помещику- может сие и осмыслено….


сейчас вас так озадачу, что…
Вот вам два слова — «белый» и «красный». Любой школьник скажет, что оба слова прилагательные. И будет прав! Но что станет с этими словами, если мы будем обозначать ими сторонников основных противоборствующих сил в гражданской войне? Опаньки, наши прилагательные превращаются в существительные и уже будут отвечать на вопрос «кто».
Красные наступают. Белые разбиты.
Он красный. Он белый.

\\А туда же — ЛЕСОМ, ПЕХОМ…. скромнее надо быть.\\ 
Эти ваши слова обратите, пожалуйста, к себе.


///»Существительное в русском отвечает на ворпос «кто, что?». Например:»Полицейский, военный, учёный, рабочий, русский»///.
А, например, слово прокурорский? Вот мы скажем: «Вошел полицейский». Как буд-то, вроде, нормально звучит. А скажем: «Вошёл прокурорский» — коряво как-то, неправильно, не говорят так по русски, в грамотной литературной речи, по крайней мере. Так говорят в речи разговорной, так привыкли говорить, и полагаем, что это правильно, нормально.  А правильно-то будет: «Вошел прокурорский работник». Аналогично, правильно будет: «Вошёл сотрудник полиции». Правильно будет: военный инженер, учёный совет, рабочий человек, русский язык. Из этого ряда явно видно, что все перечисленные ОРТ слова — прилагательные. А туда же — ЛЕСОМ, ПЕХОМ…. скромнее надо быть.

\\Проблема нынешних коммунистов в том что за светлым  прошлым они не видят пасмурного сегодня.Вот и получаются у них не комментарии а агитки и лозунги.Хоть-бы кто вспомнил о положении работяги сейчас. Нет об этом ни слова.\\

Горб, какие статьи, такие и комментарии. Были бы статьи о положении людей труда и дискуссия приняла бы совсем иное направление. 
Терпеть искажения нашей истории, а также вбивание клиньев между народами России и бывшего СССР сил терпеть больше нет. Не обессудьте.


Хочу вам заметить, что вы ни фига не поняли о чём написал уважаемый Серж Хан. А он написал:
«Самоназвание ЛЮБОЙ нации является прилагательным на языке этой нации. Не следует делать из этого никаких сакральных выводов.»

Вы паузу делайте, прежде чем писать, а паузу заполняйте размышлением о том, что следует написать, чтобы не попасть впросак в очередной раз.
ПС Если ошибок слишком много, пора подводить систему.


Ни в одном славянском языке, кроме русского,  название нации не выражено прилагательным///
————————-

Для  малограмотных повторю ещё раз. Мне не интерсно то, чего нет «в славянских языках». Сие — глупейший аргумент.  
Мне интересны правила русского. В отличие от вас.  
ТАК ВОТ. Существительное в русском отвечает на ворпос «кто, что?». Например:»Полицейский, военный, учёный, рабочий, русский».  ПОСЛЕ СЕГО ИДИТЕ ВЫ…. ЛЕСОМ И ПЁХОМ… как учит нас великий здешний «этногенезец» под ником «В.И.».


Проблема нынешних коммунистов в том что за светлым  прошлым они не видят пасмурного сегодня.Вот и получаются у них не комментарии а агитки и лозунги.Хоть-бы кто вспомнил о положении работяги сейчас. Нет об этом ни слова. Плюнуть в Церковь куда как безопаснее чем хоть слов написать о невиданной доселе экспплуатации — когда разного рода офисные получают бриллианты а те кто творит их пыль глотают от этих бриллиантов. И вот читает сегодняшний рабочий с надеждой своих защитников а там только про власть рабочих и крестьян которой не было. Положение человека труда было намного лучше но властью он никогда не был. Вот об этом и писали почвенники -о разрыве между декларациями и реальностью.И этот нарастающий с каждым годом разрыв и привел краху всей системы. И патриоты это все предвидели и в 80-е предупреждали общество как могли о надвигающейся катастрофе.Тот-же  Шафаревич писал очень много об этом в Нашем Современнике. Не послушались — побежали за либеральными посулами колбасного рая. И единственным общественным институтом выступающим против перемен была не ваша партия а Церковь. Предвидели какие помои хлынут в страну если открыть таки железный занавес.

Ни в одном славянском языке, кроме русского,  название нации не выражено прилагательным. Наша полемика в общем-то не про филологию. Ему очень не понравилось, что слово » русский» прилагательное. Хочу напомнить, что когда-то наш народ носил имя великороссы ( это, заметьте, существительное), благодаря большевикам превратили это имя в ругательное и стали называть русских советскими — опять прилагательное!, только Петра Петровича это прилагательное не возмущает. Вы правы, что любой удар по России это удар против русских, потому что пока еще это стержневой народ нашего государства. Но советское это антирусское, а Шафаревич своим служением, своими работами доказал свою любовь к России и русскому народу.

В отличие от Зиновьева, этот псевдонационалист так и не понял до конца своей жизни, что если бить в советское — попадёшь непременно в русское.\\

Это ж какое самомнение и хамство надо иметь, чтобы так неуважительно отзываться о человеке с мировым именем!
На фразу Зиновьева есть не менее меткое выражение Л.Бородина: «Кто куда метил туда и попал».


\\Все приведенные вами примеры являются субстантивированными ПРИЛАГАТЕЛЬНЫМИ\\

Читаем:
3. Прилагательные, обозначающие национальность, могут употребляться в значении существительных, обозначая лица данной национальности.
http://englishstyle.net/grammar/adjective/substantivized-adjectives/


» … все 70 лет  советской власти шел процесс превращения  русских в русскоязычных  хомо советикус и, надо признать, не безуспешно, судя по коментам «. 

при советской власти я был не только советский человек, но прежде всего русский. Доказательством чему являлась 7 графа в моем паспорте «национальность — русский». При власти  буржуев-компродоров, власти которую Вы с пеной у рта отстаиваете вместе со служителями Церкви, эта графа исчезла. За что меня ваша власть лишила русскости юридически? А теперь Вы меня неуклюже пытаетесь оскорбить, называя придуманным в постперестроечный период «хомо советикус» и «русскоязычный». До этого мы и слов то таких не слышали, их в обиходе не было. 
  Я горжусь, и вместе со мной гордятся десятки миллионов граждан современной России, тем что мы жили в Советском Союзе. Пусть ваша буржуазно-религиозная власть вначале докажет свое преимущество по сравнению с властью рабочих и крестьян, тогда у вас будут моральные основания нас поучать.


Самоназвание ЛЮБОЙ нации является прилагательным на языке этой нации. Не следует делать из этого никаких сакральных выводов.

О Шафаревиче.
Не следует называть русским националистом — а тем более русским патриотом — того, кто призывает к развалу русского государство. Ибо СССР был русским государством, чего бы о нём ни болтали.
В отличие от Зиновьева, этот псевдонационалист так и не понял до конца своей жизни, что если бить в советское — попадёшь непременно в русское.


Все приведенные вами примеры являются субстантивированными ПРИЛАГАТЕЛЬНЫМИ, нравится вам это или нет. Предложение Лесника верное, ведь все 70 лет  советской власти шел процесс превращения  русских в русскоязычных  хомо советикус и, надо признать, не безуспешно, судя по коментам Кобы и Петра Петровича. Почитайте работы Шафаревича » Две дороги к одному обрыву» и » Русофобию».

