Святой равноапостольный князь Владимир и Крещение Руси

Византия и славяне в IX веке

Любопытная историческая статья,в т.ч. о принятии славянами християнства …

Оригинал взят у sergeytsvetkov

Византийская «реконкиста» на Балканах


Славянские вторжения совершенно изменили этническую карту Балкан. Повсеместно преобладающим населением стали славяне. Остатки народностей, входивших в состав Византийской империи, по существу, сохранились только в труднодоступных горных районах*.

*В 30-х годах XIX столетия немецкий ученый Фальмерайер заметил, что современные греки, в сущности, происходят от славян. Это заявление вызвало в научных кругах бурную дискуссию.

С истреблением латиноязычного населения Иллирика исчез последний связующий элемент между Римом и Константинополем: славянское нашествие воздвигло между ними непреодолимый барьер язычества. Балканские пути сообщения заглохли на целые столетия; латынь, бывшая до VIII в. официальным языком Византийской империи, теперь сменилась греческим и была благополучно забыта. Византийский император Михаил III (842–867) в письме к римскому папе уже писал, что латынь – «язык варварский и скифский». А в XIII в. афинский митрополит Михаил Хониат был совершенно уверен, что «скорее осел восчувствует к звуку лиры, а навозный жук к духам, чем латиняне поймут гармонию и прелесть греческого языка».
Воздвигнутый славянами на Балканах «языческий вал» усугубил разрыв между европейским Востоком и Западом и притом именно в то самое время, когда политические и религиозные факторы все более разделяли Константинопольскую и Римскую церкви.
Частично эта преграда была устранена во второй половине IX в., когда балканские и паннонские славяне приняли христианство.
В этом столетии Византия пережила политическое и культурное возрождение. Его обусловили несколько важнейших обстоятельств внешней и внутренней жизни империи. Арабский натиск был отбит, на византийско-арабской границе установилось равновесие сил. В то же время еще более важная победа над иконоборчеством повлекла за собой восстановление светского образования и возрождение миссионерского пыла Православной церкви. Новые поколения богословов и дипломатов покидали Константинопольский университет с горячим желанием видеть византийскую политику – духовную и светскую – более наступательной, они готовы были нести «варварам» не только свет истинной веры, но также и магически-привлекательное свечение блестящей византийской цивилизации. Не случайно святой Константин (Кирилл) в ученых диспутах с арабами и хазарами аргументировал преимущество греческого православия, во-первых, тем, что все искусства происходят из Византии, и, во-вторых, словами пророка Даниила: «…Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно» (Дан., 2: 44).
Процесс христианизации славянского населения Греции проходил в следующем порядке: военное, дипломатическое, культурное давление; эллинизация; обращение; политическое подчинение. Об этих четырех этапах ассимиляции «греческих» славян упоминает император Лев VI Мудрый (881 – 911) в связи с деятельностью своего предшественника императора Василия I (867 – 886): «Блаженной памяти отец наш Василий, император ромеев, сумел убедить их (славян. – С. Ц.) отринуть свои древние обычаи, и сделал их греками, и подчинил их правителям по ромейскому образцу, и удостоил их крещения, и освободил их из-под власти их вождей, и научил воевать с враждебными ромеям народами».

Миссия Кирилла и Мефодия

Несколько иначе протекало обращение болгар и моравов, чья политическая независимость от Византии препятствовала их ассимиляции. В связи с этим распространение среди них православия наталкивалось на серьезное затруднение – язык христианской проповеди оставался совершенно непонятным большинству новообращенных. Церковная служба велась греческими священниками на греческом языке, который рукоположенные священники из славян практически не знали. В свою очередь, лишь немногие греческие миссионеры хорошо владели славянским языком. Житие святого Мефодия передает, что император, побуждая солунских братьев отправиться в Моравию, привел следующий аргумент: «Вы ведь солуняне, а солуняне все чисто говорят по-славянски».
Средневековая «кирилло-мефодиевская» литература описывала создание славянской азбуки как некий единовременный акт, своего рода чудо.

Кирилл и Мефодий создают азбуку. Миниатюра Радзивилловской летописи

Однако у солунских братьев, безусловно, были предшественники на этом поприще. Отправляя в 862 г. Константина (Кирилла) и Мефодия с просветительской миссией к дунайским славянам, император Михаил III в напутственной речи отмечал, что уже в первой половине IX в. греческие филологи пытались создать славянский алфавит, правда тщетно. Да и сами братья предстают перед нами в окружении учеников и помощников, на долю которых, надо полагать, выпала немалая часть просветительских трудов. Наиболее вероятно, что созданию славянской азбуки предшествовала длительная и кропотливая научная работа и что славянская письменность появилась на свет несколько раньше моравской миссии солунских братьев.
В основу кириллицы был положен славянский диалект Южной Македонии и окрестностей Фессалоник, где братья-просветители провели свое детство. Но благодаря еще сохранявшемуся в то время общеславянскому языковому единству, проявлявшемуся как в словарном составе, так и в синтаксисе, кириллица приобрела универсальное значение в славянском мире. «Технически» она представляла собой приспособление греческого письма к фонетическим особенностям славянской речи. Но, несмотря на кажущуюся простоту, это было творение первоклассного лингвиста. «Именно начальная фаза развития церковнославянского языка была наиболее успешной с точки зрения лингвистической точности и литературного качества, – отмечал Д. Оболенский. – Научной адекватностью и поэтической глубиной отличаются в первую очередь переводы Константина. Он прекрасно умел пользоваться всем богатым разнообразием греческого словаря и синтаксиса, без малейшего насилия над духом славянского языка. Поэтому, а также в силу того, что различные славянские народы говорили тогда на более или менее едином наречии, церковнославянский сделался третьим международным языком Европы и общим литературным диалектом восточноевропейских народов, допущенных в Византийское Содружество: болгар, русских, сербов и румын» [Оболенский Д. Византийское Содружество Наций. Шесть византийских портретов. М., 1998. С. 153.]. Историки единодушны в том мнении, что «Константина можно по достоинству причислить к величайшим филологам Европы» [Там же. С. 151].
Католические миссионеры, в свою очередь, пытались втянуть Великоморавское княжество в орбиту влияния Римской церкви. В IX в. она пытались перевести несколько христианских текстов («Отче наш», Символ веры и др.) на моравское наречие при помощи латиницы.
Римский престол поначалу относился к идее богослужения на славянском языке вполне лояльно. Иначе смотрел на это дело восточнофранкский (немецкий) епископат, выражавший в богословской форме стремление короля Людовика Немецкого расширить свои владения за счет моравских земель. Поэтому Константину пришлось бороться со сплоченной группой латинских клириков, чрезвычайно враждебно настроенных по отношению к славянской литургии. По словам его Жития, они набросились на Константина, «как вороны на сокола», утверждая теорию трех «священных» языков – иврита, греческого и латыни, на которых только и «позволено» служить литургию. В своих возражениях Константин был великолепен. Он обличил это учение как «триязычную ересь», в противовес которой сформулировал свое кредо: все языки хороши и приемлемы в глазах Бога. При этом он ссылался на слова апостола Павла: «Теперь, если я прийду к вам, братия, и стану говорить на незнакомых языках, то какую принесу вам пользу?» (1 Кор., 14: 6) и на проповедь Иоанна Златоуста: «Учение рыбаков и ремесленников сияет на языке варваров ярче солнца». В результате его спора с «триязычниками» папа Адриан II полностью одобрил и в специальном послании торжественно благословил славянскую литургию.

Святые равноапостольные братья Кирилл и Мефодий. Фреска монастыря Св. Наума, Болгария.

В 869 г. Константин умер, приняв перед смертью постриг под именем Кирилла. Мефодий, назначенный архиепископом Паннонии и папским легатом у славянских народов, пытался продолжить его дело. Но, увы, на пути культуры встала политика. В 871 г. Святополк, племянник правящего князя Великой Моравии Ростислава, бросил своего дядю в темницу и принес вассальную клятву Людовику Немецкому. Восточнофранкский клир добился ареста Мефодия, который два года провел в швабской тюрьме и вышел на свободу только после сильного давления, оказанного на немецких епископов новым папой Иоанном VIII. Однако идея славянской литургии находила все меньше поддержки у сильных мира сего. Святополк, который вскоре рассорился с Людовиком и выгнал из страны немцев, не видел для себя пользы в византийской ориентации; что касается Римского престола, то он с годами все яснее обнаруживал стремление не обострять отношения с непокорным германским клиром. В 880 г. Иоанн VIII запретил славянское богослужение.
Последние годы жизни Мефодия были отравлены гонениями и интригами. Он еще успел перевести на славянский язык ряд византийских юридических текстов, касающихся Церкви, но после его смерти в 885 г. переводческая деятельность его кружка заглохла. Спустя некоторое время посол императора Василия I в Венеции, обходивший невольничий рынок в поисках своих соотечественников, подлежащих выкупу, обратил внимание на группу невольников, выставленных на продажу еврейскими купцами. Наведя справки, он выяснил, что это были ученики Константина и Мефодия, проданные в рабство как еретики. Несчастные были выкуплены и отправлены в Константинополь.
Казалось, что моравская миссия солунских братьев окончилась полным провалом. Но история не любит торопиться с выводами. За недолгие двадцать лет деятельности славянских просветителей у дунайских славян появилось собственное духовенство и, главное, были заложены основы славянской литературы на разговорном языке. Новое культурное начинание оказалось чрезвычайно жизнеспособным. Римской церкви удалось выкорчевать славянскую литургию в Центральной Европе лишь спустя два столетия после смерти Константина и Мефодия. Но росток православной духовности, привитый ими к древу славянской культуры, не засох и принес свои плоды в другом месте и в другое время: в 865 г. ученики Константина и Мефодия крестили Болгарию, а в 988 г. христианство приняла Русская земля.

Святой равноапостольный Владимир — язычник, принявший Христа всем сердцем и полностью изменивший свою жизнь; князь-завоеватель, обративший Русь в православную веру; прототип былинного персонажа — Владимира Красное Солнышко; святой, в честь которого в нашей стране построено множество храмов. Мы расскажем о жизни великого князя и о Крещении Руси.

 

Святой равноапостольный князь Владимир

Святой равноапостольный князь Владимир

Князь Владимир I Святославич— внук великой княгини Ольги (прославленная Церковью как равноапостольная святая) и сын великого князя Святослава Игоревича.

Святой Владимир жил и правил на рубеже X-XI веков. Сначала, с 970 года, он княжил в Новогороде; потом, с 978-го и до смерти в 1015 году, в Киеве, столице Киевской Руси.

