Василий Кельсиев: Путь интеллигента в революцию

Кельсиев Василий Иванович (1835-1872), русский революционер, эмигрант с 1859, сотрудник Вольной русской типографии в Лондоне. Вел пропаганду среди раскольников в Турции и на Балканах. В 1863 году организатор русской колонии в Тульче (ныне Тулча). С 1867 года в России, отошел от революционного движения.


Кельсиев Василий Иванович (1835 — 2.X.1872) — деятель общественного движения в России конца 50 — начала 60-х годов 19 века. В 1856-1858 годы был хорошо знаком с Н. А. Добролюбовым, братьями Курочкиными. С 1859 года жил в Лондоне, где стал сотрудником Вольной русской типографии А. И. Герцена. Занимался историей раскола и опубликовал «Сборник правительственных сведений о расколе». В марте — апреле 1862 года конспиративно ездил в Россию для налаживания транспортировки герценовских изданий и упрочения контактов с руководством русского подполья. В декабре 1862 года был вызван в Россию по делу 32 революционеров. За отказ явиться приговорен к лишению всех прав состояния и изгнанию навсегда из России. В конце 1862 года порвал с Герценом и Н. П. Огаревым, жил в Турции, Австро-Венгрии. В мае 1867 года добровольно отдался русским властям. Находясь под арестом в Третьем отделении, написал покаянную «Исповедь» и получил полное прощение. Автор воспоминаний «Пережитое и передуманное» (СПБ, 1868), «Галичина и Молдавия. Путевые письма» (СПБ, 1868) и др.

И. В. Порох. Саратов.

Советская историческая энциклопедия. В 16 томах. — М.: Советская энциклопедия. 1973—1982. Том 7. КАРАКЕЕВ — КОШАКЕР. 1965.

Литература: Лемке М., Очерки освободит. движения «шестидесятых годов», (2 изд.), СПБ, 1908; ЛН, (кн.) 41-42, М., 1941, с. 253-470.


Кельсиев, Василий Иванович [1835, Петербург, — 2(14).Х.1872, Полюстрово] – русский общественный деятель, публицист. Родился в дворянской семье. В 1855-1857 годах был вольнослушателем факультета восточных языков Петербургского университета. В эти годы сблизился с радикальными студенческими кружками, с Н.А.Добролюбовым. В 1858 году был командирован Российско-американской компанией на Аляску. В 1859 году, приехав в Лондон, познакомился с А.И.Герценом и Н.П.Огаревым и вскоре объявил себя политическим эмигрантом. К. сотрудничал в первых номерах «Общего веча» — приложении к «Колоколу», но вскоре обнаружилось расхождение его с редакторами во взглядах на характер издания. Занявшись историей русского раскола, К. издал «Сборник правительственных сведений о раскольниках» (ч. 1-4, 1860-1862) и «Собрание постановлений по части раскола» (ч. 1-2, 1863). Осенью 1862 года К. уехал в Турцию, стремясь оказать революционное влияние на живших там старообрядцев. Здесь он оставался до декабря 1863 года, затем до 1865 года жил в Тульчине, на Дунае среди некрасовцев (секта донских казаков-раскольников), где распространял прокламации «Земли и воли» и издания Герцена. Видя безрезультатность своей пропаганды и наблюдая спад революционной волны в России, К. разочаровался в революционной деятельности. Духовный кризис завершился переходом в лагерь реакции. В 1865-1867 годах К. путешествовал по Венгрии и Галиции, занимался этнографией и мифологией славян, печатал корреспонденции в русских умеренно-либеральных и реакционных газетах под псевдонимом Иванов-Желудков. В 1867 году сдался русским властям. В тюрьме написал известную «Исповедь», в которой, отрекаясь от прежней деятельности, объяснял причины своего духовного перелома. Ренегатство К. произвело тяжелое впечатление на русские революционные круги. Его мемуары «Пережитое и передуманное» и др. резко осудила демократическая критика. К. опубликовал повести «Москва и Тверь» (1870) и «При Петре» (1871), печатался в журналах «Заря», «Русский вестник» и др. Сочинения К. знакомят с жизнью русских революционеров за рубежом, но тенденциозность освещения снижает их ценность.

Краткая литературная энциклопедия в 9-ти томах. Государственное научное издательство «Советская энциклопедия», т.3, М., 1966.