 

***
Школьником он сдавал экстерном экзамены на механико-математическом факультете МГУ. А после окончания школы в 17 лет был принят сразу на последний курс этого факультета. В 19 лет он защитил кандидатскую диссертацию, в 23 года – докторскую… Затем научная и преподавательская деятельность, звания, премии. Однако одновременно в нём идёт и непрерывная внутренняя работа, побуждаемая осознанием несовершенства, несправедливости, фальши окружающей жизни.
 Стремление разобраться в причинах происходящего приводит его в круг диссидентов. Он выступает против преследования инакомыслящих, использования психиатрии как средства политических репрессий, становится членом Комитета прав человека. Особенно много сил отдаёт защите свободы религии и прав верующих в СССР. И это при том, что его отец как-то признался: за годы Гражданской войны он увидел и пережил такое, что лишило его веры в какого-то благого для человека Бога, Бога, с которым возможен личный контакт.
Но сам он ощущал иное: «Мне кажется, вера помогала мне пережить отчаяние на протяжении всей моей жизни. Религиозное переживание даёт человеку, народу возможность воспринимать свою жизнь как нечто осмысленное, вывести её из категории театра абсурда».
Такое отношение к вере, к воспитанной с детства любви к русской литературе, истории не могло не сказаться, и его пути с либерально настроенными диссидентскими кругами резко расходятся. Потому что главной темой его философских и публицистических размышлений становится судьба русского народа, оскорбительное и униженное состояние, в котором он оказался.
Шафаревич приходит к выводу, что самое главное для современной России – отстоять право на осмысление своей истории, своего исторического опыта. И способствовать изменению народного сознания, придавленного глыбами лжи и обмана. Нужно, чтобы русские оказались готовы к неминуемому повороту истории, который в противном случае может оказаться гибельным для них.
Совсем недавние скандалы в обществе, связанные с праздником Победы, только подтверждают верность его слов: «Но пока взгляд на Россию как на ошибку истории считается передовым, культурным, интеллигентным, даже единственно приличным, до тех пор, конечно, никакого здорового развития быть не может. Либо страна погибнет, либо эту духовную болезнь удастся преодолеть».
Во время встречи с журналистом Игорь Шафаревич был бодр, открыт и приветлив. В эти дни он всецело погрузился в редактуру своей книги по математике, выходящей в Германии, но от непростого разговора о настоящем и будущем нашей страны, нашего народа не отказался. 

– Игорь Ростиславович, что способствовало пробуждению в вас гражданского и национального чувства в молодые годы? Ведь надо было перебороть в себе инстинкт самосохранения, элементарный страх?

– Когда-то я познакомился с человеком, проведшим много времени в лагерях – больше тридцати лет. Он был дворянского происхождения и глубоко русским человеком. Помню, я спросил его: видимо, ощущение себя русским человеком всё же закладывается ещё с детства, когда ты слушаешь народные сказки и былины? Он улыбнулся: в детстве я слушал Contes de Perrault (сказки Перро)… А вот я в детстве слушал настоящие русские сказки. Думаю, это и было причиной моего осознания себя именно русским человеком.
Помню, у меня в комнате – в коммунальной квартире, где мы жили, – была круглая вращающаяся этажерка. И была там книга русских былин, которые я постоянно перечитывал. А с другой стороны, я думаю, что национальное чувство должно быть врождённое, оно заложено в твоих генах. Помню, какое огромное впечатление произвёл на всех нас фильм «Александр Невский» – особенно в тех местах, где говорились высокие слова о Родине.
Потом во мне стало пробуждаться осознание того, что в окружающей жизни очень много показного, фальшивого, что русским народом манипулируют. Власть и сейчас действует так же – с подозрением к русским, готова манипулировать их чувствами, зачастую считая, что русское самосознание – это уже экстремизм и что с ним надо бороться. При этом мы живём в стране, где восемьдесят процентов русского населения… Это огромная сила, поэтому так велики старания наших противников подчинить нас своей воле.
– Ваш талант в сфере точного знания проявился очень рано. Человек, снискавший славу в раннем возрасте, может предаться самообольщению, почувствовать себя избранным, поверить в своё превосходство над другими…
– Избранничество? Я думаю, что это не в русской наследственности, не в наших корнях. Наоборот – у многих из нас в крови готовность к самопожертвованию. Мне рассказывали, как однажды, во время Великой Отечественной, вражеская танковая атака была отбита, – и поворотным в ней был момент, когда один из бойцов с криком «…так вашу мать!» бросился с гранатой под танк. Именно – не клянясь в преданности каким-то высоким идеалам, а вот так, под грубую брань, отдавая душу «за други своя». К этому чувству русских – к их патриотизму – и апеллируют всегда, когда хотят их использовать в собственных интересах.
Вероятность того, что народ всё-таки начнёт свои интересы и права отстаивать, велика, поэтому властям как-то приходится с этим бороться, они ощущают опасность…
Не вспомню, как в нынешней, но в так называемой брежневской конституции ещё до перестройки отношение к слову «русский» было как к слову неприличному. Потом власть начинала снимать какие-то словесные запреты – но это были лишь незначительные внешние уступки. Тем не менее была резкая реакция на попытки возврата старорежимных, дореволюционных символов и смыслов. Было даже организовано совещание историков в ЦК КПСС, носившее подчёркнуто идеологический характер, материалы его потом публиковались в журнале «Вопросы истории». Там говорилось, что начинаются недопустимые ревизионистские отклонения – что царская Россия, к примеру, уже и не рассматривается как «тюрьма народов»…
– Древние говорили: Errare humanum est. То есть человеку свойственно ошибаться. Проходит время – и ты вынужден признать ошибочными какие-то совершённые тобой поступки. Так, например, писатель Леонид Бородин обмолвился за год или два до кончины: да, дескать, сажали – и правильно в общем, делали… Подтекст понятен – говоря словами Зиновьева, диссиденты метили в коммунизм, а попали в Россию. В то время многие мыслящие люди от «красного» переходили к пониманию национального, а некоторые из националистов стали понимать, какие подлинные ценности утрачены с советской эпохой. Да и сами вы писали о том, что эпоха социализма у нас не была единым монолитом длиной в семьдесят лет. Что она делится, если упрощать, на две части – во многом противоположные друг другу. Откуда берутся люди, способные объяснить другим все правды и неправды жизни? Все её сложности и противоречия?
– Было время, когда этот вопрос болезненно переживался мной… Мне и теперь не ясно, являются ли люди, думающие не только о себе, но и о судьбах народа, частью этого же народа? Или это какой-то отдельный народ, который надо отдельно изучать? Думаю, люди, способные думать о судьбах народа, просто не отделяют себя от его интересов, от интересов страны. А вот многие, кому по должности положено думать о людях, думают в основном о своих собственных интересах. Они ему чужие. И просто уводят народ от осознания им своих высших целей. И это ещё, по-моему, Данилевский осознал… Тут две разные культуры, которые живут неизвестной друг другу жизнью.
– В вашей книге «Трёхтысячелетняя загадка» есть фраза: «Аккуратно, постепенно сделать Россию нерусской не удастся». Насколько в вас сильна эта убеждённость теперь, по прошествии многих лет. Ведь теперь стало ясно, какие мощные силы используются как инструменты дерусификации. В 90-е годы я бы с вами согласился, а сейчас…
– А по-моему, нет – всё-таки сделать это не удаётся. Нас очень трудно изменить. Конечно, телевидение сегодня во многом антирусское. Очень многие программы, которые я смотрю, или просто русофобские, или с русофобским подтекстом. Для этого и захватывали телевидение. Конечно же, трудно сегодня русскому человеку быть оптимистом, но всё же… Хотя у нас по-прежнему в употреблении ельцинская терминология – россияне. Ему подсказали когда-то, что это такое старорусское будто бы слово. А он имел как раз психологию этакого царька… Русским не свойствен агрессивный национализм, какое-то враждебное восприятие других народов, но слово «россияне» растворяет в себе русскую доминанту.

