Битвы и операции Первой Мировой войны

Первая мировая.

Первая мировая 1914—1918 гг. была вызвана обострением противоречий между ведущими державами мира в борьбе за передел сфер влияния и приложения капитала. В войну были вовлечены 38 государств с населением свыше 1,5 млрд. человек. Поводом к войне послужило убийство в Сараево наследника австрийского престола эрцгерцога Фердинанда. К 4—6(17— 19) августа 1914 г. Германия выставила 8 армий (около 1,8 млн. человек), Франция — 5 армий (около 1,3 млн. человек), Россия — 6 армий (свыше 1 млн. человек), Австро-Венгрия — 5 армий и 2 армейские группы (свыше 1 млн. человек). Военные действия охватили территорию Европы, Азии и Африки. Главными сухопутными фронтами были Западный (французский). Восточный (русский), основными морскими театрами военных действий — Северное, Средиземное, Балтийское и Черное моря. В ходе войны было проведено пять кампаний. Наиболее значимые битвы и операции с участием русских войск приведены ниже.

Первая мировая. Войны можно было избежать.

Изображение               Изображение

Гаврила Принцип и Эрцгерцог Франц Фердинанд

После того, как Гаврила Принцип 28 июня 1914 совершил в Сараево убийство наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, возможность предотвратить войну сохранялась, и ни Австрия, ни Германия не считали эту войну неизбежной.
Между днем, когда было совершено убийство эрцгерцога, и днем объявления Австро-Венгрией ультиматума Сербии прошло три недели. Тревога, поднявшаяся после этого события, вскоре улеглась, и Австрийское правительство и лично император Франц-Иосиф поспешили заверить Санкт-Петербург в том, что не намерено предпринимать каких-либо акций военного характера. О том, что Германия еще в начале июля не думала воевать, свидетельствует и тот факт, что через неделю после убийства эрцгерцога кайзер Вильгельм II отправился на летний отдых в норвежские фиорды. Наступило политическое затишье, обычное для летнего сезона. Уезжали в отпуск министры, члены парламента, высокопоставленные правительственные и военные чиновники. Трагедия в Сараеве никого особенно не встревожила и в России: большинство политических деятелей с головой ушли в проблемы внутренней жизни.
Всё испортило событие, случившееся в середине июля. В те дни, воспользовавшись парламентскими каникулами, президент Французской республики Раймон Пуанкаре и премьер-министр и, одновременно, министр иностранных дел Рене Вивиани нанесли официальный визит Николаю II, прибыв в Россию на борту французского линейного корабля. Встреча состоялась 7-10(20-23) июля в летней резиденции царя Петергофе. Ранним утром 7(20) июля французские гости перешли с линкора, ставшего на якорь в Кронштадте, на царскую яхту, которая доставила их в Петергоф. После трех дней переговоров, банкетов и приемов, перемежавшихся посещением традиционных летних маневров гвардейских полков и частей Санкт-Петербургского военного округа, французские визитеры возвратились на свой линкор и отбыли в Скандинавию. Однако, несмотря на политическое затишье, эта встреча не осталась без внимания разведок Центральных держав. Такой визит однозначно свидетельствовал: Россия и Франция что-то готовят, и это что-то готовится против них.


Изображение
Военный министр генерал от кавалерии
Владимир Александрович Сухомлинов

Надо прямо признать, что Николай не хотел войны и всячески старался не допустить ее начала. В противоположность этому высшие дипломатические и военные чины были настроены в пользу военных действий и старались оказать на Николая сильнейшее давление. Как только 24(11) июля 1914 года из Белграда пришла телеграмма о том, что Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум, Сазонов радостно воскликнул: «Да это же европейская война». В тот же день за завтраком у французского посла, на котором присутствовал и посол английский, Сазонов призвал союзников предпринять решительные действия. А в три часа дня он потребовал созвать заседание Совета министров, на котором поставил вопрос о демонстративных военных приготовлениях. На этом заседании было принято решение о мобилизации против Австрии четырех округов: Одесского, Киевского, Московского и Казанского, а также Черноморского, и, что странно, Балтийского флота. Последнее было уже угрозой не столько Австро-Венгрии, имеющей выход лишь в Адриатику, сколько против Германии, морская граница с которой как раз по Балтике и проходила. Кроме того, Совет министров предложил ввести с 26(13) июля на всей территории страны «положение о подготовительном к войне периоде». 25(12) июля Австро-Венгрия заявила, что отказывается продлить срок для ответа Сербии. Последняя же в своем ответе по совету России выражала готовность удовлетворить австрийские требования на 90%. Отвергалось только требование въезда чиновников и военных на территорию страны. Сербия готова была также к передаче дела в Гаагский международный трибунал или на рассмотрение великих держав. Однако 18 часов 30 минут этого дня австрийский посланник в Белграде уведомил правительство Сербии, что ее ответ на ультиматум является неудовлетворительным, и он вместе со всем составом миссии покидает Белград. Но и на этом этапе возможности мирного урегулирования не были исчерпаны. Однако усилиями Сазонова в Берлин (а почему-то не в Вену) было сообщено, что 29(16) июля будет объявлена мобилизация четырех военных округов. Сазонов делал все возможное, чтобы как можно сильнее задеть Германию, связанную с Австрией союзническими обязательствами.
– А каковы были альтернативы? – спросят некоторые. Ведь нельзя же было оставлять в беде сербов.
– Правильно, нельзя. Но те шаги, которые производил Сазонов, вели именно к тому, что Сербия, не имеющая ни морской, ни сухопутной связи с Россией, оказывалась один на один с разъяренной Австро-Венгрией. Мобилизация четырех округов ничем Сербии помочь не могла. Более того, уведомление о ее начале сделало шаги Австрии еще более решительными. Создается впечатление, что объявления Австрией войны Сербии Сазонов хотел больше, чем сами австрияки. Наоборот, в своих дипломатических шагах Австро-Венгрия и Германия утверждали, что Австрия не ищет территориальных приобретений в Сербии и не угрожает ее целостности. Ее единственная цель – обеспечить собственное спокойствие и общественную безопасность.


Изображение
Министр иностранных дел Российской империи
Сергей Дмитриевич Сазонов

Германский посол, пытаясь хоть как-то выровнять ситуацию, посетил Сазонова и спросил, удовлетворится ли Россия обещанием Австрии не нарушать целостность Сербии. Сазонов дал такой письменный ответ: «Если Австрия, осознав, что австро-сербский конфликт приобрел европейский характер, заявит о своей готовности исключить из своего ультиматума пункты, нарушающие суверенные права Сербии, Россия обязуется прекратить свои военные приготовления». Этот ответ был жестче, чем позиция Англии и Италии, которые предусматривали возможность принятия данных пунктов. Это обстоятельство свидетельствует о том, что российские министры в это время решились на войну, совершенно не считаясь с мнением императора.
Генералы поспешили провести мобилизацию с наибольшим шумом. С утра 31 (18) июля в Петербурге появились напечатанные на красной бумаге объявления, призывавшие к мобилизации. Взволнованный германский посол пытался добиться объяснений и уступок от Сазонова. В 12 часов ночи Пурталес посетил Сазонова и передал ему по поручению своего правительства заявление о том, что если в 12 часов дня Россия не приступит к демобилизации, германское правительство отдаст приказ о мобилизации.
Стоило отменить мобилизацию, и война бы не началась.
Однако вместо того, чтобы по истечении срока объявить мобилизацию, как сделала бы Германия, если бы она действительно хотела войны, немецкий МИД несколько раз требовал, чтобы Пурталес добивался свидания с Сазоновым. Сазонов же умышленно оттягивал встречу с германским послом, чтобы вынудить Германию первой сделать враждебный шаг. Наконец, в седьмом часу министр иностранных дел прибыл в здание министерства. Вскоре германский посол уже входил в его кабинет. В сильном волнении он спросил, согласно ли российское правительство дать ответ на вчерашнюю германскую ноту в благоприятном тоне. В этот момент только от Сазонова зависело, быть или не быть войне. Сазонов не мог не знать последствий своего ответа. Он знал, что до полного выполнения нашей военной программы оставалось еще три года, в то время, как Германия свою программу выполнила в январе. Он знал, что война ударит по внешней торговле, перекрыв пути нашего экспорта. Он также не мог не знать, что против войны выступает большая часть русских производителей, и что против войны выступает сам государь и императорская фамилия. Скажи он да, и на планете продолжался бы мир. Русские добровольцы через Болгарию и Грецию попадали бы в Сербию. Россия помогала бы ей вооружением. А в это время созывались бы конференции, которые, в конце концов, смогли бы затушить австро-сербский конфликт, и Сербия не была бы на три года оккупирована. Но Сазонов сказал свое «нет». Но это был еще не конец. Пурталес вновь спросил, может ли Россия дать Германии благоприятный ответ. Сазонов вновь твердо отказался. А ведь тогда не трудно было догадаться, что находится в кармане у германского посла. Если он во второй раз задает один и тот же вопрос, ясно, что в случае отрицательного ответа будет что-то страшное. Но Пурталес задал этот вопрос еще и в третий раз, давая Сазонову последний шанс. Кто он такой этот Сазонов, чтобы за народ, за думу, за царя и за правительство принять такое решение? Если история и поставило его перед необходимостью дачи немедленного ответа, он должен был вспомнить об интересах России, о том, хочет ли она воевать, чтобы отработать кровью русских солдат англо-французские кредиты. И все равно Сазонов повторил свое «нет» в третий раз. После третьего отказа Пурталес вынул из кармана ноту германского посольства, которая содержала объявление войны.     opocuu.com