Кельсиев Василий Иванович (16[28].06.1835-2[14].10. 1872), публицист, писатель. Из дворян. Родился в Петербурге. Закончил Петербургское коммерческое училище.

Во 2-й пол. 1850-х связался с Герценом и русскими нигилистами, за границей начал вести революционную антирусскую работу. За отказ вернуться в Россию на суд по делу «о сношениях с лондонскими пропагандистами» был приговорен к лишению всех прав состояния и вечному изгнанию из страны.

В 1-й пол. 60-х осознает преступный характер революционной деятельности и отходит от нее (см. его письмо Д. В. Аверкиеву от 17 дек. 1864 о разочаровании в «нигилизме» и о намерении печататься в русских журналах). Переселяется в Вену. С 1866 публикует в «Голосе», «Отечественных записках» и «Русском вестнике» статьи по этнографии и мифологии славян. В мае 1867 Кельсиев добровольно сдался русским властям. Находясь под арестом, написал биографическую «Исповедь», в которой, создав впечатление полной искренности, сумел избежать упоминания лиц и событий, неизвестных правительству. Александр II читал записку Кельсиева и простил его. В сент. 1867 Кельсиев был выпущен на свободу и поселился в Петербурге. Сотрудничал в изданиях славянофильского и патриотического направления («Заря», 1869-70; «Всемирный труд», 1868-70; «Русский вестник», 1869-70).

Главная работа Кельсиева «Пережитое и передуманное» (СПб., 1868) — произведение мемуарно-публицистического жанра, являющееся сокращенной редакцией «Исповеди», — отразила смещение акцентов в идейной позиции автора. В этой книге и серии очерков «Из рассказов об эмигрантах» Кельсиев создает подлинный образ политического эмигранта, потерявшего связь с реальностями русской жизни, чуждого России. Большим успехом пользовались путевые заметки Кельсиева и газета «Голос» (1866-67), составившие книгу «Галичина и Молдавия» (СПб., 1868), где бытовые зарисовки сочетаются с пропагандой идеи панславизма: «Вся цель и идеал славянства состоит в том, чтобы слиться во что бы то ни стало воедино; слиться в один народ, возыметь один язык, одну азбуку». Объединение славян (вследствие их «освобождения… из-под чужеземного ига») считал не только идеалом, но и ближайшей политической задачей. В своих очерках Кельсиев показывал разрушительный характер еврейства, его отрицательное влияние на славянскую культуру.

В 1870-72 Кельсиев помещает в «Ниве» и «Семейных вечерах» ряд популярных исторических очерков («Александр Невский и Дмитрий Донской», «Первый русский царь Иван III Васильевич», «Просветители славян свв. Кирилл и Мефодий» и др.). В это же время он обращается к беллетристике (исторические романы «Москва и Тверь» (1872), «На все руки мастер» (1871), «При Петре» (1872)).

Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа.


Сочинения:

Пережитое и передуманное, СПб, 1868;

Галичина и Молдавия. Путевые письма, СПб, 1868;

Исповедь, в кн.: Литературное наследство, т. 41-42, М., 1941 (там же библиография работ К.);

Письма к Герцену и Огареву, там же, т. 62, М., 1955.

Литература:

Герцен А.И., Былое и думы, Собр.соч., т. 11, М., 1957;

Лемке М., Очерки освободительного движения «шестидесятых годов», [2 изд.], СПб, 1908;

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь, т.1, ч. 2, М., 1928.

***

Василий Иванович Кельсиев родился в 1835 г. в Санкт-Петербурге в семье таможенного чиновника. По некоторым данным, он «принадлежал к роду, вышедшему в Россию с Кавказа при Екатерине II и имевшему право на княжеский титул, с течением времени утраченный» [1]. Однако он сам называл себя выходцем «из обер-офицерских детей» [2], то есть сыном личного дворянина, не имевшего право передать свой сословный статус по наследству.

Воспоминания о родителях занимают сравнительно мало места в мемуарных текстах Кельсиева. Отец почти все время проводил на службе, мать – в хозяйственных заботах. И общение с родителями Василию заменило чтение книг. По его собственному признанию, он вырос «на “Сионском вестнике”, на мистиках конца прошлого и начала нынешнего века» [3]. Впечатления, вынесенные из прочитанного, навсегда внушили ему тягу ко всему «загадочному», «таинственному» и «необъяснимому».