Я знаю многих людей, которые пытаются деятельно противодействовать злу дерусификации. С интересом читаю патриотическую публицистику – особенно такую, что подкреплена значительной информацией, оперирует фактами. Но я не во всём соглашаюсь с некоторыми авторами. Иные, например, уже говорят о каких-то формах «партизанской войны», о жёстких действиях, на которые нынешняя молодёжь способна, тогда как мы, старшие поколения, погрязли в болтовне. Есть какие-то моменты, которые выдают их как людей крайностей, но при этом искренних и честных.
– Несколько лет назад на объединённой коллегии Генпрокуратуры, с участием других весомых структур, было заявлено, что политическим врагом номер один сейчас является русский национализм. Всего в тот год в стране было совершено более трёх миллионов преступлений, и только триста с небольшим, то есть одна сотая процента, были преступления, связанные с этническими конфликтами. Но именно эта одна сотая процента была представлена как главная опасность.
– Да, как мы уже с вами говорили, власть боится национальных чувств русских. Но следует и отдавать себе отчёт, что поводов для новых катаклизмов у нас хватает и раскачать лодку легко. Должен заметить, что в попытке пресечения русского национализма у власти могут быть не только порочные подходы, но и вполне естественные опасения. Недавно я читал статью одного известного пропагандиста национальной идеи – о том, что власть вытесняет национальные протестные формы в подполье. Возможно, так оно и есть, но, с другой стороны, жёсткая установка на такой протест может отдавать авантюризмом и привести к разрушениям. Такого рода «партизанская война» может развиваться непредсказуемо. Поэтому надо быть реалистами. Всё-таки в последнее время жизнь немного повернулась к лучшему, появилась какая-то стабильность, у людей есть какая-то работа, которая их кормит. И мнение, что строящуюся сейчас жизнь нужно разрушить, пусть она и плоха с моральной точки зрения, слишком жёсткий взгляд на вещи.
– Вообще-то ограбленных примирить с грабителями трудно, как и оклеветанных с клеветниками… Но давайте о другом – скажите, есть такие темы социальные, которые бы вы взялись объяснить людям? О чём вам сегодня думается?
– Знаете, интересно думать о том, до чего руки почему-то не дошли ещё. Интерес увлекает и придаёт сил. Когда появляется такой интерес, он стимулирует и деятельность, и мысль.
– Вы писали, что XXI век будет свидетелем разрушения того цивилизационного типа, который сложился в Западной Европе и США…
– Да, и не отказываюсь от этой мысли. Только этот процесс идёт медленнее, чем мне представлялось… И хотелось бы. Но процесс этот медленно, но идёт. Уже видно, что западное общество теряет свои силы.
– Действительно, историческая упругость там утрачена. Мне кажется, прежде всего в связи с внедрением мультикультурных подходов и потоками мигрантов. Это меняет и Европу. В Америке идёт латиноамериканизация…
– Надо сказать, что в этих процессах есть некая историческая справедливость. Благодаря им она и восстанавливается. Вспомним, что земли, на которых сегодня селятся мексиканцы, были когда-то отторгнуты Америкой, а это примерно половина Техаса и Калифорнии. Всё не так безнадёжно, так что будем надеяться.

Вёл интервью Геннадий Старостенко
 По материалам Литературной газеты
Игорь Ростиславович Шафаревич

«…ОДИН НАРОД, ОДНА СТРАНА, И ОДИН БОГ, И ОДНА ЦЕРКОВЬ»

– Игорь Ростиславович! В сравнительно молодые годы Вы добились серьезных научных результатов и вошли в элиту науки. Не могли бы Вы вспомнить какие-то важные моменты Вашей жизни как ученого?

 

Вы знаете, я действительно рано начал как математик. Но в этом нет ничего исключительного. Это ведь свойство именно математики. Она не предполагает значительного жизненного опыта, собирания большого числа наблюдений, материалов, поездок каких-нибудь, как у геологов. Сплошь и рядом математик начинает думать рано. Первые мои сколько-нибудь значительные работы были сделаны, когда мне было двадцать с небольшим. С восемнадцати лет я начал работать как профессиональный математик. А в двадцать три года я защитил докторскую диссертацию. Но, повторяю, нельзя сказать, чтобы это было чем-то таким очень уж исключительным.

 

Я начал работать перед войной. Недавно, мы, несколько человек, вспоминали атмосферу тех лет. И удивительным образом все пришли к одному и тому же выводу, что тогда занятия наукой совершенно не давали никаких преимуществ – престижа, обеспеченной по тем временам жизни. И, тем не менее, на наш факультет, механико-математический факультет Университета, шло много народу. И я помню, что когда я заканчивал учебу, я заинтересовался этим. Видно было, что из моих товарищей – однокурсников – многие не обладали специфическими способностями именно к математике. Что же их влекло туда?

 

Одна сторона – это особенность самой математики. Как говорил один математик и философ, если сравнить жизнь с драмой Шекспира, историей принца Датского  Гамлета, то математика будет играть роль Офелии. Она очаровательна и немного безумна. В ней действительно есть что-то необычайно привлекательное, что каждый человек даже и не обладающий особыми профессиональными склонностями чувствует.

 

Другая сторона – это то, что в этом был какой-то уход от тяжести жизни. Во-первых, это была не идеологическая область, не история, не философия, даже не искусство, где все равно человек находился под постоянным идеологическим давлением. Математика была далека от всякого рода приложений. Поэтому там не возникало проблем всякого рода планов или того, что тебя пошлют на какую-нибудь стройку руководить и окажется, что у тебя рабочие зэки, ты столкнешься с этой  страшной стороной жизни. В математику шли в очень отдаленном подобии, но как в монастырь.

 

Более того, если вспомнить историю, то в России были очень яркие математики – Чебышов, Марков, например. И в какой-то степени можно было сказать, что существовала Петербургская математическая школа. Но все равно – это была лишь цепь отдельных ярких талантов. Возможна и другая ситуация, когда много, несколько десятков, скажем, ученых объединяется вокруг каких-то проблем. Такая ситуация в западноевропейской науке часто возникала уже в XIX-ом веке, а в  нашей математике стала складываться после восемнадцатого года. Такой круг сложился вокруг яркого математика, потом академика, Лузина.

 

Это была не очень большая группа. Но, что интересно: они-то занимались наукой уже совершенно без всяких надежд на какой-либо жизненный успех. Наоборот, в голоде, в холоде. Это была очень сплоченная группа, работавшая даже с каким-то вызовом по отношению к остальным математикам, подчеркивая свою особую позицию, как всегда бывает в таких случаях.

 

Описывая этот кружок, один из них написал такие полукомические стихи: “Катком замерзли коридоры, горячие здесь только споры”. Они жили в холоде и голоде, при постоянном страхе, что мобилизуют на какую-нибудь трудповинность. И, тем не менее, именно тогда начался невероятно бурный расцвет советской математики. Очень быстро ученики Лузина стали переходить в другие области, создавать там свои школы. И по цепи поколений, почти все современные российские математики могут проследить свою преемственность от этого кружка.

 

Это произошло, во-первых, из-за самого Лузина, очень талантливого человека, который сумел осознать целый клубок проблем интересных, волнующих и в то же время доступных и преодолимых.  А с другой стороны, из-за того, что тем самым они создавали свой собственный мир, в котором они смогли просуществовать.

 

Это было поколение моих учителей, возраста моих родителей, я много слышал от них. И вот интересно, что, сравнивая ту эпоху с нынешней, можно обратить внимание на то, что из них в то время никто не эмигрировал. В НЭП ведь были возможности поездок за границу. И многие ездили, но ненадолго, потом возвращались. Были так называемые Рокфеллеровские стипендии. На несколько месяцев человек мог поехать. Ездили обыкновенно с семьей… И, тем не менее, из московской школы, о которой я говорил, никто не остался там. А из Ленинграда, где как раз  было скопление менее ярких математиков, несколько человек уехало, но далеко не из лучших. При чем не как перебежчики или невозвращенцы.. Кто-то  женился в Америке – приехал сюда, уложил свою библиотеку и уехал. Это можно было. Вероятно, в Москве центр притяжения научных интересов был сильнее, а Ленинграде – слабее. И благодаря этому из Москвы никто не уехал..

 

А сейчас ведь никак нельзя сказать, чтобы материальные условия были хуже, чем тогда. Безусловно нет… Я много раз задавал себе вопрос об этом. И я не могу ответить себе: почему такая большая разница? Ясно, что дело в какой-то принципиальной установке. Сейчас как какой-то дурман  нашел в этом отношении.  Утвердилось такое представление, что прокормиться можно только черпая каким-то образом деньги из-за границы. Либо устроится туда на постоянную работу, либо ездить как можно чаще. А тогда такого не было – люди спокойно работали здесь в несравненно худших условиях. Ведь если математик уезжает хоть на 3 месяца в год, но несколько лет кряду, то нарушается та связь ученик — учитель, когда ученик может спросить совета ежедневно, постоянно растет в разговоре с учителем. На этом ведь и строились те школы, которые создали мировую славу советской математики. Теперь она распродается, не воспроизводится.

 

Такая разница в отношении, вероятно, связана с тем общим научным подъемом, который тогда существовал, в 20-е и 30-е годы.. Здесь был уникальный научный центр. А для настоящего математика, конечно, научные интересы важнее, чем материальная сторона жизни…

 

– А может быть это связанно с какой-то большей укорененностью, традиционностью тех людей?

 

Да, я тоже часто думаю, что и человеческий материал тогда другой был…
Для большинства тогдашних интеллигентов отъезд из России был мыслим лишь под угрозой прямой гибели.