За кого нужно было воевать в первую мировую?

В предыдущем материале на эту тему мы говорили о том, что участия России в первой мировой войне можно было избежать. Однако наибольших результатов в своём развитии Россия добилась бы в случае участия в этой войне на стороне Центральных держав. Если же спросить, кому было выгодно участие России в войне на стороне Антанты, то возникает вполне определенный ответ: оно было выгодно, прежде всего англичанам.

Выгода эта прослеживается уже хотя бы по тому факту, что до войны соотношение русских долгов было совершенно иным, чем после нее. В конце войны внешний долг России составлял где-то 9,52 миллиарда долларов. В этой сумме доля Англии по данным Министерства финансов на 12 апреля 1917 года (ЦГИА ф.560, оп. 26, д. 865, л. 203) составляла 84%. 12% русских долгов приходилось на Францию, 2,3 — на Японию и около 1% — на Североамериканские Соединенные Штаты.
Самой большей была доля Франции. Она составляла 63,8%. За ней с большим отрывом следовала Голландия. Ее доля определялась в 11,6%. Англия стояла в этом списке лишь на третьем месте, имея процент русских долгов в 10,3%. 9,4% приходилось на долю Германии. Оставшиеся же 4,9% были распределены между САСШ, как называли тогда у нас США, и «прочими странами».


Изображение           Изображение

«Русские солдаты отправляются на фронт»        «Британская пехота на марше»

Таким образом, с точки зрения практической выгоды воевать России следовало на стороне Центральных держав. Их доля в российском экспорте доходила до 53%, а доля в русских долгах не превышала 10%. В то же время на Англию и Францию, вместе взятые, приходилось 13% русского экспорта, а приходившийся на них процент внешнего долга составлял 74,1% (Подсчитано по «Обзор внешней торговли России по европейской и азиатской границам за 1914 год», ч.1. Пг., 1915, с.4).
Послав чисто символические силы на Западный фронт, Россия могла под шумок мировой войны беспрепятственно захватить Персию, а также взять реванш над оставшейся без английской поддержки Японией, вернув себе Южный Сахалин, Курилы и Манчжурию. Всю же войну Россия снабжала бы Германию зерном, нефтью и другими стратегическими материалами, не влезая в новые долги, а, наоборот, приобретая в лице Германии своего должника. Потом Германия рассчитывалась бы с Россией, получая репарации с Франции. Рассчитывалась бы она, правда, и с Соединёнными Штатами, так как те, видя, что чаша весов склоняется в пользу Центральных держав, начали бы помогать Германии, а в войну не вступили бы вовсе. Кроме того, России не пришлось бы рассчитываться со странами Антанты, и она конфисковала бы их активы и собственность, что, собственно говоря, она и сделала с германскими активами, собственностью и долгами сразу после начала мировой войны. Но получила она от этого всего 50 миллионов долларов.
Как стали бы развиваться события, если бы Россия выступила не на стороне Антанты, а на стороне Центральных держав?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, давайте рассмотрим соотношение сил, сложившееся к 1914 году.
После проведения мобилизации армии воюющих стран имели следующий численный состав:

Россия 5,338 миллиона человек
Великобритания 1 миллион
Франция 3,781 миллиона
Итого Антанта 10,119 миллиона

Германия 3,822 миллиона
Австро-Венгрия 2,3 миллиона
Итого Центральные державы 6,122

Как видно из приведенных данных, Антанта сумела мобилизовать в 1,65 раз большие вооруженные силы, чем Центральные державы. За счет чего она получила такое превосходство? За счет России. Если бы России не было в составе Антанты, совокупная численность вооруженных сил Англии и Франции составила бы 4 миллиона 781 тысячу человек. Уже и в этом случае этом случае Центральные державы превосходили бы страны Антанты по численности армий в 1,28 раза. Если бы на стороне Центральных держав выступила бы и Россия, то тогда эта гипотетическая коалиция выставила бы против Антанты армии общей численностью 11 миллионов 460 тысяч человек, и превзошла бы Антанту в 2,4 раза. В дальнейшем Россия выставила в дополнение к 208 имеющимся еще 568 только пехотных полков, Это не считая стрелковых, гренадерских и кавалерийских
Но кто-то может возразить, что численный состав это не главное, а главное – это количество вооружений. Давайте, сравним и эти показатели. Начнем с количества полевой артиллерии:

Россия 6848 орудий
Великобритания 1500 орудий
Франция 3960 орудий
Итого Антанта 12308 орудий

Германия 6329 орудий
Австро-Венгрия 3104 орудия
Итого Центральные державы 9433 орудия

Соотношение опять в пользу Антанты, правда, преимущество не такое значительное, как в случае с личным составом – в 1,3 раза. Но этот выигрыш опять-таки получается за счет России. Если бы Россия осталась нейтральной, то 9433 австрийским и германским орудиям противостояли бы лишь 5460 англо-французских пушек. Тогда Центральные державы превосходили бы Антанту по артиллерии в 1,7 раза. А если бы к этим орудиям добавилась бы артиллерия Российской империи, трехдюймовые полевые пушки которой были на тот момент лучшими орудиями этого класса, то тогда этим 5460 орудиям союзников было бы противопоставлена 16 281 пушка. Превосходство было бы трехкратным.
– Но не пушки главное, – опять скажут некоторые.
– Хорошо, давайте посмотрим на аэропланы.
Россия – родина авиации. Когда братья Райт, взлетевшие с катапульты 17 декабря 1903 года и пролетавшие на своем техническом угробище всего 59 секунд, еще сидели за школьной партой, на самолете собственной конструкции уже 4 июня 1882 года летал генерал-майор Александр Федорович Можайский. Да и к 1914 году Россия имела самолетов больше, чем все вместе взятые ее союзники, а качество их было лучше. Чего стоил один только «Илья Муромец». Посмотрим на количественное соотношение авиации.

Россия 263 самолета
Великобритания 30 самолетов
Франция 156 самолетов
Итого Антанта 449 самолетов

Германия 232 самолета
Австро-Венгрия 65 самолетов
Итого Центральные державы 297 самолетов