Обучаясь в 1845–1855 гг. в Коммерческом училище, Кельсиев самостоятельно решил изучать восточные языки и овладел ими в такой мере, что Российско-американская компания, «имея в виду извлечь впоследствии какую-нибудь выгоду… приняла на себя издержки его окончательного образования» [4]. Интерес к экзотическим культурам Востока оказался настолько силен, что Кельсиев продолжил свое обучение в С.-Петербургском университете, специализируясь по религиозно-философским системам конфуцианства и буддизма.

Весьма рано возник у него и интерес к политике. Товарищам по училищу запомнились его «саркастические речи» и «отрицательный взгляд» [5], а своего пика эти настроения достигли в студенческие годы. Начало его учебы совпало с бесславным исходом Крымской войны, вызвавшим волну недовольства существующими порядками. Под ее влияние подпал и Кельсиев. Особую роль здесь сыграли контакты с Н.А. Добролюбовым, в недалеком будущем одним из ведущих оппозиционных публицистов. Добролюбову случалось просиживать с ним «по пять часов», ибо «это человек серьезно мыслящий, с сильной душой, с жаждой деятельности, очень развитый разнообразным чтением и глубоким размышлением». Эта «жажда деятельности», стремление внести свою лепту в готовящиеся перемены были настолько сильны, что Кельсиев даже решил отказаться от возможной поездки в Китай, так как от нее «никакой пользы не получит и другим не принесет», и вообще «держать экзамен на… учителя русского языка», бросив «далекое от жизни» китаеведение [6].

Впрочем, учителем он так и не стал: в 1858 г. он женился, и, подчиняясь необходимости содержать семью, заключил с Российско-Американской компанией контракт, получив место помощника бухгалтера в ее колониях. Следуя к месту работы, Кельсиев по вине случайных обстоятельств был вынужден надолго задержаться в Англии, а значит, и расторгнуть контракт. Он оказался в чужой стране, без куска хлеба и с больной семьей на руках. Выходом из этой ситуации могло стать лишь обращение к бывшим соотечественникам, проживавшим в Альбионе, а таковыми были А.И. Герцен и Н.П. Огарев. Этот шаг вполне гармонировал с его уже сложившимися к тому времени взглядами и убеждениями. Герцен принял Кельсиева в свой круг, а это означало превращение его в полноправного члена эмиграции.

Уже в первых шагах Кельсиева на новой арене проявилось глубокое своеобразие его натуры. Он сблизился с британскими теологами, заинтересовавшись тем, как они интерпретируют тексты пророчеств [7], и вообще планировал писать «о браке, о христианстве, о личности» [8]. Впрочем, его статью «о браке» редакторы «Колокола» нашли настолько беспомощной, что отказались печатать (Герцен рекомендовал ему писать о  крестьянском вопросе, но этот совет услышан не был) [9]. Общественно-политическая направленность «Колокола» не могла вдохновить Кельсиева. Хотя слова «правительство» и «зло» были для него «чуть не синонимы» [10], его неприязнь к существующему строю не выходила за пределы разговоров, за пределы словесного бичевания несправедливостей. Не случайно Герцен писал именно о «темном стремлении» [11], а не о четкой общественной позиции, которую можно было бы выразить в статье. Политические и экономические вопросы лежали на периферии сферы его интеллектуальных интересов, в центре же ее находилась научная и, в частности, близкая ему с детства религиоведческая проблематика.

Спасением стал заказанный «известным дилетантом лингвистики» принцем Л. Бонапартом перевод Библии. Кельсиев решил сделать прихоть аристократа всеобщим достоянием и весной 1860 г. издал перевод первых пяти книг Ветхого завета. Эта работа представляла собой первый ориентированный на широкую аудиторию перевод ветхозаветного текста с еврейского на русский. Кроме того, ее отличала принципиальная точность в передаче языка оригинала. Такое своеобразие объяснялось стоявшей перед ней задачей: Кельсиев хотел, чтобы читатель получил «возможность свободного исследования», был независим от «преданий» и «школьных мнений», искажающих адекватное понимание священного текста [12]. Иными словами, Кельсиев пытался создать рациональный, научный ракурс восприятия Библии, что вполне согласовывалось с характерными для нигилистов абсолютизацией разума и науки, верой в их всесилие. Другой вопрос, что своим орудием Кельсиев избрал вероисповедную проблематику, попытавшись внести в нее принципиально новые смыслы. Эта парадоксальность была замечена как Герценом, назвавшим его «нигилистом в дьяконовском стихаре», «нигилистом с религиозными приемами» [13], так и малознакомыми людьми, посчитавшими его священником [14].