 

– Перейдем к другой стороне более близкой темам нашего сайта “Православие 2000”. Недавно, сын академика Сергея Вавилова, “беспартийного председателя советской Академии Наук” написал об отце, кажется, в “Успехах физических наук”, что тот “прожил жизнь истинного христианина”. Тоже говорят о некоторых зарубежных великих ученых, Максе Планке, например. Вы хорошо знали элиту советской науки, интеллигенцию той поры. Какова была духовная атмосфера там?

 

Вы знаете, тут все очень сильно зависит от поколения. Сергей Иванович Вавилов принадлежал поколению людей, предшествующих моему, поколению моих учителей и родителей. Мне кажется, в основном интеллигенция и того поколения была все же нерелигиозной. Почти все с кем я сталкивался из этого поколения, мне рассказывали очень похоже. Рассказывали, что в молодости, до революции, они были горячо и без сомнения верующими. Воцерковленными, тогда в некотором смысле автоматически. Рассказывали, что молитва была чем-то ежедневным и привычным. Учитель по Университету, Борис Николаевич Делоне мне говорил, я помню: “Вы знаете, Игорь, я понимаю, что это совершенно глупо, но и до сих пор меня иногда тянет на молитву”. Отец мне рассказывал, что когда они классом перед  Пасхой причащались – в салки потом играть было невозможно, потому что каждый каждому хотел поддаваться.

 

Но революция и гражданская война сильно изменила психологию. Отец мой тоже говорил – что-то, что он увидел и пережил за годы гражданской войны лишило его веры в какого-то благого для человека Бога, Бога с которым возможен личный контакт. Хотя под старость, я видел, что он часто крестился.

 

И я это я от очень многих слышал.

 

Нет,  были, безусловно, среди них и люди, которые остались верующими и я знал таких. Но это было скорее исключение.

 

– А что касается Вашего отца: это трагедия войны на него так подействовала?

 

Гражданской войны. Да.

 

Это тоже самое, но в несравненно большей степени, что и сейчас происходит. Сейчас тоже чувствуется очень сильное потрясение людей. Оно совершенно, правда, по другому выражается. Теперь многие, наоборот, приходят к Церкви, надеются что-то там найти, а кто-то в секте какой-нибудь. Видно, что люди потеряли инерцию которой они жили. Конечно, тогда это произошло в несравненно большей степени, чем сейчас, потому что жизнь в гораздо большей степени разрушилась.

 

До того у них было впечатление, что человек, у которого родители с высшим образованием, тоже получит образование. И, следовательно, ему безо всяких хлопот и усилий  обеспечена спокойная жизнь, если у него нет каких-то экстраординарных претензий. Если он хочет сделаться более известным ученым – ну ему потребуются усилия побольше, чтобы его оставили для подготовки диссертации и так далее. У них и тени сомнения не закрадывалось насчет того, что у всего этого слоя, интеллигенции, будет спокойная, по крайней мере, с каким-то материальным достатком, обеспеченная жизнь. Если это в провинции – то с очень большими квартирами, каждый день чистая рубашка, прислуга и так далее.

 

Но вместо этого они провалились в что-то ими просто непредставимое. Это угроза расстрела, например. Не потому, что кто-то с чем-то борется – я не говорю о тех кто пошел в белую армию. А просто, потому что какая-то часть вошла в город, или взяли заложников, или на всякий случай, или потому что сапоги были у человека.

 

Моего отца два раза водили на расстрел, он рассказывал. И один раз весь этот путь заключался в том, что его осматривали. Смотрели, что с него можно взять и стоит ли его стрелять. А когда увидели, что он в штиблетах – нет сапог, его отпустили. Голод. Тиф. Гибель  людей массами. О чем они представления до того не имели.

 

То есть было то, что и мы сейчас переживаем, когда разрушается привычный жизненный уклад. И произошло смятение в умах. Люди теряют инерцию духовного восприятия мира, которой они жили и оказываются беззащитными…Как и в конце Римской империи, например, тоже происходило. Появилось множество экзотических культов, вера в колдовство.

 

– Но такое трагедийное состояние ведь может и способствовать пониманию Христианства, которое основано на тайне Креста, мученической жертвы…

 

Я думаю это уже в следующих поколениях – тех, которые это рассматривают как чей-то опыт.

 

Вы знаете, в том поколении профессоров, у которых я учился, чувствовался смертельный испуг, через который они прошли. Те у кого были дети – они мечтали: только бы детей вырастить, о чем еще большем думать.

 

– А что потом происходило, в следующих поколениях?

 

Положение в науке очень резко изменилось,  когда стала проясняться у нас реальность ядерного оружия. Тогда материальное положение ученых резко изменилось. Они перестали быть голодными.

 

Все равно это была эпоха очень большой бедности. В том смысле, что все мы, например, жили в коммунальных квартирах. Я мог меньше чем пальцев на руке  вспомнить моих знакомых, которые жили в отдельных квартирах. В школе, например, училась внучка одного старого большевика и нас пригласили к ней в гости. Мы пришли и увидели странную картину: входишь и один звонок! И после войны такое положение сразу не изменилось, кроме может быть самой верхушки, ведущих атомщиков, например. Но, по крайней мере, вопрос о том, будет ли сыт ученый, его семья, был снят. В несколько раз была увеличена зарплата. Престиж появился ученого. Стали о науке писать. Люди ведь все очень восприимчивы к знакам общества – обществу нужно то или иное поведение, того  или иного типа люди: этих людей награждают, пишут о них, фильмы снимают. Тогда появилось другое: огромные конкурсы на факультеты – математический, физический. Просто разговоры: кем хочешь быть? – Я хочу быть физиком…Это другое поколение.

 

А уж об атомщиках, я не говорю, они были в особом положении. Они были более независимыми. Могли выступить против того, чтобы какого-нибудь ученика Лысенко выбрали в Академию, вопреки предписанию ЦК. Тогда у нас возникла особая научно-техническая элита.

 

– Ну а что касается внутренней жизни, в частности, отношения к религии. Что это было совершенно безрелигиозное поколение?

 

Мне кажется, что да. Я никогда не чувствовал какого-то особого интереса к этому в этой среде. Вот типичная ситуация. Академик Лузин, о котором я говорил, принадлежал к еще предшествующему поколению. С ним я только здоровался,. Говорил раза два. А вот его непосредственные ученики – это было поколение, у которого я учился. Со  многими из них  я был близок, много разговаривал и они мне много рассказывали о Лузине. И вот только теперь, в наши дни уже, я узнал, что у Лузина были глубокие религиозные интересы. Он был близким другом Флоренского, принадлежал к течению имяславцев, на него по этому поводу даже было заведено дело в НКВД (это теперь опубликовано). Но никто из его учеников, даже очень близких, мне  об этом  ни слова ни сказал. Думаю, они либо этом даже не знали, либо это их вовсе не интересовало. Таков был разрыв между этими поколениями!

 

Единственно что тут произошло– так это то, что каким-то образом исчезала враждебность по отношению к религии. Отношение к Церкви, как чему-то враждебному или…страшному, опасному. Тут ведь трудно провести границу. Было ведь ощущение, что это какой-то темный лес – кто его знает, заблудишься там, может быть.

 

Я думаю, что перелом очень был связан с войной. До войны, я помню это очень хорошо, – не то чтобы я воспринимал это с христианской точки зрения, как удар по мне, скорее как зритель на это смотрел – давление было очень сильным. Это были тридцатые годы. Я был школьником. Напротив нашего дома стояла церковь. И это был проходной двор, которым надо было ходить в школу. И я помню, крестный ход и вокруг него несколько ребят, пареньков таких. Они, изображая пьяных, все время вились вокруг  – и то сделают вид, что батюшку ударят, то толкнут его. Эта картина крестного хода сохранилась у меня в памяти…

 

А потом эту церковь закрыли. И – такой страшный был факт – церковный староста повесился на воротах церкви. Такой чудовищный был  поступок, для христианина страшный грех…А может быть его повесили – я не знаю.

 

А после церковь взорвали – очень аккуратно-так, что только посуда звенела в домах. И на ее месте построили  Строгановское училище.

 

И было общее отношение до войны к Церкви. Отношение как к семье в которой был арест. Если люди порядочные, если это твои близкие люди – то отношения не прерывались. Но, было чувство, что это что-то такое опасное. Конечно, были люди для которых в Церкви было что-то настолько притягивающее, что они через эту опасность перешагивали. Большинство – чурались и смотрели на это как на что-то рискованное. Но это не был расчет, понимаете? Особенность вырабатывающегося сознания, заключалось не в том, что рассчитывалось: вот этот поступок мне тем-то и тем-то грозит. Это была общая атмосфера страха.