Таким образом, 1,5-кратное преимущество Антанты в авиации опять обретается за счет России. Если бы не Россия, Антанта имела бы 186 самолетов против 297 германо-австрийских и уступала бы Центральным державам по этому показателю в 1,6 раза. Если же Россия выставила бы свою авиацию на стороне Германии и Австро-Венгрии, то тогда общее количество самолетов, выставленных против Англии и Франции, равнялось бы 560. Округленное соотношение, как и в случае с артиллерией, снова трехкратное.
–Так не одним лишь вооружением воюют страны между собой. Есть ведь еще военно-экономический потенциал, – не будут униматься оппоненты..
— Хорошо, давайте упустим из виду то обстоятельство, что этот военно-экономический потенциал не успел бы реализоваться при той скоротечности, с которой русско-германско-австрийские силы разбили бы англо-французскую коалицию. Посмотрим на соотношение военно-экономических показателей. Начнем с выплавки стали. Все страны Антанты, включая Россию, вместе выплавляли стали 20,27 миллионов тонн в год. Центральные же державы – 19,83 миллионов тонн. То есть у Антанты было, хотя и весьма незначительное, но все-таки преимущество. Но, если хотя бы убрать из Антанты Россию, то тогда останется 16,02 миллиона тонн. Преимущество, правда, тоже незначительное, перейдет на сторону Центральных держав. Если же переместить Россию в германо-австрийский лагерь, то преимущество 24,08 миллиона тонн против 16,02 миллиона станет вполне ощутимым.
То же касается и продукции машиностроения. Если все приравнять к рублям, то все страны Антанты, включая Россию, вместе производили продукции машиностроения на сумму 1 миллиард 73 миллиона рублей. Центральные державы – 1 миллиард 499,6 миллионов рублей. Таким образом, не только без России, но и при наличии России в лагере противника Германия и Австро-Венгрия производили такой продукции больше почти в полтора раза. Если же Россию переместить на сторону Центральных держав, то соотношение будет 1715,6 : 857 в пользу Центральных держав. То есть, практически ровно в два раза. Похожие результаты получатся и при сравнении других экономических показателей. Таким образом, следует признать, что даже в случае, если бы война приняла затяжной характер, чаша весов все равно склонилась бы в сторону коалиции России, Австрии и Германии.
– Но ведь русским недоставало тяжелой артиллерии, – опять скажут некоторые, — ведь тяжелых орудий Россия могла выставить всего 240 штук, в то время как даже Австро-Венгрия имела их 506.
– А нужна ли она в маневренной войне? – отвечу я вопросом на вопрос. Ведь то, что первая мировая война приняла позиционный характер, виновато именно то обстоятельство, что ни одна из сторон не обладала подавляющим преимуществом. Преимущество в 1,3 – 1,65 раза — это не то преимущество, которое делает победу легкой и бесспорной. Поэтому-то Антанте и пришлось привлекать сначала Италию, потом Америку, чтобы это преимущество сделать более существенным. И все равно, Германию взяли только измором. Вот когда стороны зарылись в окопы, тогда и понадобилась тяжелая артиллерия. Но даже и в этом случае Центральные державы имели 2582 тяжелых орудий против 1428 союзнических, в число которых включены и те 240 русских мортир и гаубиц. Без русских орудий это было бы лишь 1188 стволов. Да и потом, не решено еще, что считать тяжелой артиллерией, а что не считать. Так, 105-миллиметровая французская гаубица системы Шнейдера относится к легким орудиям. Аналогичную по предназначению русскую 48-линейную (122 мм) гаубицу образца 1909 года также относят к полевой артиллерии. Однако французская 120-миллиметровая гаубица, имеющая сходные характеристики с 48-линейной русской относится почему-то уже к тяжелой артиллерии. Так что, если к тем 240 орудиям добавить 864 48-линейные гаубицы, то это будет уже не 240, а 1104. Если же из 1428 союзнических тяжелых орудий вычесть 615 120-миллиметровых гаубиц, переведя их в разряд полевой артиллерии, как наши 48-линейные, то тогда получится не 1188, а 813. Просто преимущество нашей гаубицы было в том, что она была легче и, следовательно, возилась на конной тяге. Поэтому она могла использоваться и для стрельбы шрапнелью по открытой пехоте, и для разрушения полевых укреплений осколочно-фугасными снарядами. Французская же 105-миллиметровая гаубица блиндажи разрушать не могла – снаряд слабоват. А 120-миллиметровое орудие транспортировалось тихоходным паровым локомобилем, что не позволяло использовать его в маневренной войне.
Часто сравнивают соотношение артиллерии в германском и русском пехотном корпусах. Мол, на русский корпус полагалось лишь 12 гаубиц. А вот у немцев… Как хорошо, что эти арифметики не служили в нашем Генеральном штабе. Спросите сначала этих арифметиков, а сколько было тяжелых орудий во французском корпусе. Они почешут репу, откроют справочники и скажут: ноль. Вся французская тяжелая артиллерия была не в корпусах, а в армиях. У нас же с этим обстояло еще лучше. Хоть наша тяжелая артиллерия и была мала по своей численности, вся она была сосредоточена в резерве Главного командования и выдвигалась на тот участок, где намечалось наступление. Поэтому у нас был Брусиловский прорыв, а у немцев и французов ничего подобного за всю войну не было. Мы уже видели, что Германия превосходила в артиллерии англо-французов. Но почему же тогда она не смогла реализовать это преимущество? Да потому, что вся артиллерия была распределена между корпусами. Это-то и не позволяло создавать высокие плотности артиллерийского огня. Знаете, за что Сталин разжаловал Кулика из маршалов в генерал-майоры? Да именно за то, что тот предложил по немецкому образцу раздать тяжелую артиллерию по корпусам. Направил он это предложение в Генеральный штаб, начальником которого был на тот момент Борис Михайлович Шапошников. Шапошникова чуть удар не хватил. Он созвонился с Николаем Николаевичем Вороновым и вместе они пошли к Сталину. Сталин сразу понял, в чем тут дело и приказал Кулика, который раньше был его любимцем, близко к артиллерии не подпускать, а начальником артиллерии Красной Армии назначил Воронова.
Но в той войне, которая бы закончилась до наступления 1915 года, тяжелая артиллерия просто не успела бы принять участия. Не успела бы в этой войне принять участия и большая часть британской армии. До начала 1915 года в Европу успело прибыть лишь 4 пехотных и 1,5 кавалерийских дивизии – всего 87 тысяч человек при 328 орудиях. Поэтому в маневренной войне воевать пришлось бы главным образом против Франции. И в такой войне главным родом войск являлась в те времена кавалерия и легкая конная артиллерия.
Не успел бы сказаться и малый запас снарядов. Вот, говорят, снарядов мало запасли. Как выяснилось, 7 миллионов 108 тысяч 605 снарядов, то есть, в среднем, по тысяче штук на орудие, действительно оказалось мало для затяжной позиционной войны. Но Франция-то имела и того меньше – по 800 штук. А вот, если бы война не приняла затяжного характера, вот тогда этих снарядов бы вполне хватило. В среднем, в маневренный период войны русская армия расходовала по 300 снарядов в месяц на одно орудие. Если учесть с одной стороны то, что на 33-й день войны германские войска были уже в 30-40 километрах от Парижа, а с другой, что в случае участия России в войне на стороне Германии, не понадобилось бы отправлять на Восток 11-й пехотный и Резервный Гвардейский корпуса и 8-ю кавалерийскую дивизию, то война закончилась бы дней за сорок. Значит, тот запас, снарядов, который был накоплен русской армией перед войной, до окончания кампании не был бы еще израсходован. А ведь уже 28 августа военный министр Александр Мильеран – будущий премьер, а затем и президент Франции – призвал правительство переехать в Бордо, а Париж объявить открытым городом. Два дня спустя, 30 августа командующий британскими экспедиционными силами во Франции фельдмаршал Джон Дентон Пинкстон Френч запросил Лондон разрешить эвакуацию английских войск с континента. Лишь срочно прибывший в штаб Френча военный министр Великобритании Китченер уговорил фельдмаршала повременить с эвакуацией на 10 дней.
Соотношение кавалерийских сил на Западном фронте было к началу войны примерно равным: 10 германским дивизиям противостояли 10 французских и одна бельгийская. Поэтому-то, проиграв битву на Марне, Германия, как ни старалась, так и не смогла обойти открытый левый фланг французов. Но если бы к 10 германским кавалерийским дивизиям прибавилась 21 русская, то тогда выполнение этой задачи было бы гарантированным. Не стоит забывать и о том, что в случае, если бы Россия вступила в войну на стороне Центральных держав, в войну вступила бы также и Италия, входившая в Тройственный союз еще с 1882 года, то есть со дня его создания. И если бы к коалиции России, Австро-Венгрии и Германии присоединилась еще и Италия, то вступила бы в силу Военно-железнодорожная конвенция 1888 года. А это значит, что уже на 5-6 день от начала германской мобилизации две итальянских кавалерийских дивизии разгружались бы в Страсбурге. Еще через 10 дней в Страсбург и Фрейбург прибыли бы три итальянских пехотных корпуса – весомое дополнение к германским и русским силам. Италия не вступила в войну и 1 августа объявила о своем нейтралитете в начавшемся конфликте, поскольку он начался из-за агрессивных действий Австрии против Сербии и не представляет для Италии «казус фёдерис» – случаем исполнения союзных обязательств.
Но самым весомым дополнением, не считая, конечно, русских войск были бы войска Австро-Венгрии. Особенно ее кавалерия – знаменитые венгерские гусары. Гибли бы они не на полях Галиции, а на равнинах Фландрии.
Да и битву на Марне немцы проиграли лишь потому, что к началу сентября соотношение сил на фронте от Парижа до Вердена изменилось в пользу союзников. К началу Марнского сражения 56 пехотных и 10 кавалерийских дивизий – 1миллион 82 тысячи человек, 2816 легких и 184 тяжелых орудия у союзников против 44 пехотных и 7 кавалерийских дивизий – 900 тысяч человек, 2928 легких и 436 тяжелых орудий у немцев.
Соотношение это изменилось лишь потому, что успешное наступление русских армий в Восточной Пруссии вынудило германское командование снять с Западного фронта и направить в Восточную Пруссию те самые два корпуса и одну кавалерийскую дивизию. До этого же Германия выиграла все пограничные сражения и сорвала все попытки союзников остановить германское наступление на Париж.
Таким образом, следует признать, что в случае участия России в первой мировой войне на стороне Центральных держав победа такой коалиции была бы быстрой и легкой, а выгоды России гораздо более существенными, чем в случае ее так и не состоявшейся победы в войне на стороне Антанты.