Именно равноапостольный князь Владимир, во святом крещении Василий, — инициатор Крещения Руси, поворотного события для истории нашей страны. В 988 году христианство стало в Киевской Руси государственной религией. Сам бывший язычник, князь Владимир активно распространял новую веру среди славян. За это его прозвали Владимир Креститель.

Церковь прославила князя Владимира в лике святых как равноапостольного. Равноапостольные святые — это те, кто своей жизнь послужил проповеди Евангелия, распространению христианской веры среди людей. Цари и князья, просвещавшие свой народ светом Христовым, часто прославляются именно как равноапостольные. Например, великая княгиня Ольга, бабушка князя Владимира, которая стала первым правителем Киевской Руси, принявшим христианскую веру.

Когда празднуется память святого равноапостольного Владимира

Память святого равноапостольного князя Владимира празднуется в день его смерти — 28 июля по новому стилю (15 июля по старому стилю, или по Юлианскому календарю).

Годы правления князя Владимира Святославича

Князь Владимир Святославич правил на рубеже X-XI веков. Сначала, с 970 года, он  княжил в Новогороде, потом, с 978 и до 1015-го (год смерти), в Киеве, столице Киевской Руси.

Князь Владимир — язычник

Будущий креститель Руси родился в браке великого князя Святослава Игоревича с Малушей, которая была родом из древлян. Древляне — то самое племя, которому великая княгиня Ольга жестоко мстила за убийство своего мужа, князя Игоря. По преданию, Малуша была ключницей княгини Ольги.

В 972 году князь Владимир вступил на новгородский престол. В народе он прославился как завоеватель земель. В 980 году он отвоевал Киев у собственного брата — Ярополка. Кроме того, Владимир подчинил и обложил данью многие соседние племена: вятичей, ятвягов, радимичей; защищал границы государства от набегов печенегов. Князь расширил пределы Руси от Балтийского моря на севере до реки Буг на юге.

До принятия святого крещения князь Владимир был язычником. Его бабушка, княгиня Ольга, не передала свою новую веру — христианство — сыну и внуку. Поэтому великому князю Владимиру Святославичу предстояло пройти по ее стопам — обрести Христа после долгих лет греховной жизни и духовных исканий.

В период язычества у Владимира было несколько жен и множество наложниц в разных городах. Он устанавливал в столице Руси идолов, перед которыми совершались жертвоприношения, в том числе человеческие. Как пишет летопись, «и приносили им жертвы, называя их богами, и приводили к ним своих сыновей и дочерей, и жертвы эти шли бесам… И осквернилась кровью земля Русская и холм тот».

В годы его правления приняли мученическую смерть за Христа варяги Феодор и сын его Иоанн. Как считают многие исследователи, именно это событие подвигло великого князя задуматься, истинна ли языческая вера. Уже после принятия христианства и Крещения Руси будущий равноапостольный святой воздвиг на месте гибели мучеников знаменитую Десятинную церковь Успения Пресвятой Богородицы.

Крещение князя Владимира Святославича

Многие историки считают, что великий князь Владимир выбрал православное христианство среди нескольких других религий. Он созвал в Киев, матерь городов русских, представителей разных вероучений. Болгар-мусульман, немцев-католиков, иудеев и православных греков. Каждый из них описал князю Владимиру достоинства своей веры, и великий князь сделал выбор в пользу православия. Но чтобы удостовериться, что не ошибся, он отправил в столицу Византии Константинополь десять мудрых и уважаемых в Киевского Руси людей — чтобы они разобрались, действительно ли православная вера самая достойная.

Мудрецов поразила Константинопольская София — великолепная архитектура храма, ангельское пение хора, красота богослужения. К Владимиру они вернулись со словами: «Мы не знали, на земле мы стояли или на небе».

Владимир принял окончательное решение креститься. Чтобы не попасть в подчинение грекам, Владимир Святославич организовал военный поход и взял город Херсонес. А у Византийских императоров Василия и Константина попросил руки царевны Анны. Анна могла выйти замуж только за христианина. В 988 году князь Владимир принял святое крещение с именем Василий. По преданию, выйдя из крещальной купели, он, до этого ненадолго ослепший, прозрел и воскликнул: «Теперь я познал истинного Бога!».

***
 Официальное крещение князя Владимира Святославича и киевлян.

О принятии христианства князем Владимиром и киевлянами писало много историков. Большинство из них лишь комментировало (а иногда и просто повторяло) краткое сообщение «Повести временных лет» об этих событиях. Некоторые исследователи, пытаясь восстановить подлинный ход событий конца 80-х годов X столетия, имевших место на Руси, использовали также известия Иакова Мниха, литературу житийного характера, данные иностранных источников. Однако весь имеющийся в наличии комплекс сведений о крещении князя Владимира и киевлян до сих пор не был серьезно изучен. Многие историки сосредоточили свое внимание на уточнении даты крещения русского государя и населения столицы Руси. Дискуссия по этому вопросу началась более ста лет назад и продолжается до сих пор. Это объясняется чрезвычайной запутанностью источников о крещении Руси в конце X в., их противоречивостью.

Согласно датировке Иакова Мниха, Владимир Святославич вступил в Киев 11 июня 978 г. после бегства из столицы Руси старшего брата Ярополка (1). «Повесть временных лет» датирует это событие 980 годом (2).

Придя к власти, князь Владимир сразу же проявил свои дипломатические способности. В войне с Ярополком он опирался на наемные варяжские дружины, но, достигнув великокняжеского стола, Владимир дал понять жителям столицы, да и всей Руси, что не собирается потакать иностранцам, а будет делать в дальнейшем основную ставку на местное языческое население. Он не разрешил варягам собрать контрибуцию с киевлян. Часть варяжских наемников Владимир, правда, оставил у себя на службе, а остальным разрешил уйти в Константинополь (3).

Из «Повести временных лет» видно, что Владимир Святославич учел недовольство киевлян-язычников прохристианской политикой Ярополка.

Важным мероприятием нового великого князя было  сооружение еще одного «поганьского» святилища в Киеве — «вне двора теремнаго», украшенного статуями богов: Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Мокоши. «И жряху им, — заметил по этому поводу летописец, — наричюще я богы, и привожаху сыны своя и дъщери, и жряху бесом, и оскверняху землю требами своими. И осквернися кровьми земля Руска и холмо-т» (4).

В последних фразах чувствуется раздражение летописца-христианина языческой верой, осуждение князя Владимира, насаждавшего в Киеве языческий культ. Автор не скрывает своего недовольства Владимиром Святославичем, «околдованного» бесовскими чарами. Бесы же представлялись ему такими же реальными существами, как и христианский бог. Только, в противоположность христианской троице, они казались ему олицетворением темной, враждебной человеку стихии. Некоторые историки считали сообщение об установлении Владимиром статуй языческих богов на капище, расположенном за пределами княжеского двора, свидетельством проведения им религиозной реформы. В. В. Мавродину, например, этот шаг казался «попыткой модернизации самой языческой религии, точнее, пестрых языческих верований, которым Владимир пытался придать стройность и ввести их в рамки, соответствующие укреплению и развитию классового общества» (5). Исследователь считал, что эта реформа имела два аспекта. Во-первых, Перун был объявлен общим богом как для дружинников, так и для всех жителей Руси. Во-вторых, «для того чтобы подчеркнуть объединение под властью великого киевского князя, князя Руси, всех восточнославянских и неславянских племен Руси, нужно было предоставить место в пантеоне богов и их племенным божествам. Так в пантеон языческих богов Владимира вошли Дажьбог, Стрибог, Хоре, Мокошь и Симаргл, все эти боги, носящие славянские, иранские и финские наименования» (6).

Я. Е. Боровский писал, что данная реформа была проведена «с целью политического объединения Руси под главенством Киева», чему должно было помочь появление в Киеве «нового языческого пантеона» (7).

По мнению Б. А. Рыбакова, «Владимир I произвел своего рода языческую реформу, стремясь, очевидно, поднять древние народные верования до уровня государственной религии» (8).

Однако, если мы внимательно присмотримся к летописному тексту, то убедимся, что речь в нем идет совсем не о реформаторской деятельности киевского князя, а о довольно простом и прозаическом деле — строительстве языческого капища на новом месте. Все упоминаемые летописцем языческие боги —это древние божества, которым с давних времен поклонялись славяне (9). Точно так же как впоследствии князья-христиане воздвигали новые христианские храмы на новых местах, так и Владимир строит новое капище там, где его раньше не существовало. Цель этого мероприятия проста: показать жителям Киева свою приверженность к язычеству, заботу о религиозных нуждах язычников, снискать расположение как у киевлян-язычников, так и у языческих волхвов.

С переходом славянского общества к феодальному строю с его более четким профессиональным разделением населения главными почитателями Перуна становятся князья, бояре, дружинники — все те, кто смотрел на войну как на свое основное занятие. Выставляя статую этого бога на первый план, украшая ее более богато, чем остальные, Владимир Святославич стремился тем самым подчеркнуть свое особое расположение к его почитателям и свою дальнейшую ориентацию на военно-феодальные языческие круги русского общества.

Князь Владимир не пытался в данном случае создать единый пантеон всех языческих богов. Об этом свидетельствует отсутствие на новом святилище статуи Волоса и ряда других славянских языческих богов.

Н. М. Никольский писал: «Ко времени княжения Владимира число христиан в княжеской дружине должно было еще значительно увеличиться; это обстоятельство объясняет нам и реформационный пыл князя: как в свое время император Константин должен был легализовать христианство и стать христианином, ибо его войско оказалось на три четверти состоящим из христиан, так и киевский князь не мог остаться при старой вере, когда большая часть его дружины приняла христианство» (10).

Данное высказывание не подтверждается никакими источниками. Если бы дело обстояло так, как изображает Н. М. Никольский, то Владимир не стал бы воздвигать в Киеве после прихода к власти новое языческое капище, а постарался бы как-нибудь отметить заслуги христианской части своей дружины. Но этого не произошло.

В первые годы княжения Владимира язычество на Руси полностью начинает доминировать над христианством. Новое языческое святилище возникает не только в Киеве, но и в Новгороде, где его создает Добрыня, дядя великого князя, назначенный наместником в этот город: «И пришед Добрыня Ноугороду, постави кумира над рекою Волховом, и жряху ему людье ноугородьстии аки богу» (11). Из текста видно, что речь в данном случае опять-таки идет о сооружении нового святилища, а не о какой-либо языческой реформе. Если бы Владимир решил провести языческую реформу, то она должна была бы коснуться и Новгорода. Добрыне пришлось бы поставить над Волховом не одного, а шесть кумиров, как в Киеве. Но этого не произошло. Воздвигаемое им капище было более скромным, чем киевское. В создании его можно усмотреть стремление Добрыни завоевать популярность у новгородских язычников.