 

И Церковь включалась в число опасных факторов жизни. И для многих и не симпатичных. Что-то “темное”. Я помню разговоры взрослых, когда они забывали, что я присутствовал — о том сохраниться ли Церковь, есть ли у нее место в будущем. Кто-то говорил, что только  старушки ходят в церковь, они умрут и некому будет туда ходить. Потом, много десятилетий спустя, я слышал те же самые разговоры (улыбается) и думал, что те комсомолочки в красных платочках, о которых говорили, что они-то точно не будут в церковь ходить, они превратились в старушек и в церковь ходят.

 

Конечно, все время гонений, сталинского, хрущевского гонений, да и  брежневского, которое нельзя назвать гонением – скорее давлением – Церковь поддерживалась старушками. И потом было очень болезненное столкновение, когда в Церковь потянулась интеллигенция.

 

Я не скажу, что здесь было что-то нечистое – у них просто появилась какая-то тяга и интерес. Но с точки зрения церковных старушек, конечно, тут было что-то…Они ведь выстояли Церковь своей жизнью, теплотой своих сердец, трудами – а теперь пришли другие, полюбоваться собой, покрасоваться. И соответствующее отношение было.

 

– А когда это?

 

Ну я думаю, это уже когда Церковь стала безопасной или малоопасной. Где-то в брежневские времена. Церковь, конечно, все время находилась под каким-то недоброжелательным взором…Например, войдешь в церковь, увидишь сразу надпись, что при крещении требуются первым делом паспорта обоих родителей. Почему – совершенно не понятно. Почему бабушка не может привести?  Это в атеистическом-то государстве, которое якобы не видело в этом ничего, кроме пустого ритуала. Я думаю, это скрывало тоже религиозное воззрение, но другого порядка:  государство на самом деле считало, что этот обряд не пустой – но только вредный государству.

 

А что приводилось в объяснение? Мололи ерунду, которую всегда можно говорить, если в твоих руках сила: например, что могут простудить при крещении. Но никому ведь не приходило в голову требовать паспорт при покупке мороженного внуку – он ведь тоже может съесть мороженное и может простудиться. Ясно, что это была ерунда. Это тоже были формы давления.

 

Интеллигенция – да – этого побаивалась. Я помню, было несколько случаев, когда я сам был крестным отцом. И бывало, скажем, мать хочет крестить, а отец – побаивается. Тогда находили священника, который готов был крестить без этих паспортов. Такие находились священники, – но для них это был большой  риск…

 

Хотя, с другой стороны, как-то раз я видел церковь абсолютно забитой – несколько десятков человек пришло крестить. Это были молодые люди с заводов, – им то уж точно ничего не угрожало. А учителю, скажем, могли сообщить на работу…

 

– То есть это давление отсекало от Церкви более образованные слои.

 

Да, я думаю, это в основном распространялось на интеллигенцию. Также как какие-нибудь политзанятия и прочее.

 

– А что в этот период постепенного возвращения интереса к Церкви были ли среди интеллигенции и среди ученых люди твердо верующие?

 

Да, конечно такие люди всегда были. Но вопрос в том насколько их много и насколько они определяли лицо этого слоя?

 

Были люди абсолютно не скрывавшие своей принадлежности к Церкви, своей воцерковленности. Иногда им это прощалось. Но они готовы были нести и лишения. Преподавателей, например, часто  увольняли с работы…

 

У моего сына была учительница английского языка. Странная такая старушка. Она очень странная была, – мне кажется, толстовка. Она совершенно как волшебство какое-то по отношению к детям знала, она их как будто завораживала. Чтобы у нее разговоры какие-то были в классе, шалили – она говорила, что такого и представить себе не может.. И вот ее через несколько месяцев обычно вызывали к начальству и спрашивали: “Вы верите в Бога?”(очевидно, по этим вот признакам догадывались).. И она говорила мне потом: “Вы знаете, я вообще считаю что властям всегда надо покоряться, но тут я не могла”. И она говорила им: “Я верю”. А они ей: “Ну тогда, пишите заявление по собственному желанию”. И она уходила в другую школу.
Игорь Ростиславович Шафаревич и отец Александр Киселев на дороге из Дивеево
Игорь Ростиславович Шафаревич и отец Александр Киселев на дороге из Дивеево

 

Была ведь и катакомбная Церковь.Или, например, в годы хрущевского гонения были  православные, которые принадлежали к Московской Патриархии, которые боролись против закрытия храмов. Было гонение на Церковь, не особенно кровопролитное – без расстрелов, без Соловков. Но в смысле закрытия храмов очень жестокое. Приблизительно двадцать тысяч храмов было в России и около десяти тысяч было закрыто. И вот тогда был такой героический человек, по моему, Талантов его фамилия его была. Кажется, в Вятке, тогда это был Киров. Он начал бороться против закрытия храмов. Целая группа их была – я слышал потом и о других таких группах (в Нижнем Новгороде, например). Он сумел какие-то материалы передать за границу. Ну и в конце концов его в газетах начали травить, что он антисоветскую компанию поднимает. У жены его  сделался инфаркт и она умерла. Самого Талантова потом в лагерь посадили и он через полгода умер. Такой вот мученик уже почти нашего времени…

 

Так было. А потом отношение стало меняться.  Я давно это заметил. Я ехал в автобусе, слышу два человека разговаривают, один говорит: “поп”. Слышу как привычное – презрительно ругают священника. А он с совершенно с другой интонацией: “Да такой вот поп! Настоящий! С бородой такой…”. Я почувствовал совершенно другое отношение к самому явлению. Враждебность к Церкви стала спадать.

 

Хотя до самого конца брежневских времен  под Пасху вокруг церкви стояли группы молодых людей, “комсомольцы”. И , например, меня с женой пускали в церковь, а с сыном нет. Они говорили: “Это только для старых”.. Я иногда пытался их убеждать, но это было бесполезно . Видимо им и самим было неприятно., но была инструкция…

 

Но вокруг церкви на каждую Пасху собиралась толпа, на крестный ход зажигали свечи – этому уж никто не мог препятствовать. Какое-то тяготение к Церкви появилось.

 

Но может быть чтобы закончить, я думаю, что эта эпоха и сейчас продолжается, честно говоря, – если сказать горькую истину. Мне кажется, имеется какое-то смутное тяготение, надежда. Мне представляется так, а как на самом деле – как узнаешь? Мне не кажется, что образовался какой-то православный народ, твердо верующий, ходящий в церковь, живущий по вере. А это покамест, вызванное шоком,  состояние поиска. Как у птиц -беспорядочное  летание, когда они ищут место для гнезда или пищу и еще не включился конкретный унаследованный механизм  поиска  материала для гнезда или преследования добычи, который потом твердо ведет животное за собой. Это  блуждание в разных направлениях.

 

Сейчас многие блуждают около православной Церкви. Другие – меньшее число, к счастью – около кришнаитов. Третьи Рерихом зачитываются. Но мне кажется, это покамест все на таком уровне происходит. Это что-то такое, по поводу чего нет основания обольщаться.

 

– А как Вы думаете, в будущем есть надежда, что русский народ станет церковным и  произойдет возрождение?

 

Откуда мне знать? Я думаю: или – или. Или произойдет – или народ исчезнет. Может быть народ исчезнет как более или менее значительное явление мировой жизни. Конечно, я уверен, что сильный русский народ может существовать только по принципу: один народ, одна страна, и один Бог, и одна Церковь.

 

И я думаю если бы была бы полная, укорененная, спокойная, как окончательный выход для себя найденная церковность, вера, пронизывающая всю жизнь народа, то это решило бы и проблему монархического государственного  устройства.. Без которого  я тоже себе никак не представляю устойчивой и сильной Россию. Потому что как Россия может существовать? При демократии она представляет такой жалкий вид, что даже сердце щемит. Даже не  трагичный – хуже… А диктатура – в конце концов лишь жалкая пародия на монархию.