Учитывая своеобразие натуры Кельсиева, Герцен предложил ему ознакомиться с присланными из России бумагами о расколе. Вождь эмиграции надеялся, что из этих материалов можно составить небольшую заметку, повествующую о преследованиях, которым подвергались религиозные меньшинства. Однако сам Кельсиев увидел в них нечто неизмеримо большее: «Я всю ночь не спал за чтением… Точно жизнь моя переломилась, точно я другим человеком стал» [15]. Он почувствовал такое воодушевление, что решил написать книгу о расколе. Но оказавшийся в его руках материал был слишком объемен и бессистемен, поэтому он ограничился приведением его в порядок и публикацией в четырех выпусках, трем из которых были предпосланы обширные предисловия. Именно в них он выразил то, чем так восхитили его старообрядцы и сектанты.

Раскол представился Кельсиеву внешней оболочкой принципиально важных политических феноменов, прежде всего коренного антагонизма между государством и народом, борьбы «государственного единства с личной и областной независимостью», вообще являющейся доминантой русской истории [16]. В ходе исторического процесса эта борьба облекалась в разные формы. В XIV–XV вв. имело место прямое противостояние вечевых традиций и нарождающейся государственности. После победы самодержавия начала равенства и выборного самоуправления обнаружили себя в казачестве, которое неоднократно потрясало основы государственного строя. Одновременно с казачеством поднялась новая сила – раскол, также носивший антиправительственный характер и воплотивший в себе принципы равенства и свободы. Религиозная сторона является лишь формой, отражающей глубинные политические устремления русского народа, «служит ему предлогом вести чисто политическую борьбу» [17].

Основанием для таких утверждений стали выявленные им элементы политического сознания раскольников. К ним он отнес: требование свободы совести, отказ от сотрудничества с правительством, подчинение «выборным старшинам и наставникам», стремление к личной свободе, ненависть к полиции, «паспорту» и «прикрепленности к месту и сословию», уплата подати «не лицом, а обществом», готовность организовать армию на добровольных началах [18]. Детальному анализу подверг Кельсиев и их воззрения на семью, придя к выводу, что раскольники отрицают «брак во всех видах» [19].

Вывод он сделал один: радикальная интеллигенция и раскольники имеют общие надежды и цели, придерживаются одних и тех же взглядов, хоть и выражают их разными способами: «…Каковы бы ни были верования русских людей – у всех… одно общее дело: дело заменения существующего правительственного произвола – возможно более свободными учреждениями…» [20]. У правительства в этих условиях не остается никаких шансов на сохранение своей власти: «Оно всем чужое… Против него открыто идет все лучшее, образованное меньшинство, 10000000 раскольников, против него вся литература… каждая мысль и каждое чувство… Оно держится только привычкой к повиновению и боязни – но эта привычка исчезнет видимым образом» [21].

Кельсиев выделил в русском обществе две основные политические силы – «образованное меньшинство», к которому причислил и самого себя, и раскольников. От их совместных усилий и должен зависеть успех грядущих политических перемен, необходимо лишь устранить все препятствия, лежащие на пути сближения. Основным барьером Кельсиеву казалось отсутствие у раскольников политической сознательности. Именно «безотчетность и недосказанность стремлений» заставляла их облекать политический протест в религиозные одежды и вообще не позволяла одолеть самодержавие [22]. Главной задачей «образованного меньшинства» в этой связи должен был стать поиск способа, с помощью которого оно смогло бы пробудить у раскольников политическое сознание. Если «меньшинство» выполнит свою миссию, то в России неизбежно грянет революция, способная осуществить демократический идеал.

Воспринял Кельсиев эти принципы и как руководство к собственному действию. Именно созданный им миф о политическом значении русских сект сделал возможной его революционную активность. И только пропагандируя среди них, он смог состояться как революционер. Если бы не знакомство с материалами о расколе, он, очевидно, так и остался бы малоизвестным эмигрантом 1860-х гг., скромным корректором Вольной русской типографии.