Показная приверженность князя Владимира Святославича к языческой религии в первые годы пребывания его у власти приводит к тому, что языческое население столицы Руси перестает считаться с христианами. В 983 г., согласно «Повести временных лет», дело доходит даже до кровавого столкновения между язычниками и христианами, проживающими в Киеве (12). Вполне вероятно, что в первые годы княжения Владимира Святославича на Руси количество христиан в Киеве поубавилась, но какая-то часть по-прежнему осталась жить в столице.

Владимир Святославич должен был пользоваться широкой популярностью. И не только потому, что он выступал как приверженец язычества. Его личность не могла не возбудить интереса и даже восхищения как у знати, так и у простых людей Киевского государства. Сын рабыни, находившейся в немилости у великой киевской княгини Ольги, сумел каким-то образом завоевать доверие новгородцев, которые решили сделать его своим князем и в связи с этим оказали давление на отца Владимира Святослава. В результате всех этих хорошо продуманных действий Владимир получил в держание обширное Новгородское княжение. Затем он захватил у князя Рогволода Полоцкую землю, значительно расширив свои владения. И наконец превратился в верховного властелина Руси, отняв великокняжеский стол у законного владельца (13).

Это была головокружительная карьера! Владимир выглядел в глазах жителей Киевского государства удачливым, счастливым князем, ловким и умелым политиком. Создавая новое языческое капище в Киеве, Владимир как бы подчеркивал, что своими жизненными успехами он обязан в первую очередь благосклонному отношению к нему языческих богов.

В дальнейшем Владимир Святославич приобрел еще больший авторитет у населения Руси. В первое десятилетие своего княжения он показал себя как крупный полководец. Ему удалось нанести поражение польскому князю Мешко I и отобрать у поляков важнейшие стратегические и экономические центры — Перемышль, Червень «и иные грады»; он совершил два победоносных похода на не желавших подчиняться Руси вятичей и принудил их к уплате дани (14). По свидетельству В. Н. Татищева, почерпнутого из не дошедшего до наших дней источника, в 982 г. Владимир «иде в Поле, и покорил землю Польскую, град Суздаль утвердил» (15). Здесь речь идет о завоевании богатого земледельческого района, расположенного к северу от среднего течения реки Клязьмы. В 983 г. Владимир «победы ятвягов и взя землю их» (16). В 984 г. Владимир нанес поражение радимичам, которые вышли из подчинения (17). В 985 г. Владимир и его дядя Добрыня ходили в поход на дунайских болгар и сербов (18), который также оказался удачным. В 986 г. болгарские войска с помощью русов нанесли византийцам сокрушительное поражение в Болгарии (19). По свидетельству Иакова Мниха, за походом на болгар последовал поход на хазар: «И на козары шед, победы и дань на них положи» (20). Все это способствовало укреплению власти Владимира на Руси, росту его политического престижа в глазах жителей страны. В походах и сражениях закалялась княжеская дружина. Победоносные войны увеличивали великокняжеские богатства.

Подавление восстаний вятичей и радимичей свидетельствовало о том, что великокняжеские войска могут заставить покоренные народы подчиняться киевскому властелину. Однако не было никаких гарантий тому, что в дальнейшем покоренные народы не будут выступать с оружием в руках против киевского князя, его бояр, мужей и дружинников. Языческая религия, которую они исповедовали, постоянно толкала их на борьбу с завоевателями. Восстания вятичей и радимичей показали, что язычество не только не является опорой великокняжеской власти, но, напротив, сильно мешает утверждению в стране отношений господства и подчинения. Жизнь настоятельно требовала замены устаревшей идеологии другой, соответствующей новым условиям.

Господство в стране языческой идеологии продолжало пагубно отражаться на росте народонаселения Руси, на международной торговле. Оно не давало возможности решить проблему привлечения кадров иностранных специалистов по различным отраслям знаний, исключало династические браки с соседними императорскими, королевскими и княжескими домами, уже принявшими христианство, что мешало заключению международных договоров и союзов. Языческое жречество по-прежнему оставалось серьезной самостоятельной силой на Руси и в своей политике руководствовалось корыстными интересами.

Всего этого, конечно, не мог не сознавать князь Владимир. К концу 80-х годов X в. его власть настолько окрепла, что он уже не нуждался в поддержке со стороны языческого населения. Напротив, и он сам, и его бояре и дружинники остро нуждались в религии, которая бы помогла феодальному строю стабилизироваться на Руси.

Согласно «Повести временных лет», уже после болгарского похода Владимир начал поиски новой религии, которая могла бы заменить собой язычество. В летописи помещен рассказ о том, как Владимир выбирал новую веру (21). Ряд исследователей считали, что в основе его лежат различные легенды и сказания баснословного характера, поэтому ему нельзя доверять (22). Однако, как правильно заметил В. В. Мавродин, этот рассказ несомненно «отражает реальную действительность», так как князю Владимиру, конечно, пришлось выбирать ту религию, которая больше подходила, по его мнению, русскому обществу (23).

Летопись сообщает, что болгары-мусульмане предложили Владимиру Святославичу принять ислам. Как говорит летописец, князю весьма понравился мусульманский обычай иметь много жен. Однако такой обряд, как обрезание, а также отказ от употребления свинины и вина, не пришлись Владимиру по вкусу (24). Слишком многим следовало бы пожертвовать, насаждая эту религию на Руси. В работе «Бруно Бауэр и первоначальное христианство» Ф. Энгельс писал: «… ислам, сохранив свою специфически восточную обрядность, сам ограничил область своего распространения Востоком и Северной Африкой, завоеванной и вновь заселенной арабскими бедуинами. Здесь он мог стать господствующей религией, на Западе же нет» (25).

Отвергнута была князем Владимиром и древнееврейская религия, которую предложили ему хазарские проповедники (26). Она не удовлетворяла его не только своей обрядовой стороной. Еврейское вероучение не давало ничего принципиально нового верхушке феодального общества.

Третьим вероучением, предложенным Владимиру, было христианство. Как писал Ф. Энгельс, «христианство не знало никаких вносящих разделение обрядов, не знало даже жертвоприношений и процессии классической древности. Отрицая, таким образом, все национальные религии и общую им всем обрядность, и обращаясь ко всем народам без различия, христианство само становится первой возможной мировой религией (27).

Однако уже в то время христианская церковь была фактически поделена на две части — восточную и западную, а потому неизбежно вставал вопрос, какому образцу следовать — византийскому или римскому.

Летописец отметил, что к Владимиру приходили из Рима «немцы», предлагая принять католичество. Он их выслушал, а затем сказал: «Идите опять (назад. — О. Р.), яко отцы наши сего не прияли суть» (28).

Во главе западной католической церкви стояли римские епископы, которых с IV в. именовали «папами». Опираясь на огромные владения, на подложные документы, вроде пресловутого «Константинова дара» и «Лжеисидоровых декреталий», они вели активную борьбу за верховную власть над Италией и другими западными странами, требовали от западноевропейских монархов беспрекословного повиновения себе, выплаты так называемого гроша (динара) св. Петра — денег, шедших на содержание самих пап и их окружения, стремились распространить свое влияние далее на Восток. В конце IX в. происходит раздробление Папской области, и римские епископы начинают терять свои позиции. К середине X в. они превращаются в ставленников германских императоров, которые через их посредство диктуют свою волю другим странам и народам (29).

Принятие католичества означало бы для Руси попасть под сильное влияние Германской (Священной Римской) империи; вовлечь ее в сферу германской политики, допустить проникновение на территорию вначале немецкого духовенства, а затем и немецкого рыцарства; насадить в стране латынь; выплату ежегодных дотаций Риму. Все это несомненно хорошо понимал князь Владимир, и это не могло его устраивать.

Что касается провославной христианской церкви, то она в X в. была раздроблена на ряд патриаршеств и митрополий. Однако все церковные иерархи находились в подчинении у византийских императоров, за которыми церковные соборы признали первенствующее положение в церковной иерархии и присвоили им чин «императоров-архиреев». Византийские василевсы поэтому могли назначать и смещать высших церковных сановников, определять составы участников соборов, утверждать решения этих соборов (30).

Восточная православная церковь, как и западная, стремилась к распространению своего влияния на нехристианские народы. Русь была для нее «лакомым кусочком».

Следовательно, принятие христианства от Византии неминуемо должно было привести к тому, что русские великие князья попали бы в вассальную зависимость от византийских императоров, которые через церковную организацию стали бы навязывать верхушке Руси свою волю (31).

Естественно, что «православный вариант» также не мог удовлетворить князя Владимира. Русским феодалам нужна была такая церковь, которая бы полностью от них зависела и была бы проводником их собственной политики. Поиски такой церкви зашли в тупик. Однако из него все же был выход.

Владимир Святославич имел перед своими глазами пример Болгарской державы. Болгария была крещена под давлением войск византийского императора Михаила III. Созданная внутри Болгарии православная церковная организация оказалась после этого в зависимости от константинопольской патриархии. Попытки болгарского правителя Бориса I создать у себя в стране независимую церковь с помощью Рима успехом не увенчалась. В 913 г. его сын Симеон совершил победоносный поход под Константинополь и потребовал от Регентского совета Византии признания его соправителем императора, а также согласия на брак его сына с родственницей Константина VII (по другим источникам византийцы должны были согласиться на женитьбу Константина Багрянородного на дочери Симеона). Регентский совет согласился на брак Константина Багрянородного и дочери Симеона, а также пожаловал Симеону высокий титул (по одним источникам болгарский царь становился соправителем императора, по другим — василевсом — царем и самодержцем болгар, по третьим — получал императорскую корону). После всех этих событий Симеон провозгласил себя «царем и самодержцем» не только болгар, но и византийцев. Болгарская церковь получила независимость от Константинопольской патриархии (32).

8 октября 927 г. Византия и Болгария заключили между собой мир, который был скреплен женитьбой сына Симеона Петра на Марии, внучке императора Романа I. Византия признала царский титул Петра, и в Болгарии было создано независимое патриаршество (33). Но в 70-х годах император Иоанн Цимисхий, вторгшийся в Болгарию для борьбы со Святославом, лишил царя Бориса II царского венца и уничтожил автономное болгарское патриаршество (34).

Таким образом, князю Владимиру, чтобы получить православную церковную организацию, независимую от Византии, было необходимо стать вровень с византийскими василевсами, как это удалось сделать болгарским правителям Симеону и Петру. После этого духовенство, присланное для крещения Руси, попало бы от него в непосредственную зависимость и не стало бы оглядываться на Константинополь. Для этого Владимиру Святославичу было необходимо породниться с византийскими царями (35).

М. Д. Приселков считал, что Владимир Святославич принял крещение не от Византии, а от Болгарии после болгарского похода. По его мнению, русская православная церковь попала в зависимость от Охридской архиепископии, расположенной на территории Западно-Болгарского царства (36). Однако исследователь не привел серьезных доводов в пользу данной гипотезы.