 

В конце концов, я представляю себе только монархию, которая основана как на фундаменте на религиозном мироощущении. Потому что иначе не понятно, как народ может доверять свою судьбу одному человеку, если эта уверенность откуда-то свыше не подтверждена. Но мне кажется это возможно в каком-то далеком будущем , которое я-то уж точно никак не надеюсь увидеть. Хотя часто все происходит гораздо быстрее, чем мы можем себе это представить…

— Вы, фактически, ответили на вопрос, который я хотел задать — о будущем России. Вы считаете, что мы сейчас стоим в точке перелома.

Даже хуже, чем в точке перелома. Россия, сейчас, конечно, является покоренной страной, побежденной. И либо она найдет в себе силы преодолеть иго — духовное и физическое, сбросить его с себя, либо не устоит…

— А что, по-Вашему, в этой ситуации может быть сделано, в частности, молодым поколением для возрождения России? И какие проблемы в России сейчас являются самыми насущными с этой точки зрения?

Вы знаете, мне кажется, русский кризис — на самом деле не только русский. Это мировой кризис, с каким-то особым отражением в России. И если это не слишком нас далеко уведет от темы, я могу изложить, как мне это представляется, в чем тут дело. Ведь мне кажется, что разрешиться судьба России может только в мировом масштабе.

— Да. Это интересно.

Мне кажется что последние века, особенно два последних века, Запад строит совершенно уникальное, никогда прежде не существовавшее общество, во многих отношениях совершенно порывающее с традицией человеческой истории.

Во-первых оно не земледельческое, а чисто городское. Бывали случаи появления больших городов и упадка земледелия. Это обыкновенно было связано с концом какой-нибудь цивилизации: Древнеримской, Вавилонской… Шпенглер говорит, что это типичный признак упадка такой-то культуры, когда растут большие города за счет деревни. Но этот рост был совсем не того масштаба: всегда большая часть все же жила в деревне, а сейчас строится общество, в котором в идеале никто бы не жил в деревне. В США, может быть, три процента людей живут в деревне и занимаются сельским хозяйством, хотя на сельское хозяйство работает большая часть населения, занимаясь производством удобрений, постройкой машин, научными исследованиями, генетикой… Создается впечатление, что это общество враждебно земледелию и ему нужно, почти как при работе в урановых рудниках, к минимуму свести контакт с ним — по возможности заменить человека машиной.

Это общество и создано было уничтожением деревни, которое началось в Англии с жесточайших преследований крестьян. Их сгоняли с земли, объявляли бродягами, поскольку они, действительно, лишившись своих общинных земель, бродили в поисках работы. Этих бродяг клеймили раскаленным железом и вешали. Или заключали их в работные дома, где условия существования были примерно как в тюрьмах и которые назывались «домами ужасов». Постепенно они перерабатывались в городской пролетариат, но и там держались под угрозой жесточайших законов, предполагавших, например, смертную казнь за кражу собственности в несколько фартингов, то есть каких-то копеек. Тогда лондонские парки были украшены повешенными… Таким вот террористическим образом за счет деревни была построена промышленное, техническое общество.

Теперь жизнь все в большей степени основывается на технике и техника считается наиболее надежным элементом жизни. И всюду, где можно человека заменить техникой, его заменяют техникой. На коммутаторах, например, при замене людей техническими устройствами ошибок становится меньше… Техника понимается в очень широком смысле, не только как машинная техника, но и как продуманная, отработанная система целенаправленных действий, такая система, что ей можно обучить кого угодно. Может быть техника биржевой игры, техника рекламы, техника политической пропаганды… Машина здесь является только идеалом, «идеальной техникой». Эта техника совершенно подчиняет человека. Она указывает ему и цели жизни, и средства их достижения. И способ отдыхать. Человек работает на технику, а она организует его отдых. Контакт с реальной жизнью заменяется искусственным контактом, прежде всего через телевизор, как в каком-то фантастическом романе о будущем… Один немецкий социолог сформулировал эту тенденцию очень коротко: речь идет о том, чтобы уничтожить природу и заменить ее искусственной природой, а именно техникой. В мире происходит такого сорта переворот.

Россия была в особом положении, потому что эта техническая цивилизация создает очень большие силы и ряд возможностей очень привлекательных для русского менталитета. Ведь эта новая, очень специфическая техника основана на науке, каждое новое техническое достижение основано на только что произошедшем достижении научном. Например, атомная бомба создается на основе квантовой механики, открытой фактически тем же поколением людей.

И вот Россия оказалась в таком положении, в котором был и ряд других стран. Они столкнулись с проблемой: как им быть с такой технической цивилизацией? А цивилизация эта крайне жестокая и нетерпимая. Хотя она выступает под маской мягкости, непартийности, терпимости, но это все относится только к тому, что происходит внутри нее и что не препятствует ее функционированию. Внутри себя она готова защищать любые меньшинства: религиозные, сексуальные, какие угодно…

— Вы имеете в виду Западную цивилизацию?

Да, конечно. Технологическая цивилизация — это западная цивилизация… Но при всем при этом с какими-то альтернативами она совершенно не в состоянии сосуществовать. Она их просто уничтожает. Американские индейцы выбрали один путь — не поддаваться этому, и были полностью уничтожены. Китайцы, индусы были подчинены в качестве колоний… Россия же выбрала какой-то очень сложный путь заимствования, усвоения, в то же время стараясь держаться за свои основы. И вот мне представляется, что в России центром истории была борьба за деревню, за то, чтобы не дать в России произойти этому перевороту: построению промышленной цивилизации за счет деревни. На этом были основаны реформы Александра II. Для этого сохранялась община, чтобы препятствовать пролетаризации деревни. Потом, когда выяснилось, что этот путь имеет ряд дефектов, министры Александра II и Александра III Бунге и Витте предлагали свой вариант… Но это все были действия внутри администрации, которые не вылились в какие-то реальные шаги. Было многое подготовлено, что было впоследствии осуществлено Столыпиным. А параллельно, совершенно независимо от этого, развивалось грандиозное течение по изучению и внедрению крестьянской кооперации, которое давало возможность сохранить самый центральный, индивидуальный элемент семейного хозяйства, в то же время сделав его экономически мощным, обеспечив ему выход на мировой рынок, опровергнув ту точку зрения, что только крупные хозяйства конкурентоспособны. И до мировой войны 85 миллионов человек с членами их семей были членами кооперативов — большая часть крестьянского населения. Были огромные кооперативные предприятия -Маслоцентр, Льноцентр — монополисты на мировом рынке, которые опирались на кооперацию крестьянских хозяйств.

Все эти попытки, однако, оказались запоздалыми и недостаточными и не смогли предотвратить взрыва революции. Чего же не хватало? Я думаю, того же, чего и сейчас не хватает, — чувства, что «Отечество в опасности». Если бы тогдашние помещики адекватно воспринимали происходящее, то, конечно, они готовы были бы пойти на гораздо большие жертвы. Но среди них была распространена какая-то недальновидная уверенность в инерции жизни, о которой я говорил раньше, в том, что все так и будет катиться…

А марксизм был продуктом той же Западной цивилизации, одним из самых радикальных ее учений. Тоже анти-крестьянской — и анти-христианской, конечно — с укорененной ненавистью к деревне. И если посмотреть, как Маркс объясняет, почему все попытки революции в Англии, Франции не удались, то всегда объяснение такое, что это из-за «деревенской буржуазии». Для него-то деревня была еще худший противник, чем для капиталистов. Для него деревня была живое противоречие, крах его концепции. Ведь его концепция, выраженная в Коммунистическом манифесте, заключалась в том, что общество все более раскалывается на два враждующих класса — пролетариат и буржуазию. А вот крестьянство само по себе было противоречием этому главному тезису. И он называл его «странный класс», «неудобный класс», говорил об «идиотизме деревенской жизни», «варварстве среди цивилизации». И с концептуальной точки зрения, теоретически подготовленные большевики-марксисты стояли на том, что страна должна быть превращена в единое хозяйство, где будут работать пролетарии. И тогда они встретились со страшным сопротивлением деревни. Силы большевистской власти были разделены между подавлением крестьянских восстаний и борьбой против белых армий. И в конце концов крестьяне благодаря этому свою войну выиграли. Это редчайший случай выигранной крестьянской войны. Конечно, они не могли выиграть эту войну в том смысле, чтобы захватить столицу, установить свое правительство — у них не было такой организации, да и идеологии, наверное, такой не существовало. Но они отбились… Они заставили Ленина признать, что продолжение прежней политики военного коммунизма ведет к скорой катастрофе, гибели Советской власти.