Как Россию ввергли в мировую войну.
 

1 августа 1914 года наша страна вступила в мировую войну, участие в которой на стороне Антанты было России совершенно невыгодно.
В предыдущем материале на эту тему мы говорили о том, что для России было бы выгоднее участие в первой мировой войне не на стороне Англии и Франции, а на стороне Германии и Австро-Венгрии. Сегодня же мы поговорим о том, почему же Россия всё-таки выступила на стороне Антанты.

После того, как 28 июня 1914 Гаврила Принцип совершил в Сараево убийство наследника австрийского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, ни Австрия, ни Германия не считали войну неизбежной. Тревога, поднявшаяся после этого события, вскоре улеглась, и Австрийское правительство поспешило заверить Санкт-Петербург в том, что не намерено предпринимать каких-либо акций военного характера. О том, что Германия еще в начале июля не думала воевать, свидетельствует и тот факт, что через неделю после убийства эрцгерцога кайзер Вильгельм II отправился на летний «отдых» в норвежские фиорды. Наступило политическое затишье, обычное для летнего сезона. Уезжали в отпуск министры, члены парламента, высокопоставленные правительственные и военные чиновники. Трагедия в Сараеве никого особенно не встревожила и в России: большинство политических деятелей с головой ушли в проблемы внутренней жизни. Все испортило событие, случившееся в середине июля: президент Французской республики Раймон Пуанкаре и премьер-министр и, одновременно, министр иностранных дел Рене Вивиани нанесли официальный визит Николаю II, прибыв в Россию на борту французского линейного корабля.
Немцы поняли: Россия и Франция что-то готовят, и это что-то готовится против них. Надо прямо признать, что Николай не хотел войны и всячески старался не допустить ее начала. В противоположность этому высшие дипломатические и военные чины были настроены в пользу военных действий и старались оказать на Николая сильнейшее давление. Как только 24(11) июля 1914 года из Белграда пришла телеграмма о том, что Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум, Сазонов радостно воскликнул: «Да это же европейская война!».
Чему же так радовался министр иностранных дел?
Да тому же, чему и военный министр генерал от кавалерии Владимир Александрович Сухомлинов. Оба они радовались возможности обогатиться за счет войны.
Конечно, бедными они не были, но денег никогдане бывает много, тем более, что 65-летний Сухомлинов имел 34-летнюю супругу, которая постоянно просила меха и драгоценности.
Ни для кого не секрет, что тогда, как и сейчас, министры были ставленниками тех или иных кругов буржуазии, но если если сейчас Россией правят ставленники сырьевиков, то тогда министров пропихивали на их посты крупные промышленники. Вкусив во время русско-японской войны всю прелесть военных заказов, они жаждали новой, ещё более продолжительной и кровопролитной войны. Ведь чем дольше длится война, чем большие потери в людях, технике и вооружении несёт русская армия, тем больше пушек, снарядов, патронов, пулемётов, винтовок, сапог, пуговиц и портянок заказывает военное ведомство. А раз так, то военный министр получает всё больше откатов. Однако рано или поздно деньги в казне кончаются, и правительству придётся вновь обращаться к иностранным кредиторам. А раз так, то откат или, как тогда говорили, куртаж, получит уже и министр иностранных дел и даже премьер-министр.
Вспомним хотя бы, как в 1906 году тогдашний премьер Витте добился у французских банкиров займа в 2,25 млрд. франков. С этого займа Витте получал немалый куртаж – 1% от суммы займа. Россия, благодаря Витте, лезла в финансовую кабалу, а премьер получал с этого законные проценты, составившие 6525 килограммов золота, которые в нынешних деньгах (по состоянию на 1 августа 20011 года) стоят 341 миллион 655 тысяч 388 долларов.
Если же Россия, кинув французских банкиров, выступит на стороне Германии, то война может закончится ещё до того, как русские войска доедут до фронта, ведь, как известно, на 33-й день войны германские войска были уже в 30-40 километрах от Парижа, и если бы не русское наступление в Восточной Пруссии взяли бы его без особых хлопот. Французское правительство 2 сентября бежало в Бордо, а ещё 30 августа командующий британскими экспедиционными силами во Франции фельдмаршал Джон Дентон Пинкстон Френч запросил Лондон разрешить эвакуацию английских войск с континента. Если бы не было русского наступления армий Самсонова и Ренненкампфа, то ситуация на западном фронте в 1914 году складывалась бы также, как в 1940 – тогда Париж был взят на 34-й день кампании.
Однако Россия, не отмобилизовав до конца армию, вторгается в Восточную Пруссию, и немцы вынуждены, приостановив наступление на Париж, перебрасывать войска под Кёнигсберг.
Кстати, первоначально нашими военными планами предусматривалось русское наступление не на Кёнигсберг, а прямиком на Берлин – Привислинский край, ныне называемый Польшей, тогда принадлежал России, и до Берлина от русской границы было всего 270 вёрст. За исключением артиллерийской лаборатории и интендантского склада III армейского корпуса, в Берлине не было никаких воинских частей. Не было их и между Берлином и польской границей – там имелись лишь пограничные части.

Изображение                           Изображение

Павел Карлович Ренненкампф                                 Александр Васильевич Самсонов

Однако если русские войска возьмут Берлин, война может стазу и закончиться, а надо ведь, чтобы она продлилась подольше. Поэтому срочно меняются планы, и вопреки мнению командующего Северо-Западным фронтом генерала Жилинского, две армии двинули в совершенно бесперспективном направлении. Интересен сам факт назначения командующими двух взаимодействующих армий Самсонова и Ренненкампф – двух военачальников, которых связывала давняя вражда.
Дело в том, что ещё в 1904 году во время Ляоянской битвы Ренненкампф явно подставил Самсонова: сибирские казаки Самсонова, продемонстрировав храбрость в бою, вынуждены были сдать Ентайские угольные шахты из-за того, что кавалерийская дивизия Ренненкампфа не поддержала их и осталась на месте, несмотря на неоднократные приказы. После этого произошёл инцидент на мукденском вокзале, описанный многими очевидцами: Самсонов пришел к отходу поезда, когда Раненкампф садился в вагон, и при всех публично исхлестал его нагайкой (Цит. по: Соболева Т.А. История шифровального дела в России. М., 2002. С. 347). Мгновение спустя два генерала катались, подобно мальчишкам, по земле, обрывая пуговицы, ордена и погоны. Солидные люди, командиры дивизии били и душили друг друга, пока их не растащили случившиеся рядом офицеры. (Цит. по: Дуршмид Э. Победы, которых могло не быть. М.; СПб., 2002. С. 269–270.).
Об этом инциденте знали не только у нас, но и в Германии – за дракой двух генералов наблюдал немецкий советник майор Макс Хофман. Именно он, будучи в 1914 году уже полковником, накануне битвы под Танненбергом, в которой была разгромлена 2-я русская армия, сообщил начальнику штаба 8-й армии Эриху фон Людендорфу об этом инциденте, и Людендорф понял, что когда будут громить Самсонова, Ренненкампф вряд ли придет ему на помощь. так и случилось: 2-я армия генерала Самсонова была разгромлена, а 1-я армия генерала Ренненкампфа, не придя ей на помощь, отступила из Восточной Пруссии. Восточно-прусская операция провалилась, и наш народ ждала длительная и кровопролитная война.
opocuu.com