Под 6495 (987) г. «Повесть временных лет» рассказывает о новом испытании различных вер князем Владимиром. Владимир созвал своих бояр и градских старцев, рассказал им о приходе к нему мусульманских, иудейских, католических и православных проповедников и попросил совета у своих приближенных, какую религию следует принять Руси. Бояре и старцы посоветовали князю послать своих мужей в различные страны для испытания «кто како служить богу». Владимир Святославич отобрал 10 мужей и послал их вначале к булгарам-мусульманам, затем к немцам-католикам, а затем в Царьград к грекам. Ознакомившись с ведением службы у различных народов, мужи возвратились назад в Киев и заявили Владимиру, что их наиболее впечатлила служба в греческой церкви (37).

А. А. Шахматов считал весь этот рассказ о посольствах в иные страны искусственной вставкой, сделанной для того, чтобы как-то заполнить промежуток в летописи между двумя рассказами: беседой греческого философа с Владимиром, помещенной под 6494 (986) г., и повестью о походе Владимира на Корсунь, помещенной в летопись под 6496 (988) г. (38)

Нам также кажется, что данный рассказ не является фиксацией действительных событий. Отдельные его фразы и части вызывают недоумение. Например: зачем понадобилось Владимиру, так категорично отказавшемуся в 986 г. от предложения немцев принять католичество, спустя год посылать своих мужей для испытания католической веры? Как могло русское посольство посетить Царьград в 987 г., если после битвы под Сердикой между Киевским государством и Византией были весьма напряженные отношения? Рассказ содержит противоречия и в самом себе. Русские послы, явившись в Константинополь, то имеют дело лишь с одним царем, не названным по имени, то с двумя — Василием и Константином (39). Создается впечатление, что текст представляет собой компиляцию из произведений различных авторов. Главная цель этого рассказа, на наш взгляд, — доказать читателю, что князь Владимир принял православие отнюдь не случайно, а после тщательного испытания различных религий и установления для себя и для окружающих, что вера греков самая лучшая, самая правильная. Исходя из всего сказанного, можно сделать вывод, что использовать рассказ в качестве достоверного источника нельзя. М. В. Ломоносов отметил в своем труде «Древняя Российская история…»: «Некоторые пишут, что послан был от Владимира в разные земли некто половчанин Иван Смирам, который, проехав разными землями Палестину и даже до Египта, и по долгом пребывании в Александрии крестился. Оттуда писал ко Владимиру, послав Новый завет и увещевая, чтобы он к грекам и римлянам не приклонялся ради излишеств в их вере и что он в Александрии нашел чистые апостольские ученья и предания. Чаятельно, хвалил он коптическую ересь, которая содержит обрезание; чего ради не удостоены Владимирова внимания» (40).

М. В. Ломоносов не коснулся вопроса о достоверности этого известия, взятого им из сочинения Христофора Занда «Ядро церковной истории». Занд узнал обо всем этом от Бенедикта Вышеватого, сына польского богослова XVII в. Андрея Вышеватого. В результате в его труде появилась запись о неком половчанине, медике по профессии Иване Смере, который был якобы послан Владимиром Святославичем на Восток для испытания существовавших там вер. Письмо Ивана Смера, отправленное им князю Владимиру, было вырезано на медных досках и написано особыми старорусскими буквами. В XVI в. оно было переведено на русский и польский языки жителем Витебска Андреем Колодинским, хранилось в одном из польских монастырей (41).

Думается, что данное сообщение вряд ли представляет собой доброкачественный исторический источник. Первое, что обращает на себя внимание, — это то, что посланец Владимира был половчанином. Однако половцы появились в причерноморских степях только в середине XI в. В X столетии они кочевали в Заволжье, и Русь с ними практически не соприкасалась. «Половцы» — не самоназвание народа. Так прозвали особую ветвь тюрков-кочевников русские люди (42) тогда, когда вступили с ней в тесный контакт. А данное событие, согласно «Повести временных лет», произошло в 50-е годы XI столетия (43). Мало вероятно, что этот термин мог существовать в X в.

Удивляет и материал, примененный Смером для письма, — медные доски. Медь в X в. ценилась весьма высоко, и на медных пластинах писем не писали. В Александрии можно было легко достать гораздо более дешевый писчий материал: папирус, пергамен.

Связь Смера с людьми, исповедующими какую-то особую разновидность христианства, на которую указывается в «медном письме», наводит на предположение, не являлось ли послание этого лица фальсификацией, созданной католическим духовенством где-то на грани XVI и XVII вв., чтобы внушить мысль о том, что русский государь перед принятием христианства, подобно Смеру, склонялся к коптской или какой-то иной «ереси», и тем самым попытаться опорочить «равноапостольного» князя Владимира в глазах православного населения Белоруссии и Украины.

В состав «Повести временных лет» летописцем конца XI — начала XII в. включен рассказ о крещении Руси, условно названный исследователями «Корсунской легендой». Согласно ему, князь Владимир Святославич без видимых на то причин совершил в 6496 (988?) г. поход на византийский город Херсонес (Корсунь—в древнерусских летописях и житиях, Херсон —в средневековых византийских хрониках), захватил его, заставил византийских императоров Василия и Константина выдать их сестру за себя замуж, а перед свадьбой крестился в православную веру. После этого византийские священнослужители в том же 6496 году крестили княжеских родственников и приближенных, а также все население Киева.

Затем последовало обращение в христианство и остальных жителей Руси (44).

Это летописное известие было принято как бесспорное большинством историков. На него опирались авторы многих исторических исследований, учебников, литературно-художественных произведений. Однако в XIX в. византиновед В. Г. Васильевский поставил его под сомнение. Он подверг анализу известия византийского историка конца X в. Льва Диакона и арабского историка второй половины XIII в. ал-Макина. В истории Льва Диакона сообщается, что взятию русскими Корсуня предшествовало странное явление — огненные столбы, показавшиеся ночью на северной стороне неба. Васильевский обратил внимание на то, что в произведении ал-Макина также упоминается огненный столб, виденный арабами в Каире. Причем там его появление датируется 7 апреля 989 г. Из этого обстоятельства исследователь сделал вывод — Корсунь был взят русскими после 7 апреля 989 г. «Оказывается теперь, — писал он,— что если крещение Владимира совершилось в 988 г.,— в чем нет пока причины сомневаться, —то взятие Корсуни последовало гораздо позже и, следовательно, вовсе не находилось в какой-либо прямой связи с крещением русского народа» (45).

Е. Е. Голубинский высказал серьезные сомнения относительно правдоподобности «Корсунской легенды». Он предположил, что летописная запись о крещении Руси представляет собой вымысел (46). Мнение Голубинского было впоследствии активно поддержано А. А. Шахматовым, М. Д. Приселковым и другими учеными (47).

Для решения вопроса о том, когда же произошло крещение Руси, Е. Е. Голубинский привлек источники XI в. «Память и похвалу Владимиру» Иакова Мниха и «Житие Бориса и Глеба». Особенно ценным из них является первый, в котором имеется ряд дат, не встречающихся нигде. В нем крещение Владимира Святославича отделено от взятия Корсуня временным промежутком в два года, «По свидетельству монаха Иакова (в «Похвале» Владимиру) и преподобного Нестора Печерского (в «Житии Бориса и Глеба»), —писал Е. Е. Голубинский, — Владимир крестился в 987 г.; именно, первый из них говорит, что Владимир, умерший в 1015 г., прожил после крещения 28 лет, а второй прямо говорит, что оно было в лето 6495 от сотворения мира» (48). Далее Голубинский, по-прежнему опираясь на Иакова Мниха, делает вывод: Корсунь был взят русскими войсками в самом начале 989 года, поскольку в апреле этого года Владимир уже активно помогал византийцам.

В 1883 г. со своей датировкой этих событий выступил В. Р. Розен, привлекший для решения спора сведения арабского историка начала XI в. Яхьи Антиохийского. Полностью присоединившись к мнению В. Г. Васильевского относительно взятия Корсуня русскими после 7 апреля 989 г., он в то же время попытался далее развить мысль своего предшественника. Розен заявил, что арабские историки и Лев Диакон вслед за сообщением об огненных столбах поместили известие о прохождении кометы, которая была впервые увидена в ночь с 27 на 28 июля 989 г. и «предвещала» сильное землетрясение, происшедшее 25 (26) октября того же года. «Если допустить, — писал он,— что Лев при связывании этих знамений с указанными событиями не увлекся, так сказать, симметричностью, приурочивая к каждому знамению особое событие, то мы должны будем признать, что взятие Верреи болгарами и Корсуня русскими случилось не только позже 7 апреля, но и раньше 27 июля, т. е. раньше появления кометы, предвестницы нового бедствия» (49). Поэтому Розен склонен был датировать крещение киевлян поздним летом или осенью 989 г. (50)

Однако возникает вопрос: насколько правомерным является в данном случае совмещение сведений арабских авторов с известиями византийского историка? Не говорят ли они о различных явлениях?

В дальнейшем завязалась многолетняя дискуссия по поводу датировки крещения князя Владимира и киевлян и взятия русскими Корсуня. П. Г. Лебединцев и  А. И. Соболевский стремились доказать правильность «Повести временных лет». Первый, правда, не привел  в пользу своего мнения никаких веских аргументов (51).

И. Соболевский предложил новый метод расчета девнерусских дат. Он указал, что историки, опираясь на числовые данные «Памяти и похвалы Владимиру», неправильно их интерпретируют. Так, Иаков Мних отметил, что Владимир жил по крещении 28 лет. Историки считали, что эти 28 лет были полными. Поэтому, когда они вычитали из 1015 (год смерти Владимира) 28, у них получалась цифра 987. Следовательно, считали они, Владимир крестился в 987 г. Соболевский высказал предположение, что люди древней Руси производили вычисления не по арифметическим правилам XIX в., а по пальцам, «при этом, высчитывая годы от события до события, они обыкновенно включали в их число оба года, в которые совершались эти события» (52). Он привел ряд примеров такого рода расчетов и заявил, что из 1015 следует вычитать не 28, а 27, и тогда год крещения Владимира, указанный Иаковом, совпадет с летописным. Он был склонен считать, что взятие Корсуня, женитьба Владимира на принцессе Анне, крещение киевлян произошли в 988 г. Соболевский не отрицал полностью датировки Розена, но полагал, что в 989 г. имели место либо еще один поход Владимира на Корсунь, либо закладка князем русского города Корсуня (53). Эти предположения не были им в достаточной мере обоснованы и находились в противоречии с «Корсунской легендой», которой придерживался автор.