Основное средство воздействия на раскольников Кельсиев увидел в создании типографии, где они могли бы печатать свои сочинения и таким образом прониклись бы доверием к представителям «образованного меньшинства». Уже в середине 1861 г. он вел переговоры с иезуитом С.С. Джунковским об организации при его типографии отделения для печатания старообрядческих книг. А через некоторое время заинтересованность в сближении с эмигрантами проявили сами раскольники. Епископ Пафнутий благодаря подготовленному Кельсиевым сборнику увидел в революционерах своих защитников и благодетелей и решил с их помощью превратить Англию в центр «древлеправославия», устроив там подворье, училище и типографию [23]. Впрочем, его переговоры сначала с самим Кельсиевым, а затем с вождями эмиграции закончились безрезультатно. Непосредственное общение вскрыло глубокие различия в их взглядах, и Пафнутий так и не смог ввериться людям, открыто исповедующим атеизм и выступающим за кардинальное изменение политического строя. Вместе с тем, у Кельсиева появилась теперь возможность обращения к раскольничьим кругам внутри России.

Предпринятая им весной 1862 г. поездка в Россию стала следующим звеном в цепи действий, направленных на сближение с раскольниками. Контакты с представителями духовенства оказались еще менее результативными, чем лондонские переговоры с Пафнутием. В ответ на слова революционера о том, что необходимо «всем заедино вооружиться и общими силами победить общего врага» [24], архимандрит Павел Прусский заявил: «Не такие мы люди, чтобы и думать о государственных  делах… Мы и ведем с ними брань там, где веры касается, а в мирские дела их мы не мешаемся» [25]. С немалым трудом Кельсиев уговорил архиерея передать ему некоторые рукописи для публикации в Лондоне.

Общение же со светскими кругами старообрядчества позволило ему добиться больших успехов. В частности, была выработана общая программа, предполагавшая, помимо вероисповедных уступок, совещательный земский собор, свободу слова, сокращение срока военной службы и т.п. Кроме того, ему была передана масса рукописей и обещано содействие в организации типографии [26].

Главной заботой Кельсиева стала поддержка установленных связей. Лучшим средством для этого он считал создание специальной прессы (с одной стороны, это «Вече», «журнал чисто гражданский», а с другой – «Голос древлеправославной церкви», «чисто богословский») и перевод святоотеческой литературы на русский язык [27]. В сближение с раскольниками он активно вовлекал и представителей оппозиционной интеллигенции. Ему удалось установить связи с братьями А.А. и Н.А. Серно-Соловьевичами, Н.Ф. Петровским, А.А. Козловым, А.Н. Афанасьевым и П.П. Трубецким (по агентурным данным, полученным политической полицией, Петровский, Козлов и Трубецкой входили в московское отделение организации «Великорусс» [28]). Перед ними он ставил задачи распространения «Веча» и «Сборника» по стране, присылки статей «о закрытии моленных, отбирании книг и т.п.» и, наконец, поиска «удоборуководимых» людей для сближения с раскольниками в провинции. Именно взаимодействие с раскольниками было в глазах Кельсиева главным условием политического успеха. Работе же интеллигентских кружков он придавал второстепенное значение и советовал их участникам больше внимания обращать на раскольников. Некоторые из них сумели добиться значительных успехов: так, Петровский установил связи с духоборцами [29].

Полиция помешала реализации всех его замыслов: устроенные им каналы были перекрыты, связи порваны, а многие из его сотрудников арестованы. Но Кельсиев не оставлял надежд на то, что его влияние на раскольников возобновится, и осенью 1862 г. отправился в Турцию, где находился основной центр старообрядческой эмиграции. Именно во время пребывания в Стамбуле его вера в революционный потенциал раскольников, и народа вообще, достигла свого апогея, за которым последовала стремительная и жестокая развязка.

Об этом свидетельствуют некоторые тексты, прежде всего, прокламация «От старообрядцев народу русскому послание», приуроченная к 19 февраля 1863 г., дню введения в действие «Положений» крестьянской реформы. Как и большинство радикалов, Кельсиев надеялся, что крестьяне, обманутые условиями освобождения, поднимут бунт, который примет всероссийский масштаб. Специфика прокламации состоит в том, что она написана от имени старообрядцев, «христолюбивое воинство» которых «пойдет на Москву – выборных от народа на Земский Собор скликать, а лиходеев за границу, к немцам прогонять». Пассивная же крестьянская масса должна по их примеру выбирать «военное начальство», «припасать оружие» и «вставать честно». Целью восстания являются «земля» – «без урезки», «без выкупа», «воля» – самостоятельная раскладка податей, независимый от «чиновников-грабителей» суд, добровольная армия и свобода вероисповеданий. Строй, который установится в случае успеха восстания, назван порядком «по божьему, а не по немецкому, и не по французскому, и не по английскому»; «своей правдой», «а не чужой кривдой»; «святорусской», «мирской народной властью» в противовес «иностранной» и «казенной мироедной» [30]. В прокламации отчетливо прослеживается антитеза России («Святой Руси») и Запада («немцев»), причем именно с демократическим потенциалом «Святой Руси» связываются надежды на будущие преобразования, а самодержавие воспринимается как нечто «западное». Борьба за свободу являлась для Кельсиева вместе с тем и возвращением к исконному русскому «народоправству», которому противостоит «иноземное» самодержавие.