1 августа 1914 года: возможен ли обратный ход российской истории?
Сегодня годовщина начала Первой мировой войны – 1 августа 1914 года. В отличие от 22 июня этот день у нас мало кто вспоминает, а между тем он стал рубежом, от которого начались процессы, завершившиеся крахом Российской империи и трагическим распадом страны, собранной затем большевиками «железом и кровью». Вспоминая о начале Великой войны, нельзя не заметить черты настораживающего сходства между некоторыми аспектами тогдашней общественной ситуации в России и ситуацией сегодняшней. Сходство это усматривается, прежде всего, в том, что и тогда, и сейчас наше общество переживает состояние раздвоенности, возникающей оттого, что попытки принудительной интеграции России в западную цивилизацию, уже давно поклонившейся идолу — «золотому тельцу», заставляют общество жить по законам, не имеющим нравственного оправдания в русском народе. Не зря такой «стратег», как Юргенс, говорит, что «модернизации России мешают русские».
Когда выдающийся (и незаслуженно забытый) русский геополитик А.Е.Вандам (Едрихин) опубликовал в 1913 г. свою главную работу «Величайшее из искусств», то в качестве эпиграфа он взял высказывание известного публициста М.Меньшикова: «Мне кажется, что наша политика так же кустарна, как и наша промышленность». Вандам писал о несоответствии коренным интересам России той внешней политики, которую проводило царское правительство и которая шла на пользу главному геополитическому противнику России — Великобритании. Чётко выделив основные принципы английской стратегии и указав её основную цель – втянуть Россию в войну с Германией, являвшейся главным конкурентом Англии, Вандам предупреждал об опасности того пути, по которому в итоге Россию и направили. Он указывал, что «ввиду подготовляющихся … в Европе событий нам никоим образом не следует класть голову на подушку соглашений с такими народами, искусство борьбы за жизнь которых много выше нашего, а нужно рассчитывать лишь на самих себя (подчёркнуто мною. – О.Ч)».
«Кустарность» российской политики, о которой писал Вандам, была тесно связана с той глубокой финансовой зависимостью России от Запада, в которой она оказалась к началу ХХ века.
Между финансами и политикой всегда существовала теснейшая связь, но к началу прошлого века финансовые отношения превратились в важнейший фактор из числа тех, которые обусловливают поведение государств на международной арене. Как писал замечательный исследователь финансовой истории России А.Л.Сидоров, «к сожалению, эту истину, столь ясную для представителей царской бюрократии, до сих пор не могут усвоить некоторые современные историки, пытающиеся ограничить значение и последствия иностранных займов только получением прибыли». Другой видный российский исследователь Г. Фиск в связи с этим указывал: «Кредит, которым Россия пользовалась на мировом рынке, зависел всегда от двух обстоятельств: во-первых, значения России в международной политике и, во-вторых, популярности её войн среди мировых финансовых кругов. При отсутствии этих условий получение кредитов сопряжено было для России с трудностями, и обычно она вынуждена была соглашаться на несколько унизительные для великой державы условия».