Практика показала правильность предположения А. Л. Соболевского относительно метода расчета времени,  однако историки не учли его замечании и продолжали вести расчеты старыми методами. Одни из них, вслед за Е. Е. Голубинским, датировали крещение Владимира 987 годом (54). Е. Ф. Шмурло полагал, что в 987 г. имело место не крещение Владимира, а только заключение договора о его браке с византийской принцессой и оглашение этого договора (55). Что касается даты взятия Корсуня русскими и последовавшего вслед за ним крещения киевлян, то здесь разногласия среди ученых были более серьезными. И. А. Линниченко, П. Левитский, М. С. Грушевский, С. П. Шестаков, В. В. Мавродин, Д. С. Лихачев, М. В. Левченко, Д. Л. Таллис, Г. Г. Литаврин, В. Т. Пашуто принимали датировку В. Г. Васильевского и В. Р. Розена (56). В. 3. Завитневич отнес взятие Корсуня к началу зимы 989 г., А. Л. Бертье-Делагард — к апрелю 988 г., Е. Ф. Шмурло—-к февралю 990 г. (57) Крещение киевлян произошло, по В. 3. Завитневичу, в 990 г., по А. Л. Бертье-Делагарду — весной 989 г., по Е. Ф. Шмурло—летом 990 г. (58)

К сожалению ни один из ученых, выдвинувших свои оригинальные датировки событий, не оперся на прочные даты (а такие даты есть!). Большинство исследователей безоговорочно приняли утверждение В. Г. Васильевского и В. Р. Розена относительно того, что огненные столбы, упомянутые Львом Диаконом (М. В. Левченко даже отождествил их с северным сиянием (59)), и огненный столб, виденный арабами в Каире,— одно и то же явление. В 1975 и 1978 гг. вышли две работы польского историка А. В. Поппэ, в которых он отнес крещение Владимира Святославича к 6 января, а крещение киевлян — к 27 мая 988 г. (60) Поход Владимира Святославича на Корсунь Поппэ рассматривает как военную помощь киевского князя византийским императорам. Его выводы базируются на двух предположениях: 1) Лев Диакон не симпатизировал Василию Болгаробойце и критически относился к тем методам, с помощью которых этот император пытался сохранить свою власть над Византией (например, выдача принцессы Анны замуж за «скифского варвара», использование василевсом русских войск для подавления восстания Варды Фоки); 2) Херсонес, стремившийся стать независимым от империи городом-государством, поднял мятеж против византийских василевсов, который и был подавлен князем Владимиром (61).

Оба эти предположения не были подкреплены серьезной аргументацией. Более того, вторая гипотеза находится в противоречии как со свидетельствами русских источников, так и с известием Льва Диакона, в которых захват Корсуня Владимиром рассматривается как враждебная акция русского князя (в летописях и житиях князя Владимира), как бедствие для империи (у византийского хрониста). Поэтому построение Поппэ не может быть признано удовлетворительным. Так же мало обоснованными являются и приведенные им даты.

В 1977 г. проблему хронологии этих событий затронул А. Г. Кузьмин. Он отметил, что «отдельные относительные датировки «Похвалы» (Иакова Мниха.— О. Р.) находят соответствие как раз в тех летописных текстах, которые связаны с перечнем княжений». Перечень относит смерть Владимира к 6522 г. «Если от даты кончины Владимира 6522 (по перечню) вычесть 28, то получится, что Владимир крестился в 6494 (986) году» (62). Для подкрепления своего мнения Кузьмин сослался на сведения багдадского астронома второй половины XII — начала XIII в. Ибн ал-Атира (Асира), относившего крещение Руси к 985-986 гг. Взятие Корсуня А. Г. Кузьмин датировал 989 годом, исходя из того что Иаков Мних свидетельствует: Владимир Святославич «на третье лето (по крещении. — О. Р.) город Корсунь взя». Автор не принял во внимание указание А. И. Соболевского относительно метода расчета лет в древней Руси (63).

При анализе датировки А. Г. Кузьмина возникает целый ряд вопросов: 1) почему мы должны ориентироваться на дату «перечня», если в «Памяти и похвале Владимиру» датой смерти Владимира Святославича назван не 6522, а 6523 г.? 2) является ли указанная дата перечня точной? 3) на каком основании автор вычитает 28 лет из даты перечня, ведь цифра 28 встречается в «Памяти и похвале», а в перечне она отсутствует?

Соединение А. Г. Кузьминым двух различных памятников для уточнения хронологии в данном случае не кажется удачным. Ссылка на Ибн ал-Атира также ничего не дает в плане уточнения датировки, так как нам не известно, правильна ли хронология багдадского астронома.

Попытаемся выявить возможности имеющихся источников для уточнения дат крещения Владимира и киевлян и взятия Корсуня.

Прежде всего необходимо коснуться вопроса об огненных столбах, виденных Львом Диаконом в северной части неба, и огненном столбе, замеченном арабами. Напомню читателю, что эти явления были определены М. В. Левченко как северное сияние. В связи с данным замечанием невольно возникает вопрос: а бывают ли видны полярные сияния в тех южных широтах, в которых расположены Константинополь и Каир? Да, оказывается, бывают. Во время магнитной бури 1872 г. северное сияние было видно в Египте, Индии, Гватемале, Южной Америке, на юге Аравийского полуострова и Австралии. 25-26 января 1938 г. полярное сияние наблюдалось в Севастополе, Алма-Ате, а также на севере Африки (64). Следовательно, и Лев Диакон, и египетские арабы могли видеть полярное сияние.

Арабские хронисты так описали виденное ими явление:

Яхья Антиохийский:

«И случилось в Каире в ночь на субботу 27-го Зу-л-Хиджры

378 г. (7 апреля 989 г.) гром и молния и буря сильная, и не переставали они до полуночи. Потом покрылся мраком от них город, и была тьма, подобия которой не видывали, до утра. И вышло с неба подобие огненного столба и покраснели от него небо и земля весьма сильно. И сыпалось из воздуха премного пыли, похожей на уголь, которая захватывала дыхание, и продолжалось это до четвертого часа дня. И взошло солнце с измененным цветом и продолжало всходить с измененным цветом до вторника второго Мухаррема 379 г.. (12 апреля 989 г.) (65)

Ибн ал-Макин:

«В 378 г. в субботний день, который был 27 Дульгиджа, случился в Египте сильный гром и бурные ветры, и они продолжались до полуночи. И над страной распространился до самого утра мрак, и не видно было прежде подобной тьмы. И в это время вышел с неба как бы огненный столб, и небо, и земля сильно покраснели от него, и явилось на воздухе столько пыли, что она препятствовала дыханию, и продолжалось это до четвертого часа дня, и тогда явилось солнце с измененным цветом. И потом также с измененным цветом поднималось солнце до четверга второго Мухаррема 379 г. (66)

Из приведенных текстов ясно видно, что описанное арабами явление не было полярным сиянием. Полярные сияния вызываются магнитными бурями и никогда не сопровождаются непроницаемой тьмой, циклонами и поднятием в воздух пыли, похожей на уголь. Зато все это сопровождает извержения вулканов, что было многократно зафиксировано рядом естествоиспытателей. Во время сильных извержений столб огня и вулканического пепла поднимается из жерла вулкана на несколько десятков километров и бывает виден за 200 км и более. Черное облако пепла опускается на землю и создает тьму, «какая бывает в совершенно закрытой комнате». Причем облако пепла («пыли, похожей на уголь») часто разрезается «огненными зигзагами и вспыхивает пламенем, как это бывает при сильной грозе с молниями». Все это сопровождается бурями и штормами (67).

Таким образом, египетские арабы несомненно наблюдали мощное извержение вулкана, какого именно — сказать трудно. Однако следует заметить, что в небольшом  отдалении от Каира находится Сирийско-Аравийская группа вулканов, располагающаяся вдоль восточного берега Красного моря и одним из своих северных языков выходящая к Средиземному морю (68).

Но если арабы наблюдали извержение вулкана, то как мог видеть его Лев Диакон из Константинополя, отстоящего от Каира по прямой более, чем на 1000 км? Из-за большого расстояния, отделяющего эти два города друг от друга, такое наблюдение было бы невозможно. Кроме того, Лев Диакон видел огненные столбы на севере, а не на юге, что совершенно исключает аналогичность наблюдения византийца и арабов, поскольку к северу от Константинополя в непосредственной близости от этого города вулканов не имеется. Следовательно, огненные столбы Льва Диакона и огненный столб египетских арабов — два различных явления и отождествлять их нельзя, а потому и все построения В. Г. Васильевского и В. Р. Розена рушатся.

Еще одним важным датирующим признаком является сообщение Льва Диакона о комете: «И другие тягчайшие беды предвещал восход появившейся тогда звезды, а также напугавшие всех огненные столбы, которые показались вдруг поздней ночью на северной части неба; они предсказывали взятие тавроскифами Херсона и завоевание мисянами Верреи. Поднимаясь ко времени заката солнца при восхождении вечерней звезды и направляясь к западу, комета не имела какого-либо постоянного места на небе; рапространяя яркие, видные на далеком расстоянии лучи, она часто передвигалась, показываясь то севернее, то южнее, а иногда лишь при восходе занимала свое положение на небе, производя внезапное, быстрое движение. Люди смотрели на комету, удивлялись, страшились и полагали, что ее странные перемещения не приведут к добру. И случилось как раз то, чего ожидал народ». (Опубликованные переводы этого отрывка из Льва Диакона подвергаются критике со стороны специалистов; здесь отрывок приводится по переводу М. М. Копыленко, взятому из рукописи «Лев Диакон. История» под ред. С. А. Иванова.)

Ниже византийский историк заявил, что комета предсказывала землетрясение, голод, моровые язвы, засухи, наводнения, неурожаи и сильнейшие ветры.

С известия о комете и огненных столбах начинается 10-я глава книги X «Истории» Льва Диакона. В. Г. Васильевский полагал, что в приведенном выше отрывке речь идет не об одной, а о двух различных кометах. Под звездой, упомянутой в самом начале, следует понимать комету 975 г., о которой византийский историк уже писал в 6-й главе той же книги, а далее Лев Диакон говорит о совсем иной комете (69). Однако с этим утверждением В. Г. Васильевского согласиться нельзя.