Но тем не менее то, что произошло потом, в 30-е годы — это было повторение фактически того же самого западного пути: индустриализация за счет разорения деревни. Это постоянно обсуждалось на партийных съездах, как мячик перебрасывалось от одной фракции к другой и в конце концов было осуществлено.

И мне кажется, что трагедия России заключается в том, что начиная с тридцатых годов наша страна пошла не по своему пути. Она отказалась от того, за что она веками боролась и встала на путь подражания «английскому пути», о котором я говорил. Сталин так и говорил, что мы отстали на сто, на пятьдесят лет.

Но то, что называлось «догоняющая экономика» — это в принципе невозможно. Знаете, я испытал такие вещи в математике. Тогда были трудны контакты с западными математиками, а у нас были целые области математики — не развивавшиеся у нас, но интересные. И я ими начинал заниматься. И видно было, что следуя за тем, что уже сделано на Западе никогда не сделаешь ничего самостоятельного. Будешь только повторять зады того, что сделано более продвинутыми математиками. Нужно было найти какой-то свой путь, параллельный вариант развития, на котором можно было что-то свое интересное создать. А вот Россия была поставлена в такое состояние, что она должна «догонять».

Причем это не изменилось и в перестройку. Опять нам говорят, что мы должны еще догнать цивилизованное общество. Опять существует некоторый путь, некоторый план, который придуман и реализован там и который нам нужно только повторить. Фактически, это феномен утопического мышления -развитие страны вывести не из ее внутренней логики, ее предшествующего развития, а придумать или заимствовать с некоторого образца…

При этом, мне кажется, что вся технологическая цивилизация в целом обречена. Ведь она направлена против природы. Но человек является частью природы, и поэтому цивилизация оказывается направленной и против человека. Это выражается и в экологическом кризисе, который является не случайным каким-то признаком, а естественным, логическим следствием этой цивилизации, которая встала на ту точку зрения, что природа есть просто материал для обработки, по отношению к которому идет речь только о технической целесообразности. А техническая целесообразность не рассматривает слишком удаленные прицелы и расчеты того, что будет через столетия, скажем, как будут вести себя те радиоактивные отходы, которые мы сейчас закапываем.

Об экологическом, возникшем как результат технологической цивилизации, сейчас хорошо известно: «озоновые дыры», «парниковый эффект», повышение температуры Земли, исчезновение лесов, которые создают кислород и т.д. Но есть и другой признак, указывающий на то, что технологическая цивилизация идет к своему тупику. Она ведь, как я сказал, целиком основана на быстро развивающейся технике, причем особой технике, базирующейся на последних достижениях естествознания. Но во второй половине ХХ-ого века заметен резкий упадок естественных наук. Если в первой половине столетия возникли такие грандиозные области как квантовая механика, теория относительности, генетика, то сейчас ничего подобного нет. Сейчас, когда приводят примеры достижений человечества, говорят о спутниках, компьютерах, новых технологиях и так далее. Но ведь это все не новые законы природы, а дело естествознания — как раз открывать такие законы. Еще тридцать лет назад я слышал от одного известного советского физика такую точку зрения, что законов природы не так много и они уже почти все открыты. Ученым остается заниматься лишь их приложением. Так ли это или нет, но процесс резкого спада естествознания многие замечают. А это означает, что из-под ног технологической цивилизации уходит ее фундамент.

— В связи с этим, каково Ваше отношение к новой электронной цивилизации, в частности, Интернету? Говорят ведь об электронной «мировой деревне». Распространены воззрения, что новая техногенная цивилизация возвращается к каким-то очень архаическим слоям человеческого сознания.

Это возможно. Возможно, что какое-то развитие техники может быть использовано для оживления традиционных форм жизни. Но, с другой стороны, мне кажется, здесь может быть и колоссальное преувеличение. Ряд влиятельных людей очень заинтересован в развитии данной области. Другие тоже заинтересованы, но не в том смысле, что они в результате деньги получают, директорами институтов становятся, а их просто это само по себе интересует. Но в результате может получаться крайнее преувеличение. Я помню первый этап — где-то пятидесятые годы — когда стали появляться компьютеры. Если вспомнить, что тогда говорилось, не только о том, что может быть достигнуто, но и о том, что уже якобы достигнуто, то становится ясно, что здесь был элемент какого-то колоссального блефа. Я помню, например, что целая литература существовала об искусственном переводчике. И я присутствовал на заседании отделения физико-математических наук Академии Наук и там делался доклад о первом машинном переводе у нас, как об огромном достижении. А потом возникло другое направление: информатика встала перед фактом, что электронный перевод не получается, поскольку язык на более или менее серьезном уровне вообще не формализуем. Много лет спустя я встретил человека, присутствовавшего на той конференции, и я спросил его — помните, мы же с вами слышали доклад и нам показывали якобы переведенный текст. И он ответил, что думает, что этот перевод осуществлял человек, а не машина.

— Но сейчас ведь существуют довольно эффективно работающие электронные переводчики.

Да, но они выдают очень грубый текст, требующий человеческого редактирования.

— Да, поэзию по-настоящему они не могут переводить…

Да и научный текст тоже. Так что иногда, например, название работы «Пороки развития у цыплят» переводят как «ранняя испорченность цыплят».

-Понятно. Вернемся немного назад. Ведь помимо той точки оптимистической зрения, которую я отметил, есть и другая, что Интернет, например, это апогей технической цивилизации во всем ее негативном значении, о котором Вы говорили. Идут разговоры о том, что «виртуальная реальность» подменяет жизнь…

Я думаю, что всегда есть очень большой зазор между реальными техническими достижениями и той идеологией, которая возникает на их базе.

Приведу еще один пример, более радикальный. Тогда же, в разгар дискуссии о компьютерах, которые только появлялись, главным из обсуждаемых был вопрос об «электронном мозге» — можно ли воссоздать человеческий мозг? Один человек, умерший уже давно, когда его интервьюировал корреспондент и задал ему этот вопрос, ответил: «Что значит, можно ли? Это стоит в трехлетнем плане нашего института». Другой же человек, великий математик, говорил, что это по сути другая постановка вопроса о материальности мира.

— То есть тут есть какое-то пространство для своего рода научного фантазирования?

Да, я думаю громадное. Есть огромный зазор между тем, что реально и возможно и идеологией, которая на этом строится. Вот пример. До появления марксизма, самой популярной социалистической идеологией считался сен-симонизм. Гейне был последователем Сен-Симона. И главное слово их учения было «сциентизм» — то есть вера во всеобъемлющую силу науки. Это были французы, в основном, находящиеся под влиянием Нормальной школы. Они уверяли и со смехом говорили, что, конечно, с помощью науки можно создать несравненно более совершенный мозг, более совершенные человеческие институты и механизмы жизни, чем это делает неуклюжая и отсталая природа. И описывавший это известный экономист и философ фон Хайек говорил, что по-видимому им и в голову не приходило, что вот этот самый мозг, при помощи которого они собираются так преобразить природу, он этой же самой природой и создан.

— Но, кажется, что тут был и достаточно сильный момент настоящего богоборчества. Нечто подобное строительству Вавилонской башни.

Да, конечно. С идеологической стороны этот момент всегда тут был. Это строительство Вавилонской башни.

А апелляция к технике, сама по себе не столь существенна. Всегда потом наиболее разрушительные последствия имеет именно идеологическая часть. Вот сен-симонисты, какая у них была «научная база»? Никакой вообще. Чистая идеология. Сен-Симон говорил о принципе социального притяжения и отталкивания, как Ньютон говорил о принципе всемирного тяготения. Но Ньютон с помощью своей теории вычислил орбиты планет. А Сен-Симон? У них ничего подобного не было…

И то же самое с Марксом. Это немножко лучше было сделано «под науку». На самом деле какая-то содержательная часть там была минимальная. Весь пафос — был именно в идеологии разрушения, революции. А в основе якобы лежал «научный метод». А в каком смысле он научный? В каком смысле здесь есть доказательство, эксперимент? Если посмотреть, ведь он был совершенно несостоятельным. Там говорилось, в центральных их произведениях, что паровая мельница дает капиталистическое общество, также как ручная мельница дает феодальное. Но ведь ручная мельница была уж в Шумере…И масса таких утверждений. Начинается «Коммунистический манифест» с того, что история есть история борьбы классов… Ну откуда это известно? Почему существует только «борьба», почему не может быть сотрудничества, конкуренции. Даже если предположить, что понятно такое разделение на классы, которые они предлагают, а не какое-нибудь другое, то ведь между ними существует масса форм взаимодействия. Почему же только борьба? И это никак даже не аргументируется.