Как же происходило в конце XIX – начале ХХ вв. финансовое закабаление России и к чему в итоге оно привело?
Установление российской зависимости от иностранных банков имеет давние корни. Начало её было положено ещё при Екатерине II с её политикой по расширению международных финансовых связей, сформировавшей первые частные банкирские дома и институт придворных банкиров, основателями которых были иностранцы, приобретшие исключительное влияние в окружении императрицы. Их задачей было ведение международных расчетов и изыскание заграничных кредитов для военных операций российского государства. Образовавшаяся в итоге огромная внешняя задолженность России и чрезмерная свобода поведения финансистов-иностранцев настолько обеспокоила преемника Екатерины Павла I, что он собирался запретить бизнес придворных банкиров, но власть денег оказалась сильнее, и от этой затеи ему пришлось отказаться. При нём ведущую роль стала играть «Контора придворных-банкиров и комиссионеров Воута, Велио, Ралля и Кº», которая имела тесные связи с банкирскими домами Гамбурга, Лондона, Лейпцига, Генуи и других городов Европы.
При Александре I контора эта была закрыта, её функции передали Министерству финансов, однако практическая деятельность этого института продолжалась ещё на протяжении полувека. Наиболее влиятельным из банкирских домов был дом братьев Штиглицев, крещёных евреев, прибывших из Западной Германии и основавших свой бизнес во время войны с Наполеоном. До середины ХIХ в. они держали в своих руках почти весь зарубежный и внутренний кредит Российской империи, принимая участие во всех крупных финансовых операциях правительства. В 1857 г. А.Штиглиц выступил в качестве одного из учредителей Главного общества российских железных дорог, в числе которых были Ф.Беринг (Лондон), банкирские дома «Гопе и К» (Амстердам), «Готтингер и К» (Париж), а также известный банковский делец Исаак Перейра, представлявший интересы группы парижских банкиров, банка «Креди Мобилье» и берлинского банкирского дома «Мендельсон и К». Современники называли А.Штиглица «королём Петербургской биржи», его имя пользовалось такой же известностью, как имя Ротшильда, а с векселями его, как с чистыми деньгами, можно было объехать всю Европу, побывать в Америке и в Азии.
Вторым после столицы по значению финансовым центром была Одесса с её банкирскими домами Родоканаки, Эфрусси, Рафаловичей, имевшие свои филиалы за границей и поддерживавшие крепкие связи с банками Лондона, Парижа и других торговых и финансовых центров Европы. Рафаловичи участвовали в реализации почти всех русских и заграничных займов. Другими крупными банкирскими центрами в России являлись Бердичев, Рига, Ревель, Юрьев, Варшава. Как писал историк И.Левин, «теснее связанные с Западом и ближе знакомые с его учреждениями, чем прочая Россия… Прибалтийский край и Польша служили мостом между Россией и Западом». Обладавшие уже известным накоплением свободных капиталов прибалтийские банкиры-немцы и польско-еврейские банкиры «создали экспорт капиталов, а ещё более, предпринимателей-банкиров во внутреннюю Россию», сыграв, таким образом, важную роль в создании русской банковской системы. Среди них выделялись финансовые и железнодорожные магнаты Л.Кроненберг, М.Эпштейн, А.Гольдштанд, И.Блиох (поверенный последнего в Петербурге И.А.Вышнеградский станет затем министром финансов России).
Важнейшим этапом, закрепившим зависимость финансовой системы России от иностранных банков, стали «великие реформы» Александра II, в результате которых страна прочно встала на путь капиталистического развития, при котором определяющую роль стал играть узкий слой представителей финансово-промышленных групп, тесно связанных с иностранным капиталом, среди которых выделялись банкирские дома Поляковых, Гинсбургов, «Братья Рябушинские и Юнкер и К°», «Боултон и К°», «Захарий Жданов и К°», «Кафталь, Гандельман и К°» и др.
Благодаря им в России утвердилось господство западной «финансовой науки», превратившейся фактически в орудие борьбы. Она возвела в культ идею золотого стандарта, игравшего тогда роль современного доллара, положив его в основание всей банковской и финансовой системы и обосновав «право» Ротшильдов, контролировавших рынок золота, с помощью своего «биржевого царства» подчинять себе целые государства и народы. При этом апологеты теории золотого стандарта были очень откровенны. Так, ведущий теоретик золотой валюты, идейный учитель министра финансов С.Ф.Витте и вдохновитель его денежной реформы, «высший авторитет» в вопросах денежного обращения страны того времени И.И.Кауфман писал: «Золотое и серебряное тело представляют наилучшую крепость, за стенами которой имущество чувствует себя всего безопаснее, его удобнее скрывать от чужих взоров, от чужого нападения и хищения. Переодеваясь в золото и серебро, имуществу всего легче убежать из опасной страны: драгметаллы служат как бы шапкой-невидимкой имуществу… Драгоценные металлы освобождают его от прикреплённости к данному месту и повсюду ему дают свободу, пропорциональную их собственному количеству». В драгоценно-металлическом теле капитал «получает безграничную свободу», он «получает душу», «прочность золота и серебра даёт ему бессмертие».
Вот в таких выражениях описывали жрецы золотого стандарта («золотого тельца») своего божка, изображая любого, кто уклонялся от поклонения ему, еретиком.
Хотя западные экономические теории не пользовались доверием в широких слоях русского общества и воспринимались им, по словам замечательного мыслителя-славянофила С.Ф.Шарапова, как нечто таинственное, наподобие колдовства и чернокнижия, ничего взамен русское общество не предлагало, так как не имело собственного взгляда на финансовые вопросы. В итоге происходила страшная путаница, непосредственно отражавшаяся на практике, как это и произошло с реформами Александра II. Как указывал всё тот же С.Ф.Шарапов, верховная власть волей-неволей санкционировала на веру ряд мероприятий, объёма и сущности которых не понимала не только она, но сами их авторы, один за другим сходившие со сцены, натворив в России немало бед.
Таким страшным бедствием стала и проведённая в 1895-1897 гг. золотая реформа С.Ю.Витте, целью которой было не создание благоприятных условий для развития народного хозяйства, а обеспечение «вхождения» России в мировой рынок, развитие внешнеэкономических связей и валютное единение с Западом, что вело к полной зависимости страны от европейских бирж. Со временем поддержание золотой валюты превратилось в самоцель, в жертву которой была принесена сама российская экономика.
Опасный для хозяйства характер реформы выявился уже в период подготовки к переходу на золотую валюту. С 80-х гг. министр финансов Н.Х.Бунге и его преемник И.А.Вышнеградский начали накапливать золотой запас путём достижения положительного баланса и ликвидации бюджетного дефицита. Задача эта решалась за счёт увеличения экспорта, в первую очередь хлеба (знаменитое «не доедим, но вывезем»), а также заключения внешних займов. За 1881-1897 гг. поступления от реализации государственных займов на внешнем рынке составили 700 млн. золотых рублей. В итоге в России был собран первый по объёму в мире золотой фонд, но весь этот запас, как указывал С.Ф.Шарапов, являлся не собственным богатством страны и плодом её заработка, но занятым имуществом, которое было собрано путём заведомого народного разорения и голодовок и за которое приходилось платить огромные проценты.
Причём если раньше задолженность была преимущественно государственной, то с этого времени начинается быстрый рост общественной и частной задолженности, выражающийся в передвижении за границу российских процентных бумаг в кредитной валюте и приливом в Россию иностранных капиталов для эксплуатации наших естественных богатств. Именно огромная задолженность, обусловливавшая вечно неблагоприятный расчетный баланс, стала главной причиной привлечения иностранных капиталов в любой их форме. Вот так уже подготовка к реформе, определившая магистраль финансово-экономической политики России, ввергла страну в сильнейшую финансовую зависимость. И если эта подготовка проводилась в соответствии с формулой «После нас хоть потоп!», то сама реформа может быть охарактеризована формулой «Позади нас пустыня!».
Проведена реформа была по единоличному решению графа Витте и явно недобросовестным способом, в обход Государственного совета и в нарушение прямой воли императора. Гарантией её успеха стал поэтапный характер введения золотого стандарта, пока психологически подготовленную (а вернее, обработанную) общественность не поставили перед фактом его доминирования. Как утверждал сам Витте, реформа проводилась «исподволь» так, чтобы законодательной власти оставалось только закрепить то, что «в сущности уже сделано, и что отменять было, может, даже невозможно».
Реформа Витте изменила экономический путь России, поставив её в вечную зависимость от международных банкиров. Она нанесла неисчислимые убытки как крупному, так и мелкому крестьянскому земледелию, фактически разорив его. Вызвав кратковременное оживление, она спровоцировала затем жестокий кризис в промышленности и торговле, погубив огромное количество национальных капиталов, поглощённых спекуляцией и биржевыми крахами. Реформа открыла страну для беспощадной эксплуатации иностранцами, поставила в зависимость от финансовых соображений внешнюю политику России, перешедшую в итоге к обслуживанию интересов своих геополитических противников. Наконец, финансовая реформа Витте стала питать революцию, которая ею же самой и была подготовлена — через разорения народа.
Экономическая политика того времени подвергалась достаточно жёсткой критике, в частности, одна из ведущих экономических газет «Биржевые ведомости» в конце 1900 г. писала: «Экономическая политика нынешнего правительства ведёт к нашествию иностранных капиталов, которые скупят Россию на корню». В ответ на это Витте лишь отделывался отговорками: «Подобные опасения высказывались у нас еще со времён Петра Великого, но государи русские с ними никогда не считались, и история вполне оправдала их прозорливость… Привлечением иностранного капитала создали своё промышленное могущество все передовые ныне страны – Англия, Германия, Соединенные Штаты Америки…»
Иностранный капитал действительно хозяйничал в России, как у себя дома. Прежде всего, иностранные инвестиции шли в сферу обращения, в железнодорожное строительство и банки, затем в тяжелую индустрию. Русский исследователь Оль писал, что с 1880-х по 1913 гг. капиталы иностранного происхождения составляли 50% всех вложенных в промышленность, при этом на горную, горнозаводскую и металлообрабатывающую отрасли приходилось 70% всех иностранных капвложений. По другим данным, иностранный капитал напрямую контролировал 70% промышленности, а с учётом задолженности русских предприятий иностранным банкам русские предприятия даже номинально принадлежали иностранному капиталу. Иностранцам принадлежало к 1914 г. 42,6 % совокупного основного капитала 18 главных акционерных банков России, причём они извлекали здесь вместо 4—5% дивиденда, получаемого у себя на родине, от 20 до 30%.
За время с 1887 по 1913 г. чистая прибыль иностранных капиталистов на вложенный в России капитал составила 2 326 млн. руб., что на 30% больше инвестируемого капитала. Это была, по существу, дань, которую выплачивала Россия иностранному капиталу, осуществлявшему в отношении неё политику диктата, политику подрыва её производительных сил за счёт *** эксплуатации её природных богатств и человеческой энергии, политику превращения её в свой аграрно-сырьевой придаток.
Распределение иностранных инвестиций в Россию по странам их происхождения в 1914 г. было следующим: Франция – 32%, Англия – 22%, Германия – 19,7%, Бельгия 14,3%, США – 5,2%. Французский капитал доминировал в угольной и сталелитейной промышленности юга России, занимал лидирующие позиции в производстве цемента, добыче и выплавке меди, в предприятиях водоснабжения и канализации. На долю АО с капиталами иностранного происхождения приходилось свыше 70% всей добычи угля в Донбассе. В руках французского капитала находились Общество русско-балтийских судостроительных заводов, Русское общество для производства артснарядов и военных припасов и др. На юге России не было почти ни одного предприятия, где не участвовал бы иностранный капитал, сюда целыми массами переселялись иностранные предприниматели, инженеры и рабочие, а из Америки перевозились целые заводы.
Английский капитал концентрировался в нефтедобывающей промышленности, добыче меди (56% всей добычи) и золото-платиновых разработках (70%). Немецкий капитал – в электротехнической, *** промышленности. Германский капитал называли фактическим хозяином энергетической промышленности России: «Всеобщей электрической компании» (АЭГ), за спиной которой стоял германский банк «Дисконто гезельшафт», принадлежало около 90% действовавших в России электротехнических предприятий. Под финансовым и производственно-техническим контролем немецкого капитала находилась значительная часть предприятий военной промышленности России, в частности Невский судостроительный и механический завод, завод Крейфтона (Охтинское адмиралтейство), завод Ланге (в Риге), завод Беккера. В руках немецкого капитала оказались также металлообрабатывающие и машиностроительные заводы Гартмана, Коломенский машиностроительный завод, акционерное общество «Треугольник», Шлиссельбургский пороховой завод, Русское общество артиллерийских заводов и др. В российской (по месту прописки) промышленности уже не оставалось почти ничего российского.