«История» Льва Диакона охватывает сравнительно небольшой отрезок времени —16 лет. Автор описывает события, происшедшие со времени кончины Константина VII Багрянородного (9.XI. 959 г.) до смерти Иоанна Цимисхия (10.1.976 г.). Но иногда историк отклоняется от последовательного изложения событий и касается фактов как более позднего, так и более раннего времени. Особенно много таких отклонений содержит книга X. Лев Диакон как и многие другие средневековые авторы, придавал огромное значение всевозможным небесным явлениям. Целый ряд отклонений, имеющихся в тексте его «Истории», обусловлен желанием автора обосновать «пагубное воздействие» на ход истории падающих звезд (метеоритов) и хвостатых звезд (комет). И тем, и другим он уделял самое пристальное внимание и давал им подробные характеристики. Так, в 6-й главе он весьма обстоятельно описал яркую комету 975 г., а затем привел «доказательства», что это явление было не к добру. По автору, комета 975 г. предсказывала смерть Иоанна Цимисхия, страшные мятежи, нашествие народов, междоусобные войны, перемещение городов и сел, голод, мор и землетрясения.

В 8-й главе Лев рассказал о метеорите, упавшем в 986 г. в ров ромейского лагеря в то время, когда войска византийцев находились в Болгарии. Так же как и в предыдущем отрывке, он дал описание метеорита, а затем заявил, что «упавшая звезда» предвещала разгром византийского войска болгарами и восстание Варды Фоки (ему он посвятил следующую, 9-ю главу). Лев для подтверждения своей мысли вспомнил о метеорите, упавшем на троянскую рать, после чего она была обращена в бегство ахейцами.

Глава 10 начинается с той самой цитаты, которая приведена выше, и заканчивается описанием бедствий, которые заранее «предвещали» грозные небесные явления.

Таким образом, в труде Льва Диакона была предпринята попытка тесно увязать конкретные исторические события с предшествующими им небесными явлениями. Исходя из всего сказанного нельзя принять гипотезу В. Г. Васильевского.

В самом деле, если следовать логике Льва Диакона, то он был обязан взятие Херсонеса и Верреи непосредственно связать не с кометой 975 г., а со «звездой» (метеоритом) 986 г., поскольку последняя проявила себя во временной промежуток, более близкий к описываемым им событиям. Связал же он с ней мятеж Варды Фоки! Но Лев Диакон увязал падение городов не с метеоритом 986 г., а с какой-то иной, новой восходящей звездой. Почему? А потому, что она проявила себя позже, чем метеорит 986 г., и непосредственно предшествовала описанным событиям. Но быть может, первая звезда 10-й главы была какой-то особой, отличной от второй? Тогда возникает закономерный вопрос: почему же Лев Диакон, так чутко реагировавший на малейшие аномалии ночного неба, не дал ей описания? Ответ на этот вопрос может быть только один — первая звезда, упомянутая вместе с огненными столбами, и вторая звезда-комета, делавшая странные перемещения на небе, о которой речь идет несколькими строками ниже, — одно и то же явление.

Но если это так, то получается следующее построение. Комета и огненные столбы предвещали по Льву Диакону падение Херсонеса и Верреи, но только комета предвещала землетрясение. Следовательно, огненные столбы появились на небе после землетрясения, которое произошло «ввечеру, в тот день, как по обыкновению праздновали память великомученника Дмитрия» (70), т. е. вечером 26 октября. Три историка — Яхья Антиохийский, Степанов Таронский (Асох’ик) и ал-Макин (причем два первых были современниками событий) четко датировали это землетрясение 989 годом (71).

Что касается кометы, прохождение которой предшествовало землетрясению в Константинополе и в других южных городах, то она была легко определена учеными-астрономами с помощью характеристик, данных ей византийским и арабскими историками, немецкими хронистами (в частности, Титмаром Мерзебургским и составителем Кведленбургских анналов), армянским историком Асох’иком, китайскими естествоиспытателями и рядом других средневековых писателей—современников данного события. Оказалось, что это была одна из самых ярких и крупных комет Солнечной системы с периодом обращения от 74,5 до 79,6 лет — комета Галлея. Она действительно прошла очень близко от земли в 989 г. Причем характер ее появления и прохождения в 989 г. был абсолютно идентичен появлению и прохождению ее в 1531 и 1682 гг. (72).

Таким образом, в труде Льва Диакона содержится недвусмысленное указание на взятие русскими Херсонеса после 26 октября 989 г. Однако историк совершенно упустил в своем труде факт крещения русского князя и русского народа.

Весьма подробно о крещении Владимира Святославича и русских, а также об участии последних в борьбе с Вардой Фокой рассказывают: арабский хронист конца X — начала XI в. Яхья Антиохийский, багдадский астроном второй половины XII — начала XIII в. Ибн ал-Атир и арабский историк второй половины XIII в. Ибн ал-Макин.

Так, Яхья записал, что 14 сентября 987 г. византийский полководец Варда Фока поднял мятеж против императоров Василия и Константина, и войска его дошли до Хрисополя, отделенного от столицы империи узким Босфорским проливом. «И стало опасным дело его, и был им озабочен Василий (император ромеев. — О. Р.) по причине силы его войска и победы его над ним. И истощились его богатства, и побудила его нужда послать к царю ру-сов, — а они враги его, — чтобы просить их помочь ему в настоящем его положении, И согласился он (царь русов. — О. Р.) на это. И заключили они между собой договор о свойстве (разрядка здесь и далее наша. — О. Р.), и женился царь русов на сестре царя Василия, после того, как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его страны, а они народ великий. И не причисляли себя русы тогда ни к какому закону, и не признавали никакой веры (? — О. Р.). II послал к нему царь Василий впоследствии митрополитов и епископов, и они окрестили царя и всех, кого обнимали его земли, и отправили к нему сестру свою, а она построила многие церкви в стране русов. И, когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов также и соединились с войсками греков, которые были у царя Василия, и отправились все вместе на борьбу с Вардой Фокою морем и сушей, в Хрисополь. И победили они Фоку… И выступил царь Василий и брат его Константин со своими войсками и войсками русов и столкнулись они с Вардою Фокою в Абидосе (Авидосе. — О. Р.), —а это близко от берега константинопольского,— и победили Фоку; и был он убит в субботу 13 Нисана того же года, т. е. третьего Мухаррема (Мухаррама. — О. Р.) 379» (73).

Как видно из приведенного отрывка, текст Яхьи имеет сумбурный характер. При первом чтении создается впечатление, что вначале «царь русов» заключил союзный договор с Василием II, женился на его сестре и крестил свой народ, а затем уже оказал помощь империи. Но это первоначальное впечатление ошибочно. При внимательном изучении отрывка заметим, что помощь Василию II была оказана «царем русов» сразу же после заключения договора о свойстве, затем последовали сражения с Фокой, в которых приняли участие русские войска, а «впоследствии» Василий II прислал на Русь священнослужителей, крестивших князя и народ, выдал замуж свою сестру за Владимира Святославича, а та построила на Руси много церквей. Так понимали этот крайне путаный рассказ Яхьи Антиохийского и В. Р. Розен, и И. А. Линни-ченко, и другие историки (74).

Яхья ни словом не обмолвился о вооруженном конфликте между византийцами и русскими, в результате которого последние овладели Херсонесом. Возможно, что Яхья, создавший свою летопись в начале XI в., опирался при описании всех этих событий на византийский источник, в котором данный неприятный для империи инцидент не был отмечен.

Хаотичным выглядит рассказ об этих же событиях Ибн ал-Атира. Багдадский астроном записал, что некий Вардис поднял восстание против ромейских василевсов и притеснял их обоих, вследствие чего они отправили посланцев к царю русов и просили о помощи, и женили его на одной своей сестре. Но она отказалась выдать себя человеку неодинаковой с ней религии. Вследствие чего он принял христианство, и это было началом христианства у русов. И женился он на ней, и пошел навстречу Вардису, и они сражались и воевали. Затем Вардис был убит, и оба царя утвердились в своей власти…» (75).

Из отрывка видно, что автор его плохо разобрался в историческом материале, который он использовал. Так, известного полководца Варду Фоку он почему-то называет просто «Вардисом», хотя «Варда» — это только имя, которое в Византии X в. было широко распространено, Вардой назывался и другой опасный мятежник — Склир. Утверждение Ибн ал-Атира, что императоры сначала женили «царя русов» на своей сестре, а затем царевна отказалась стать женой Владимира Святославича, выглядит крайне нелепым. Не выдерживает критики и заявление, что крещение русов при Владимире было первичным. Кроме того, Ибн ал-Атир датирует все эти события 985—986 годами (76), что противоречит византийским, важнейшим русским источникам, а также летописи Яхьи Антиохийского и хронике Асох’ика. Поэтому сведения Ибн ал-Атира нельзя признать достоверными.

Пространное свидетельство Ибн ал-Макина о русско-византийских взаимоотношениях 987—989 гг. (77) большой ценности не представляет. Еще В. Р. Розен убедительно доказал, что сведения Ибн ал-Макина об этих событиях заимствованы им у Яхьи Антиохийского. Причем в ряде случаев Ибн ал-Макин выступал как плохой компилятор Яхьи (78). В некоторых местах он весьма своеобразно истолковал текст своего предшественника. Так, если у Яхьи Владимир Святославич посылает на помощь византийским императорам свои войска, то по Ибн ал-Макину он лично участвует в подавлении мятежа Варды Фоки:

Яхья Антиохийский:

«…Прибыли войска русов так-
же и соединились с войсками
греков, которые были у царя Ва-
силия, и отправились все вместе
на борьбу с Вардою Фокою мо-
рем и сушей в Хрисополь.
И победили они Фоку» (79).

Ибн ал-Макин:

«…Царь русов, собрав большое
войско, пришел и, соединившись
с Василием, они напали с моря и
с суши на Варду Фоку и победили  Варду Фоку» (80).

Византийский историк первой половины XI в. Михаил Пселл коротко сообщил об участии русских войск в сражении при Авидосе в апреле 989 г. (81) Другие византийские историки: Иоанн Скилица (писал в конце XI в.), Иоанн Зонара (работал в первой половине XII в.) — сообщают: что отряд русских воинов, посланный на помощь византийским императорам Владимиром Святославичем, сражался против Варды Фоки в битве при Хри-сополе летом 988 г., причем оба летописца заявляют, что уже к этому моменту император Василий II стал родственником русского князя, женив его на своей сестре (82). Эти историки не упомянули также и о взятии русскими Херсонеса, являвшегося важнейшим политическим и торговым центром Византии в Северном Причерноморье, очагом распространения христианства.

Если следовать рассказам византийских компиляторов XI-XII вв., то окажется, что крещение Владимира Святославича, его женитьба на принцессе Анне и обращение в христианство киевлян произошли не позднее весны 988 г., так как летом этого года русские войска уже участвовали в сражении с Вардой Фокой при Хрисополе. Не русский князь принудил императоров выдать их сестру за себя замуж, а византийские суверены сумели в критический для себя момент получить от «северного варвара» военную помощь, связав его брачными узами с греческой царевной и заставив его вместе с русским народом принять православие.