До последнего времени колоссальную роль играет элемент сциентизма. Это магическая сила апелляции к науке. Как правило, без реального использования научного метода, правильной терминологии. Но мне кажется, правда, что это влияние сейчас заметно падает. Ведь теперь ясно, что наука приносит дары не столь однозначные. Да и «научность» самих этих концепций очень сомнительна. На Западе начиная со студенческих волнений шестидесятых уже почти перестали апеллировать к науке, как к какому-то высшему авторитету.

Сциентизм уходит корнями в эпоху научной революции XVII-XVIII веков, когда всех действительно потрясло, что сделала наука, например, в астрономии, когда оказалось, что из одного закона можно вычислить и то, как летит ядро при выстреле из пушки, и то, как движется планета или комета. Меня поразило, что даже у Конан-Дойля, который пустил в ход понятие детективного романа, Шерлок Холмс пользуется научным методом, это едва ли не главное у него.

— Возвращаясь к тезису о том, что «Отечество в опасности». Сейчас интересная картина возникает, когда мы читаем, что через 50 лет Русский народ сократится в два раза, скажем, — но при этом смотрим на это как в кино, со стороны не откликаясь ни чувствами, ни действиями…

Да. Вот вы, между прочим, спрашивали, что можно сделать сейчас… Вот одна знакомая, спросила у меня совета. У нее дочь — не так уж и плохо живет, занимается предпринимательством каким-то, хорошо зарабатывает. Но — и это довольно типичная ситуация — весь этот уклад жизни люто ненавидит, готова хоть автомат брать в руки. И моя знакомая, ее мать, спрашивает: «Что посоветуете ей делать?» Я говорю: «Ну прежде всего, двух детей родить». Она на этом прекращает разговор — видно, что не о том это совсем… А ведь это самое первое. Без изменения такого отношения к рождению детей все остальные разговоры, конечно, бессмысленны. И это конечно, чисто духовная установка, не связанная с материальными факторами. Ведь у нас сейчас рождаемость меньше, чем во время войны: но кто же скажет, что во время войны было легче, чем сейчас? Это совсем другое отношение. Раньше совершенно спокойно мирились с тем, что дети ходят оборванными. Я, правда, не во время войны рос, но я прекрасно помню, что у меня рукав всегда был заштопан, я ходил в какой-то переделанной, от дедушки сохранившейся куртке, с дореволюционных времен, мне часто хотелось поесть — потому что еда, которую давали, была не слишком вкусная, да наверное, и малопитательная. Но ничего — мы жили и без этого…

На меня яркое впечатление произвело одно выступление писателя Белова, Василия Ивановича. Он сказал: «Ведь мы же вырождаемся! Женщины, почему вы не родите? Вы скажете, сейчас трудно детей воспитывать. А моя мать нас, шестерых детей, после войны воспитала. Никогда я не испытывал чувства сытости — первый раз испытал, когда из деревни в город переехал. Но она нас подняла все-таки».

А сейчас…Может быть это гуманно по отношению к детям. Зачем я буду рождать ребенка, которому будет хотеться есть? Это другая психология. Но, по крайней мере, это вопрос психологический, а не материальный. Заметьте: ведь ходишь по улице и не видишь, чтобы богато одетая мама вела четверых детей. Самые зажиточные люди сейчас тоже рождают мало детей.

— Теперь немного провокационный вопрос. В свое время Вы написали весьма нашумевшую статью «Русофобия», которая, насколько я понимаю, вызвала даже определенные негативные последствия для Вас, не так ли?

Да нет. Больше негативных последствий для меня вызвала моя книга о социализме — после ее появления меня выгнали из Университета. Это было существенно. Ведь в Университете у меня были студенты, ученики… А тут это было более поверхностно. Бурная реакция была, но она меня мало затронула.

— Но в определенных кругах интеллигенции это вызвало появление устойчиво негативного отношения к Вам. Вас стали воспринимать как достаточно одиозную фигуру.

Да, конечно: мракобес, антисемит…

— Но все-таки — прошли годы, как Вы думаете теперь: насколько то, что затронуто в этой книге, остается значимым и сейчас?

Вы знаете, предсказания большого масштаба, относящиеся к стране, к истории, обычно не сбываются. И мне кажется, это очень хорошо: ход событий оказывается непредсказуемым, логически непредвидимым. Потому что он зависит от воль людей. И сам я много раз говорил много такого, что потом совершенно не исполнялось.

Но здесь было гораздо больше, чем просто выполнившееся, скорее перевыполнявшееся предвидение. Ведь каково было содержание статьи? Я ведь брал очень небольшое число статей, ходивших здесь в виде самиздата, где люди все-таки откровенно высказывали, что они думали и еще в эмиграции, что публиковалось. Все это распространялось совершенно ничтожными тиражами. На основании этого я реконструировал, как какого-нибудь ящера по сохранившимся косточкам, воззрения определенного слоя людей, которым почему-то несимпатичны традиционные принципы русского миросозерцания, которым русская история от начала до конца противна, да и сам русский человек…И которые тем не менее живут среди русских. Моя мысль не сводилась к тому, что эти люди именно евреи — и среди русских сколько угодно таких, знаменитый Синявский, например, который писал: «Россия — сука».

А сейчас, если продолжать то же сравнение — этих ящеров уже не надо реконструировать, они ходят среди нас и едят нас. И политика телевидения пронизана этим, да и политика государства…

— В последнее время все-таки многое изменилось…

Мне кажется здесь все-таки надо отделять конкретные дела от слов. Вы имеете в виду, что терминология изменилась. Несколько лет назад Ельцин говорил, что вот появились очень опасные «красно-коричневые». А теперь ни он, ни Путин таких слов не говорят. Раньше говорили об опасных «патриотах», которых всегда писали в кавычках. А сейчас они сами себя называют «патриотами». Это верно. Но первым это сообразил Жириновский. Он понял, что народу слушать как измываются над русскими неприятно… После этого и другие политики на его примере увидели, что так можно достичь успеха и эти слова стали говорить кто угодно от большевиков, КПРФ до президента. Но ведь все дело в действиях…

— Но может быть изменение в словах повлечет и изменение в делах. Они же должны будут как-то исполнять сказанное?

Вы знаете, столько раз Ельцин обещал лечь на рельсы, но это не заставило его сделать это. Еще Гитлер писал: «Не заботьтесь писать сегодня в газете противоположное тому, что Вы писали вчера, потому что обыватель не будет смотреть эту газету». Но старую газету хоть можно посмотреть, а по телевизору и это уже невозможно — нельзя перевернуть страницу и посмотреть, что было раньше. Это характерно не только для телевидения, но и вообще для современной подачи информации. Теперь уже и газете не возразишь: диалог невозможен. Все это становится похожим на внушение, гипноз, а вовсе не обсуждение или передачу фактов. Неслучайно и выпуски известий по телевизору состоят уже в основном не из передачи фактов, из которых ты сам можешь сделать вывод, а из изложения взглядов, которые подтверждаются какими-то картинками… Когда что-то происходит в Думе, вам показывают какого-нибудь важного политика, за которого проголосовали миллионы людей…и он только открывает рот. А в это время совершенно неизвестный молодой человек — комментатор — объясняет что происходит. Но мне показалось бы интересным узнать, что действительно сказал этот политик, вне зависимости от того, сочувствую я ему или не сочувствую — все-таки за ним стоит реальная сила. А оказывается, что эта реальная сила не у него, а у молодого человека с телевидения.

И чем же по-вашему можно противостоять всему этому?

Я думаю, в первую очередь большим жизненным опытом, который будет противостоять такой монополизации. А потом — все-таки национализацией основных каналов. Потому что нельзя за деньги продавать истину… Конечно, национализация тоже создает риск монополизации информации уже государством. Но с ней можно бороться. Можно представлять каналы или передачи Церкви, профсоюзам, ученым, писателям. Но от принципа «правда — за деньги» во всяком случае необходимо избавляться.

 

Беседовал Дмитрий Сапрыкин, http://www.pravoslavie.ru/

 

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s