Используемая литература:
(1) Цит. по: Вандам Е.А. Геополитика и геостратегия. – М., 2002. – С.157.
(2) Вандам Е.А. Там же. С.185.
(3) Сидоров А.Л. Финансовая история России в годы первой мировой войны (1914-1917). М., 1960. С. 24.
(4) Фиск Г. Финансовое положение Европы и Америки после войны. – М., 1926. – С.6.
(5) Цит. по: Ананьич Б.В. Банкирские дома в России, 1860-1914 гг.: Очерки истории частного предпринимательства. М.,РОССПЭН, 2006. С.15.
(6) Цит. по: Шарапов С. Россия будущего. Москва, Институт русской цивилизации, 2011. С. 64.
(7) Железнодорожные тарифы, например, были изменены таким образом, чтобы наиболее выгодно было везти хлеб к портам и к западной границе, а не к промышленным центрам и потребляющим губерниям.
(8) В декабре 1895 г. Витте впервые обнародовал на заседании Госсовета проект реформы перехода на золотой стандарт, державшийся до этого в секрете, а в марте 1896 г. представил в Госсовет уже готовый законопроект «Об исправлении денежного обращения». Однако Госсовет единогласно выступил против реформы, сочтя ее невозможной и несправедливой. Тогда Витте принял решение провести реформу, минуя госсовет.
(9) См. Оль П.В. Иностранные капиталы в России. Петроград, 1922.

1 августа 1914 года: возможен ли обратный ход российской истории?