Такая интерпретация событий доверия не вызывает. Многие выдающиеся историки-византиноведы отмечали чрезвычайный субъективизм, тенденциозность, а иногда и недобросовестность в передаче фактов упомянутых выше хронистов, которые из политических соображений, патриотизма довольно часто искажали действительный ход событий (83).

Возникает вопрос: а могла ли царевна Анна приехать на Русь в 987 или 988 г.?

Из Константинополя на Русь можно было добраться морем тремя путями. Первый, кратчайший, пролегал через Босфор, вдоль Малоазиатского побережья Черного моря почти до Синопа, затем круто поворачивал на север, на Херсонес, и продолжался вдоль Западного побережья Крыма и северной кромки моря до устья Днепра и далее вверх по Днепру. Можно было проехать из Константинополя на Русь восточным путем — через Босфор, вдоль Малоазиатского, Кавказского и Крымского побережий, северной кромки Черного моря и вверх по Днепру. Существовал и западный морской путь: вдоль берегов Фракии и Болгарии, северной оконечности Черного моря и опять-таки вверх по Днепру. Причем безопасное плавание по всем этим путям осуществлялось только с середины мая и до начала сентября. В другое время года даже для крепких и больших военных судов плавание по Черному морю было сопряжено с большим риском. По этой причине поездка багрянородной принцессы в Киев или в Херсонес морским путем во второй половине 987 г. и с января по май 988 г. исключается.

Конечно, в Киев из Константинополя можно было добраться и по суше двумя путями: западным—по Фракийскому и Болгарскому побережьям, а затем по Северному Причерноморью и вверх по берегу Днепра, и восточным — по Малоазиатскому и Кавказскому побережьям, далее через Керченский пролив, по берегу Восточного и Северного Крыма, степями до устья Днепра и затем на север вдоль днепровского берега.

Однако с 986 по 991 г. западные пути (как морской, так и сухопутный) наглухо перекрывались восставшими против византийского ига болгарами, а восточные пути с сентября 987 г. блокировались мятежными войсками и флотом Варды Фоки. В 988 г. Фока стоял на Босфоре в нескольких километрах от Константинополя и полностью контролировал Малоазиатское побережье Черного моря (84).

Иностранные источники единодушно сообщают, что Василий и Константин обратились к Владимиру за помощью только после того, как движение Варды Фоки достигло большого размаха, т. е. не раньше конца 987 г.

Таким образом, принцесса Анна не могла приехать на Русь ни летом 986, ни летом 987 г.

Однако, быть может, принцесса Анна выехала на Русь или в Херсонес летом 988 г., после того как Варда Фока потерпел поражение под Хрисополем? Но в таком случае все построения Скилицы и Зонары рушатся, ибо получается, что Владимир Святославич вначале оказал василев-сам военную помощь, а потом уже женился на царевне. К тому же следует добавить, что и после Хрисопольского сражения мятеж Фоки отнюдь не утих и пути в Северное Причерноморье по-прежнему продолжали оставаться небезопасными.

Сообщениям византийских историков об участии русских войск в Хрисопольском и Авидосском сражениях верить можно. Они согласуются и с данными Яхьи, и с данными Асох’ика. Последний даже сообщил, что войска русских состояли из 6000 пеших воинов, вооруженных копьями и щитами (85). Следовательно, Владимир Святославич действительно оказал императорам военную помощь раньше, чем женился на принцессе Анне. А без заключения этого брака он не мог крестить русский народ, ибо в противном случае Русь попала бы в вассальную зависимость от Византийской империи.

Заметим также, что русские источники теснейшим образом связывают женитьбу Владимира Святославича на Анне и крещение Руси со взятием киевским князем Херсонеса.

С лета 988 г. по апрель 989 г. Владимир выступает в иностранных источниках как друг и союзник византийских василевсов. Следовательно, в этот промежуток времени он не предпринимал враждебных действий по отношению к империи.

Однако Херсонес был все-таки взят русскими войсками. Сообщение об этом содержат «Повесть временных лет», «Память и похвала князю Владимиру» Иакова Мниха, «Житие князя Владимира» особого состава, «История» Льва Диакона. Видимо, на это намекает и Титмар Мерзе-бургский, записавший в своей хронике, что Владимир «подверг тяжелому набегу слабых данайцев (т. е. византийцев.— О. Р.)» (86). Вопрос заключается в том, когда произошло взятие русским князем Херсонеса.

Исследователи уже давно высказывали предположение, что в 989 г. после Авидосской битвы Владимир был обманут византийскими императорами, которые, подавив с помощью русских войск восстание Фоки, отказались выслать к нему свою сестру. В ответ на это Владимир Святославич взял Херсонес и тем самым принудил Василия и Константина выполнить условия союзного договора 987 (начала 988) г. (87) То что большинство византийских хронистов упорно умалчивают о захвате Херсонеса русскими, говорит в пользу этой гипотезы (88).

До нас дошло два известия о взятии Владимиром Кор-суня: первое — в «Повести временных лет», второе — в «Житии князя Владимира» особого состава. Второе известие, по мнению ряда историков (89), является более древним и достоверным. Так, А Л. Бертье-Делагард писал, что невозможно выдумать столь подробное и точное описание топографии Херсонеса, а также другие детали осады города, которые приведены в данном источнике (90).

По «Житию князя Владимира» особого состава, русский князь во главе большого войска, состоявшего из варягов, словен, кривичей и черных болгар, явился в Крым и осадил Корсунь. Русские осаждали Херсонес в течение 6 месяцев, «и не истомишася гладъмь корсуняне». Город стоял непоколебимо. Тогда варяг Жьдьберн, находившийся в крепости, послал стрелу в русский стан. На стреле был написан совет — перекрыть «земляной путь» (вероятно, подземный ход), по которому византийские корабельщики доставляли в город съестные припасы и воду. Русский князь приказал перекопать этот путь, и «люди (корсунские. — О.Р.) изнемогоша гладъм и водьною жаждею, и по трех месяцих предашася». Тогда Владимир послал в Константинополь к императорам своего воеводу Олега вместе со Жьдьберном с требованием немедленной высылки к нему принцессы Анны. В случае отказа он угрожал напасть на Царьград. Василевсы были вынуждены согласиться на требование Владимира. Русское посольство вернулось в Херсонес вместе с царевной. Тогда Владимир Святославич крестился и женился на принцессе Анне (91).

Таким образом, из текста жития видно, что Херсонес был взят киевским князем после 9-месячной осады. Если разрыв русско-византийского союзного договора 987 (988) г. произошел сразу же после Авидосского сражения (13 апреля 989 г.), то Владимир Святославич мог уже в конце июня—начале июля (при условии, что весть об этом до него быстро дошла и он так же весьма спешно собрал войска для похода) осадить Корсунь. Следовательно, город был взят самое раннее в феврале — марте 990 г. Однако в феврале — марте в Крыму нет недостатка в воде. Резкое уменьшение осадков происходит к апрелю — маю, причем май является самым сухим месяцем в году. Скорее всего, что Владимир начал осаду Херсонеса в конце лета —начале осени, в то время когда навигация на Черном море подходила к концу, а корабль с принцессой так и не пришел из Константинополя. Осадив Корсунь в конце августа—начале сентября, Владимир Святославич в конце апреля—начале мая следующего, 990 года овладел городом.

Некоторые источники сообщают, что после крещения киевлян Владимиром первой была построена в Киеве каменная церковь св. Георгия (92). Память св. Георгия Победоносца в X в. отмечалась только один раз в году — 23 апреля. Не в честь ли корсунской победы, одержанной русским войском в 990 г., была создана эта церковь?

Но если Херсонес был взят Владимиром Святославичем в конце апреля — начале мая 990 г. (что в какой-то мере согласуется с данными Льва Диакона), то посольство Олега и Жьдьберна в Царьград могло отправиться в путь лишь в начале или в середине мая того же 990 года. Примерно месяц должен был уйти на дорогу и переговоры с императорами. Другой месяц или полтора должны были уйти на возвращение русского войска в Киев (т. е. оно пришло домой примерно к середине июня 990 г.). Следовательно, в конце июля — начале августа 990 г. произошло крещение киевлян.

Одним из важнейших источников, в котором также имеется упоминание о взятии русскими Корсуня, является «Память и похвала князю Владимиру» Иакова Мниха. Данный источник содержит в себе ряд интереснейших дат. В нем говорится: «По святем же крещении поживе блаженный князь Володимер 28 лет. На другое лето по крещении к порогам ходи, на третье Корсунь город взя, на четвертое лето церковь камену святыя Богородица заложи, а на пятое лето Переяславль заложи, а девятое лето десятину… Володимер вда святей Богородице… И седе в Киеве князь Володимер в осмое лето по смерти отца своего Святослава, месяца июня 11, в лето 6486. Крести же ся князь Володимер в десятое лето по убении брата своего Ярополка… Успе с миром месяца июля в 15 день, а лето 6523…» (93)

Каким стилем летосчисления пользовался Иаков Мних? Из летописных и житийных источников нам известно, что Владимир Святославич умер в том же году, в каком были убиты его сыновья Борис, Глеб и Святослав. «Повесть временных лет» датирует смерть всех этих князей также 6523 (1015?) годом (94). Из «Сказания о Борисе и Глебе» нам известно, что Борис был убит 24 июля в воскресенье, а Глеб — 5 сентября в понедельник 6523 г. (95) Но именно в 6523 мартовском году 24 июля приходилось на воскресенье, а 5 сентября — на понедельник; в 6523 сентябрьском году и 24 июля, и 5 сентября приходились на воскресенье (96). Следовательно, Иаков Мних пользовался мартовским стилем византийского летосчисления и смерть Владимира и его сыновей наступила в 1015 г.

Иаков Мних пишет, что Владимир захватил Киев 11 июня 6486 (978) г.— «в осмое лето по смерти отца своего Святослава». Используя метод расчета лет, предложенный А. И. Соболевским, устанавливаем, что Святослав погиб в 6479 мартовскому году, что соответствует марту — декабрю 971 — январю — февралю 972 г. П. О. Карышков-ский, проанализировав тщательнейшим образом все имевшиеся в его распоряжении источники, убедительно доказал, что Святослав погиб ранней весной 972 г.(97) Известный специалист в области древнерусской хронологии Н. В. Степанов отмечал: «За начало лета-года русские принимали (в X—XII вв.— О. Р.) первое весеннее полнолуние; причем весенним полнолунием считалось то, при котором показывались первые признаки фенологической весны» (98). А к ним следует отнести таяние снегов, вскрытие рек, набухание почек на деревьях и т. д. Из «Повести временных лет» нам известно, что Святослав, проведший зиму 971/972 г. в Белобережьи, двинулся к порогам сразу же с началом весны: «Весне же приспевши… поиде Святослав в порогы. И нападе на нь Куря, князь печенежьский, и убиша Святослава…» (99) Однако здесь следует учитывать, что, несмотря на наступление признаков весны, год мог оставаться прежним. Новый 6480 мартовский год должен был наступить лишь с началом полнолуния, т. е. 3 марта 972 г. Итак, по Иакову Мниху получается, что Святослав погиб в конце февраля или в первые два дня марта 972 г.