С этих же позиций он рассуждал и о перспективах интеллигентского движения. «…Чую недобрый конец “Земли и воли”, – писал он. – …Перейдет ли книжное и отвлеченное изложение их догматов в народное сознание? Можно ли верить в успех людей, которые самой народной пропаганде сумели… придать что-то иностранное, западноевропейское? …Во всех их словах… вы читаете… не столько желание земли и воли для народа, сколько желание подышать революцией, разыграть конвенты, гильотину… Есть ли у революционеров какие шансы осилить славянофилов, заслужить доверие публики и народа, есть ли у них уменье на это?… посмотрите, как ловко принялся за дело Аксаков. Без тайных обществ, без фраз, не задевая монархизма… он добьется той же “Земли и воли”, того же земского собора и отделения Польши… Славянофилы действительно чувствуют то же, что и народ и поэтому действительно сильны» [31].

Учитывая все это, сам Кельсиев апеллировал исключительно «к тому, что чувствует народ»: «…Я ничего… не проповедую во имя общих идей, во имя разума – я допрашиваю его [О.С. Гончарова – одного из влиятельнейших турецких старообрядцев. – К.С. ] об старине, об их порядках, выпытываю, что ему особенно нравится в наших народных учреждениях, и затем, осмысливая ему эти порядки и учреждения, возвожу их в принцип и даю как догмат. Эта система… имеет то преимущество, что народу кажется она своею, простою, божескою» [32].

Политическим идеалом Кельсиева были вечевые и общинные традиции Древней Руси, которые, как ему казалось, сохранили в своем быту старообрядцы и сектанты. Вместе с тем, его недоверие к современной цивилизации носило всеобъемлющий характер и не ограничивалось одной политической плоскостью. Раскол являлся для него не просто антиподом доживающего свой «позорный» век «петербургского» правительства, но и оплотом «нашей великорусской народности», всего, «что было самого светлого в нашей старине». Самодержавие же – это  внешнее заимствование, одно из «насилий» Петра, наряду с «табаком» и «кринолинами», и старообрядцы борются против него потому, что вообще «отвергают всякое иноземное вмешательство в русскую жизнь» [33]. Революционность Кельсиева имела славянофильскую окраску, и его можно назвать «радикальным славянофилом», деятелем, благодаря своеобразию своей натуры совместившим в себе черты обоих течений.

Вскоре, однако, «борцы за великорусскую народность» стали вселять в Кельсиева все больше сомнений. Старообрядческие иерархи отвергли  его предложения о сотрудничестве, а славский епископ Аркадий призвал свою паству «не забывать родной земли и родного Царя» [34]. Под влиянием проповеди староверы подали Александру II адрес, в котором декларировали готовность «положить головы… за Царя за батюшку» [35]. «Вот, что хуже всего мучит меня, – писал Кельсиев. – Старообрядцы хотят выслужиться. Они бьют челом монгольскому хану [Царю. – К.С. ]… Долго ли это продлится – не знаю, но тут, что мы ни делай, никакой демонстрации не вызовем – надо смириться и перетерпеть» [36].