Хотя в 1914 г. Россия и являлась четвёртой индустриальной державой мира, они никоим образом не рассматривалась ведущими странами Запада как равноправный партнёр, поскольку, во-первых, находилась от них фактически в полуколониальной зависимости, а, во-вторых, обладала по сравнению с ними слишком малым промышленным потенциалом. Общий капитал промышленных и торговых компаний в России достигал 2 млрд. долл., что равнялось капиталу одной «Юнайтед Стил Корпорейшн» и составляло 1/9 часть капитала, инвестированного в США только в железные дороги. Зато Россия к началу войны занимала первое место в мире по размерам внешнего долга…
* * *
Внешние займы, так щедро предоставляемые России Западом, имели не только экономические, но ещё более серьёзные политические последствия. Финансовые рычаги воздействия, применённые англо-французской верхушкой в отношении России, оказались настолько эффективными, что русское правительство было лишено возможности проводить самостоятельную политику и оказалось втянуто в события, сценарий развития которых был написан за рубежом.
В конце ХIХ века межгосударственные отношения в Европе определялись англо-германским соперничеством, которое стало главной пружиной борьбы за передел мира. Баланс сил в Европе был настолько нарушен, что мирными средствами восстановить его было уже невозможно. Британия готовилась к войне с Германией, но если одностороннее противостояние на море Англия выдержала бы, то на суше – нет. Поэтому решением «германского вопроса» могла стать только общеевропейская война и при непременном участии России, которая должна была взять на себя 3/4 всей тяжести войны против Германии на суше. При отсутствии острых германо-российских противоречий главная задача англичан заключалась в том, чтобы вытеснить Россию и Германию из тех сфер, где они могли совместно бороться с другими государствами, и сконцентрировать их интересы в районе, где русско-германские отношения можно было довести до крайней степени напряжённости, – на Балканах. Для этого Британия и начала создавать такую систему союзов, которая привела бы к противостоянию Россию и Германию, а ключевую роль в обрабатывании российских правящих кругов призвана была сыграть Франция, «главный ростовщик» Европы, давно стремившаяся в целях достижения реванша после франко-прусской войны к заключению антигерманского военного союза с Россией.
Как уже говорилось, с 80-х годов в связи с начавшимся промышленным подъёмом и подготовкой к переходу на золотой стандарт в России резко возросло значение зарубежных займов (существенная часть их тратилась на приобретение золота). В 1888 году после ссоры России с Германией российское правительство переориентировалось с германского на французский финансовый рынок, разместив здесь первый крупный «железнодорожный заём» в 8 млрд. золотых франков, который был осуществлён под русское «залоговое золото». Затем последовали новые займы, и с этих пор французские банки начали вытеснять германские и активно вкладывать свои капиталы в русскую индустрию (металлургию и угольную промышленность). Это тесное финансовое «сотрудничество», в основе которого лежали интересы политико-стратегического порядка, и стало основой для франко-российского военно-политического сближения. Об опасности этого сближения, открыто противопоставлявшего Россию Германии, предупреждал российский министр иностранных дел Николай Карлович Гирс, утверждавший, что «даже видимость того, что Россия ищет дружбы Франции, скорее ослабит, чем укрепит наши позиции». Сотрудник Гирса Ламздорф выражался ещё более откровенно, указывая, что для России дружба с Францией подобна мышьяку – в умеренной дозе она полезна, а при малейшем увеличении становится ядом. Однако именно Гирс и был вынужден в итоге в 1891 году подписать с Францией соответствующее политическое соглашение, на основе которого в 1892 году была заключена секретная военная конвенция, ратифицированная в 1893 году. Объяснялось это тем, что, когда России понадобился очередной крупный заём, французские Ротшильды согласились устроить его только при условии подписания военного договора, а Ротшильды уже тогда финансировали значительную часть железнодорожного строительства и контролировали большую часть банковской системы России, что делало всё более влиятельной при российском дворе французскую партию.
С переходом России при С.Ю. Витте на золотой стандарт в 1897 году значение внешних займов ещё более возросло, поскольку сохранение золотой валюты обходилось очень дорого. Как писал уже упоминавшийся выше П. Оль, «поддержание в России золотой валюты в течение 18 лет стоило ей увеличения внешней задолженности в виде государственных, железнодорожных и городских займов на 4200 млн. руб. и за то же время увеличило её внешнюю задолженность привлечением в Россию иностранных капиталов в банковские и торгово-промышленные предприятия на сумму 2100 млн. Итого внешняя задолженность России за 18 лет выросла на 6300 млн. рублей».
Между тем франко-российский договор стал опорой для формирования тройственной Антанты, происходившего в два этапа. Вначале в 1904 году Англия заключает договор с Францией о разделе сфер влияния в Северной Африке («Сердечное согласие»), а затем приступает к выполнению главной задачи – вовлечению в свой лагерь России. Важным шагом на пути к этому стала Русско-японская война 1905 года, развязанная Японией благодаря финансовой поддержке со стороны Великобритании, заключившей с ней в 1902 году военный договор.
В этот период Россия переживала глубокий экономический кризис и свои финансовые задачи решала исключительно за счёт роста государственной задолженности, обусловленной увеличением военных потребностей, строительством флота, многочисленных железнодорожных займов. Причём в то время, как финансовое положение России резко ухудшалось, С.Ю. Витте путём получения косвенных налогов и систематического покрытия чрезвычайных расходов за счёт займов создавал видимость финансового благополучия. С 1905 года под влиянием охватившей общество тревоги начался перевод русских капиталов за границу, что привело к отливу золота за рубеж, принявшему угрожающий характер. В этих условиях С.Ю. Витте и В.Н. Коковцов (министр финансов с апреля 1906 года) затеяли переговоры о новом крупном международном займе в 2,2 млрд. франков. Но и на этот раз предоставление займа было обусловлено поддержкой Россией Франции в её споре по марокканскому вопросу с Германией и урегулированием острых вопросов англо-российских отношений – ведь парижский Ротшильд отказывался вести переговоры о займах без лондонского Ротшильда. Заём был предоставлен, финансовое положение России было на время улучшено, но достигнуто это было ценой подписания в 1907 году англо-российского соглашения о разделе сфер влияния в Центральной Азии.
Как и русско-французский договор, это соглашение было встречено с большим неодобрением в российских кругах и среди виднейших российских дипломатов, так как означало окончательное присоединение России к антигерманской Антанте. Российские правящие круги совершили, таким образом, коренной стратегический поворот, как бы дав свой ответ на слова Бисмарка: «Есть одно благо для Германии, которое даже бездарность германских дипломатов не сможет разрушить: это англо-российское соперничество». Но у Бисмарка было и ещё одно верное замечание: «Политика Англии всегда заключалась в том, чтобы найти такого дурака в Европе, который своими боками защищал бы английские интересы».
Теперь Россия окончательно была втянута в сферу англо-французских интересов, её непосредственные цели оказались сосредоточены на Балканах, а вся последующая политика была обусловлена необходимостью подготовки к войне с государством, с которым у неё не было серьёзных противоречий, но сокрушение которого выдвигалось в качестве главной задачи англо-французской Антанты. Соответственно и развитие самого хозяйства страны оказалось тесно связано с интересами французских и английских правящих кругов.
В начале века Франция занимала первое место в России по капитальным вложениям, в её руках находилось около 53,2% контролируемой заграницей части русского банковского капитала. Общая сумма российского долга Франции накануне войны составляла 27 млрд. франков. Французские банки напрямую финансировали российскую, и в первую очередь южнороссийскую, промышленность, на которую опирались морские вооружения. Под их контролем находилась не только донецкая промышленность, но и связанные с ней верфи в Николаеве, так что они были в крайней степени заинтересованы в решении проблемы Черноморских проливов. Отсюда такое внимание, которое уделяла Франция российскому морскому флоту, и не случайно доверенным лицом крупного французского банка «Сосьете женераль», осуществлявшего финансовый контроль над николаевскими верфями, был морской министр России Григорович, подбивавший своих коллег в правительстве к агрессивной политике в отношении проливов.
Последний крупный внешний заём России был получен в 1909 году. В этот год наступил срок уплаты по внешним займам 1904 и 1905 годов, а бюджеты могли быть только дефицитными, так что министр финансов Коковцов принял решительные меры по подготовке почвы к размещению во Франции займа в 1,2 млрд. франков для погашения обязательств. Переговоры шли с трудом, условия, выдвигаемые французами, были крайне тяжёлыми и опять-таки были связаны с интересами русско-французского союза в период предвоенного обострения политической обстановки в Европе. Коковцов был вынужден признать в письме министру иностранных дел Чарыкову: «Уже не первый раз мне приходится встречаться в вопросах денежных операций с такой точкой зрения, которую мне трудно совместить с политическим достоинством России и с отношением к ней Франции как союзницы…» (2)
Важно подчеркнуть, что ни один крупный заём русского правительства не обходился без активного политического вмешательства и согласия французского правительства, о чём свидетельствуют публикации русских дипломатических документов. Займы успешно размещались на парижской, лондонской и иных биржах не только потому, что они приносили держателям большой процент, а банкам, кроме того, специальную прибыль, а ещё и потому, что они отвечали совершенно определённым политическим и военно-стратегическим соображениям союзников. Важнейшей целью внешних займов была стабилизация курса рубля на базе золотого обращения, но иностранные биржевики укрепляли золотую валюту главным образом из политических расчётов и в надежде использовать многомиллионную Русскую армию для достижения своих целей, не упуская при этом из виду и высокую сверхприбыль, получаемую из России.
В последние предвоенные годы правительство России пыталось решать свои задачи, не прибегая к внешним займам. Иностранные банкиры ещё давали деньги на производительные расходы, связанные с военно-промышленными нуждами (главным образом на строительство стратегических железных дорог), но отказывались давать их на покрытие дефицита в обыкновенных расходах. Так что «бездефицитный бюджет» становится краеугольным камнем финансовой политики, и, чтобы обеспечить его, правительство перешло к жёсткому сокращению расходов, при котором удовлетворение многих важнейших нужд государства, не относящихся прямо к военным потребностям, искусственно сдерживалось.
В расходной части бюджета сильно росли теперь только две графы: расходы по займам и военно-морские расходы. В 1910 году Коковцов писал: «Задолженность страны, сильно поднявшаяся во время последней войны (с Японией – О.Ч.), не останавливается в своём возрастании и уже приближается к 9 млрд. рублей; соответственно увеличиваются с каждым годом и расходы на платежи по займам… Эти неизбежные и обязательные для страны расходы, требуя ежегодной уплаты почти миллиарда рублей, несомненно, сильнейшим образом сокращают средства, предоставляемые на развитие производительных потребностей государства. Очевидно, что более широкое удовлетворение этих потребностей при указанных обстоятельствах не может быть достигнуто без повышения податного обложения» (2).
Как указывалось в специальном документе, предназначенном только для членов Совета министров, в действительности две статьи – платежи по государственным долгам и военные расходы – пожирали 56% чистого расходного бюджета (без расходов на железные дороги и винную монополию). Что касается займов, то, как писал Коковцов, даже те из них, что были заключены на бесспорно производительные нужды, всё же приводили, в конце концов, к тому же результату, что и займы на непроизводительные нужды, то есть к расстройству государственного кредита и всего финансового положения страны. Отвергнув путь новых займов, правительство Столыпина–Коковцова стало финансировать в предвоенные годы все потребности страны за счёт бюджетных поступлений и введения новых налогов.
На первом месте в расходной части бюджета стояли расходы на армию и флот, стратегические железные дороги и порты. Причём большее внимание уделялось морскому флоту (о чём заботился уже упомянутый нами Григорович), а не сухопутной армии и её технической оснащённости (хотя готовились к войне именно с сухопутными силами Германии). В итоге за пять предвоенных лет расходы по Морскому министерству утроились, при этом Черноморский флот стоял в центре внимания.
Следующей по значимости статьёй расходов были платежи по государственным займам, опустошавшие народное хозяйство и подрывавшие основы финансовой системы страны. Среднегодовые платежи достигали 405 млн. руб. и равнялись совокупным расходам ряда ведомств на общее управление. Для сравнения – если на платежи по займам шло 14% госбюджета, то расходы на народное образование и всю систему просвещения за пять лет составили менее 3,5%. На душу населения в 1913 году на просвещение тратилось менее одного рубля, так что неудивительно, что грамотными в России были только 30% населения.
В целом государственный бюджет страны в самой минимальной степени использовался на производительные затраты, в основном это были расходы на армию и флот, на государственный бюрократический аппарат, полицию и тюрьмы (рост расходов на последние превышал рост расходов на образование), так что девять десятых населения поставляли в бюджет средства, ничего от него не получая.
Задолженность России породила накануне войны ещё одну, новую для неё проблему, в очередной раз продемонстрировавшую характер отношения к ней «союзных» держав.
В 1914 году внешний долг России (крупнейший в мире) составлял 6,5 млрд. руб. При этом 4,3 млрд. руб. – это был государственный долг (3 млрд. руб. – Франции), а остальные – частная задолженность (городские займы, торгово-промышленных предприятий, кредиты торговых фирм и коммерческих банков). Между тем пассивный расчётный баланс, огромная задолженность и потребность торговли и промышленности в иностранной валюте вынуждали правительство держать за границей большой запас золота из эмиссионного обеспечения Госбанка. Большая часть золота хранилась во Франции и Германии, объём денежных расчётов с которыми был особенно велик. Безусловно, всё это лишало устойчивости всю денежную систему России и ставило вопрос о возможной конфискации в случае войны средств за границей. Поскольку русское правительство беспокоилось о вкладах не во Франции и Англии, а в Германии и Австрии, буквально накануне войны оно перевело деньги из германских банков в союзные страны.
Однако с началом войны «союзные» банкиры не только перестали давать новые кредиты под государственные обязательства, но и стали чинить препятствия в расходовании принадлежавшей казне золотой российской наличности, находившейся на счетах иностранных займов. При этом особые трудности сложились во Франции – главном «союзнике» России, где находилось почти 80% всей свободной наличности (431 млн. руб.). Опираясь на провозглашённый мораторий, французские банкиры фактически лишили Россию возможности располагать в желаемых размерах этими средствами, рассчитывая за счёт них покрыть большую задолженность русских акционерных банков, а последняя составляла тогда 233,2 млн. руб. (без долгов промышленных и торговых фирм). Русское правительство отказалось оплатить задолженность частных банков за счёт своей золотой наличности, но французские банки проявили непреклонность и в итоге заморозили всю наличность русского правительства, которая была почти вдвое больше задолженности банков.
И хотя Комитет финансов России считал недопустимым использовать для погашения задолженности казённую валюту, он в то же время не мог остаться в стороне от разрешения этой проблемы, так как это мешало размещению военных заказов. Так что в итоге было признано полезным урегулирование вопроса «официальным путём» через МИД, и правительство выступило в роли своеобразного гаранта банков, признавая их кредитоспособными, но не могущими в условиях военного времени найти иностранную валюту. Правительство взяло на себя заботы не только о довоенных расчётах банков, но и о предоставлении им дальнейших кредитов иностранными банками под свою гарантию, а Французский банк открыл русскому Государственному банку кредит на покрытие краткосрочных долгов и обязательств, заключённых русскими банками и промышленными учреждениями на французском рынке. Так «союзники» вновь продемонстрировали, что среди равных есть «более равные».
Завершая краткий анализ проблемы внешней финансовой зависимости предвоенной России, хотелось бы подчеркнуть, что в современных условиях эта проблема представляет не исторический, а практический интерес.

(1) Цит. по: Сидоров А.Л. Указ. соч. – С.89.
(2) Цит. по: Сидоров А.Л. Указ. соч. – С.78.

 Ольга ЧЕТВЕРИКОВА
Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s