Роковыми же стали весна и лето 1864 г., проведенные в Тульче – городе в низовьях Дуная, где проживала основная масса старообрядцев и сектантов (впервые он побывал в тех краях еще в начале 1863 г. [37]). «Живу с мужиками… с утра до вечеру, – писал он оттуда Герцену и Огареву. – … Нет… это умный народ, но у него не то в голове, чего мы хотим. У них в уме желание, чтобы русский царь французу да поляку нос утер… ропщут, что телесного наказания у нас нет, что полиция ни во что не мешается, что политических шпионов нет, что власть слаба, что надо начальству повиноваться» [38]. Есть в Тульче и «богатые», и «бедные», даже «пролетариат» – презираемые всеми бурлаки. Возложенные на Кельсиева административные полномочия (в Тульче он был казак-баши – представитель русского населения города) позволили ему ознакомиться с местным судопроизводством, и он «из тюрем много невинных повыпускал» [39]. Так он и среди раскольников нашел несправедливость, которую раньше считал исключительно пороком «немецкой» бюрократической системы, абсолютно чуждой русскому народу. Главное же, вера для раскольников являлась самоценной областью внутренних переживаний, а не «предлогом вести чисто политическую борьбу». Старообрядцы и сектанты были бесконечно далеки от политики вообще, а уж тем более не были социалистами и революционерами. В этих условиях лишалась смысла антитеза России и Запада, Россия превращалась в Пруссию, а возможность построения демократического идеала на «истинно русских началах» – в утопию. «Я вижу Пруссию и Staatsphilosophie [Государственная философия (нем. )]… сила не нашей стороне, а на стороне прусских начал: а Russia, Prussia – alles mir gleich [Россия, Пруссия – мне все равно (нем. )]», – писал Кельсиев [40].

Это означало разрушение мифа, который толкнул Кельсиева на революционную деятельность, потерю им стимула к пропагандистской работе и вообще перестройку политического мировоззрения. 23 июля 1864 г. он писал: «Я чувствую, что я уже не тот… Ум занялся беспощадным анализом всех верований и всех принципов, и все сводит к нулю. Дня не проходит, чтоб я чего-нибудь не казнил…» [41] Как свидетельствовал вице-консул А.Н. Кудрявцев, Кельсиев «возмечтал сделаться пророком между здешними сектаторами, но ошибся в расчетах и теперь, предаваясь пьянству …падает нравственно и физически с каждым днем» [42].

Осенью 1864 г. революционер еще пытался что-то предпринять, однако все его начинания потерпели крах. Кельсиеву не удалось организовать в Тульче типографию и гимназию. Не смог он и снискать доверия молокан составленным для них «рациональным сводом верований» [43]. Стремительно ухудшалось и материальное положение: по словам епископа Аркадия, Кельсиев «всего лишился» и зимовал «в холодной хате» [44]. Наконец, даже Кудрявцев признал, что Кельсиев и его соратники (жившие с ним русские и польские эмигранты) отреклись от пропаганды, которая «потеряла для них прелесть новизны» [45].

Смирившись с невозможностью воздействовать на раскольников и вообще осуществить революционные замыслы, Кельсиев стал активно искать новое поприще, способное заменить лишившуюся смысла агитацию. Таковыми стали сначала наука – археология и этнография, – а затем и славянский вопрос. Благодаря этим занятиям он сумел проявить себя как политический мыслитель и общественный деятель и после отхода от революционной активности. Постепенно он стал приобретать иные взгляды и ценности, превращаться в другого человека. Его жизнь за границей на положении эмигранта в этих условиях становилась все более бессмысленной, и в 1867 г. он вернулся в Россию. Император Александр II даровал ему полное прощение.

Кельсиев является автором этнографических очерков о старообрядцах и сектантах, а также ряда работ о зарубежном славянстве, сохраняющих свою актуальность и по сей день.

Внезапная смерть от паралича сердца осенью 1872 г. помешала дальнейшей реализации его планов.

Примечания


[1] Русский биографический словарь. Т. 8. М., 1994. С. 609.

Russky biografichesky slovar. Vol. 8. Moscow, 1994. P. 609.

[2] ГА РФ. Ф. 95. Оп. 1. Д. 411. Л. 62.

State Archive of Russian Federation (GA RF). F. 95. Op. 1. D. 411. L. 62.

[3] Кельсиев В.И. Пережитое и передуманное. СПб., 1868. С. 250.

Kelsiev V.I. Perezhitoe i peredumannoe. St. Petersburg, 1868. P. 250.

[4] ГА РФ. Ф. 109. 1-я эксп. 1862 г. Д. 230, ч. 110. Л. 13–13об.

GA RF. F. 109. 1-ya exp. 1862 g. D. 230, ch. 110. L. 13–13v.

[5] Аверкиев Дм. Школьные годы (из записок Второва) // Северная пчела (С.-Петербург). 1862. 4 нояб. С. 1199

К.А. Соловьев, rodnaya-istoriya.ru

Реклама