Таким образом, две крайние даты, имеющиеся в хронологическом построении Иакова Мниха (972 и 1015 гг.), проверяются иными источниками и должны быть признаны верными. Рассчитывая способом А. И. Соболевского другие даты, имеющиеся в «Памяти и похвале», придем к следующим выводам: Владимир Святославич крестился в 6496 мартовском году (что соответствует марту — декабрю 988 — январю — февралю 989 г.)—в «десятое лето по убьении брата своего Ярополка»: Ярополк был убит в 6487 (979/980) г.; в 6497 (989/990) г. Владимир ходил к порогам; в 6498 (990/991) г. он овладел Херсонесом; в  6499 (991/992) г. заложил Десятинную церковь; в  6500 (992/993) г. заложил Переяславль-Русский; в 6504 (996/997) г. дал десятину церкви Богородицы. Две последние даты, а также дата крещения Владимира Святославича подтверждаются «Повестью временных лет» (100). Дата взятия Корсуня полностью согласуется с указанием Льва Диакона. Весьма правдоподобной выглядит и дата смерти Ярополка, поскольку из летописи известно, что он погиб спустя какое-то время после захвата Владимиром Киева, после длительной осады города Родня (101).

Думается, что теперь на основании проведенного анализа источников можно реконструировать ход событий конца 80-х — начала 90-х годов X столетия.

В сентябре 987 г. вспыхнуло восстание Варды Фоки, размах которого сильно напугал византийских императоров. В конце 987 (или в первой половине 988) г. они обратились за военной помощью к Владимиру Святославичу. Последний потребовал отдать ему за помощь в жены принцессу Анну. Византийцы ответили согласием, выставив в качестве дополнительного условия крещение Владимира. Русский князь согласился. После этого между Русью и Византией был заключен договор о свойстве и военной помощи. Естественно, что в силу сложившихся обстоятельств Владимир не мог требовать немедленного приезда невесты на Русь. Летом 988 г. отряд русских воинов прибыл под Хрисополь и принял участие в войне с Фокой. После разгрома войска мятежников под Авидо-сом возникли благоприятные условия для прибытия царевны Анны в Киев. Отъезд принцессы из Константинополя морским путем не мог быть осуществлен ранее середины мая 989 г., так как только с этого срока плавание по Черному морю становилось относительно безопасным. Владимир Святославич должен был обеспечить прохождение корабля принцессы через порожистый участок Днепра, где обычно на путешественников нападали печенеги. Поэтому его поход к порогам, отмеченный Иаковом Мнихом, выглядит вполне закономерным действием. Он должен был состояться не ранее самого конца мая — начала июня 989 г. Не дождавшись царевны, князь понял, что он обманут византийскими монархами, и решил силой заставить их выполнить условия договора. В конце лета 989 г. он осадил Херсонес и после 9-месячной осады в апреле (мае?) 990 г. овладел городом. Летом того же года его посольство добилось прибытия Анны в Херсонес, где произошла свадьба Владимира. Затем русские войска вернулись в Киев, после чего имело место крещение киевлян не позднее конца лета 990 г.

В 1871 и 1872 гг. в Московских и Литовских епархиальных ведомостях были опубликованы неким «Л» три статьи о дне крещения Руси (102). В них, в частности, говорилось, что в Московской синодальной библиотеке имеется рукописный сборник XVI в., в котором на листе 365 записано, что во время царствования в Византии Льва и Александра, сыновей Василия I Македонянина, «крестися князь великий Володимер Кыевский и вся Русь августа I» (103). В связи с этой записью автор высказал интересную мысль: «… день месяца точнее мог удержаться в памяти предков наших, чем имена греческих царей и святителей, чем даже годы крещения Русской земли, когда и годы вселенских соборов не всегда указываются точно в печатной кормчей… Полагать так можно потому, что дни важнейших церковных событий праздновались и вписывались в месяцесловы, а годы сих событий не всегда вписывались в месяцесловы» (104).

Конечно, большая часть записи, помещенной в данном рукописном сборнике, доверия не вызывает. Искажены имена византийских императоров, неверно известие о крещении князя и Руси в один день. Тем не менее сама дата 1 августа представляет исключительный интерес. В древности в Византии в первые дни августа происходило освящение воды в реках, озерах и других источниках (105). А только в освященной воде и можно было крестить людей.

1 августа в 990 г. приходилось на пятницу. А пятница с древнейших времен была торговым днем на Руси. В пятницу запрещалась всякая работа. По свидетельству «Жития князя Владимира» особого состава, крещение киевлян происходило не в Днепре, а в его притоке Почайне (106). Это известие выглядит весьма правдоподобным, так как Почайна была расположена гораздо ближе к Киеву X в., чем Днепр. Кроме того, Почайна омывала своими водами ремесленно-торговый район Киева — Подол. В гавань Почайны заходили иностранные и русские суда. Нет сомнения в том, что набережная Почайны в X столетии представляла собой один из главнейших если HP самый главный, киевский рынок. ‘

Самым сложным для Владимира Святославича было окрестить не бояр и дружинников — многие из них и сами выступали за христианизацию Руси,-не придворную челядь, находившуюся под контролем у своих господ, а свободных ремесленников и мелких торговцев, в основном проживавших на Подоле а также сельское население Киевской земли. А потому был большой резон направив в торговый день- в пятницу — массы горожан и жителей земледельческой округи, собравшиеся на подольском рынке, в освященные корсунскими попами воды Почайны и заставить «черных людей» принять христианскую веру Любой другой день недели был менее подходящим для свершения дайной акции. Поэтому вполне возможно что крещение киевлян произошло действительно 1 августа 990 г. Христианизация близких к Киеву районов, видимо имела место в последующие дни августа.

Представляет интерес и еще одна деталь. Из летописей нам известно, что на Руси было принято отмечать раз личные знаменательные события храмовым строитель-ством. Придерживался этого правила и князь Владимир В 996 г. он с дружиной выступил против пришедших Василеву печенегов. «И съступившимся, и не мог стер пети противу, подъбег ста под мостом, одва укрыся противных. И тогда обещася Володимер поставите церковь святаго Преображенья, бе бо в ть день Преображенье господне, егда си бысть сеча. Избыв же Володимер сего, постави церковь…» (107)

Крещение жителей столицы Руси также не могло не быть отмечено строительством храма, посвященного небесному патрону, «помогшему» князю осуществить столь важное мероприятие. Таким храмом-памятником «решению киевлян стала каменная церковь Богородицы Десятинная). Возле собора были поставлены захваченные в корсунском походе статуи коней и львов а внутри помещены привезенные из Херсонеса останки святых римского папы Климента и его ученика Фива. Собор обязан был стать, по мысли его основателя, не только местом религиозного поклонения, но и музеем, призванным отразить победу Владимира над Византией и торжество христианства над язычеством в Киеве

Но почему эта церковь была посвящена Богородице?

1 августа каждого года (по старому стилю) православные отмечают праздник «Происхождения изнесения честных дерев животворящего креста господня», посвященный Иисусу Христу и его матери. В этот же день начинается успенский пост, предшествующий одному из наиболее почитаемых верующими праздников — Успению Богородицы, который отмечается 15 августа. Таким образом, крещение киевлян, если оно имело место 1 августа, должно было проходить под покровительством Богородицы, ибо этот день посвящен ее памяти.

Б. А. Рыбаков, изучая средневековые архитектурные памятники, пришел к выводу, что «в древности ориентировка церквей производилась на реальный восход солнца в день празднования того святого, которому посвящен храм» (108). Применив азимутальный метод к киевской Десятинной церкви, он установил, что храмовый праздник этого собора приходился либо на 1 августа, либо на 2 марта. Но 2 марта с Богородицей никак не связано. Следовательно, храмовый праздник Десятинной церкви мог отмечаться только 1 августа (109). Данное обстоятельство подтверждает дату крещения киевлян 1 августа.

Однако возникает закономерный вопрос: почему автор «Повести временных лет» и его редакторы объединили под одним 6496 (988) годом оба события — крещение Владимира и крещение киевлян, тем более что, по словам Нестора, он был лично знаком с монахом Киево-Печер-ского монастыря Еремией, «иже помняще крещенье земле Русьскыя»? (110)

И тем не менее, несмотря на наличие очевидцев крещения Руси во второй половине XI в., уже в то время по ряду вопросов, связанных с принятием христианства, существовали разногласия. Нестор писал: одни утверждают, что Владимир «крестилъся есть в Киеве, инии же реша, в Василеве, друзии же инако скажут» (111). Сам же Нестор утверждал, что Владимир принял крещение в Кор-суне после прибытия туда Анны (112).

Данные разногласия возникли, по-видимому, потому, что Владимир Святославич не ставил перед собой задачу информировать о своих отношениях с византийскими  императорами широкие народные массы. Его крещение в 988 г. в условиях, когда огромное большинство населения Руси исповедовало языческую религию, должно было держаться в глубокой тайне. Кто знал, как дальше повернутся события, выполнят ли византийские василевсы принятые на себя обязательства, не придется ли князю отказываться от христианства? О том, что в 989 г. византийские монархи ловко провели русского властелина, было известно только немногим особо приближенным к Владимиру Святославичу лицам, которые впоследствии вряд ли стали повсюду рассказывать об этом печальном инциденте. Подобного рода информация могла повредить и киевскому суверену, и его новой супруге, и его константинопольским шуринам, и делу распространения христианства на Руси. Потому-то и возникли различные домыслы о месте крещения Владимира, поскольку немногие приближенные видели, как крестился князь в 988 г.

Не исключено также, что обряд крещения над Владимиром производился дважды: в 988 и 990 гг., после захвата им Херсонеса. Данное обстоятельство можно объяснить тем, что в 990 г. князь своим крещением в присутствии многих людей пытался подать пример дружинникам и воям, участвовавшим в осаде Херсонеса. Этот публичный акт должен был способствовать распространению христианства в княжеском войске, опираясь на которое Владимир собирался в дальнейшем осуществить христианизацию всего населения Руси. И, видимо, совсем не случайно Нестор отметил в летописи: «Се же видевше (крещение Владимира. — О. Р.) дружина его, мнози крестишася» (113). Эта фраза весьма значительна. Она отражает истинные настроения в княжеском войске, находившемся в Корсуне: княжеский пример оказал влияние на многих дружинников и воев, но не на всех. Таким образом, часть княжеского войска, бравшего Херсонес, после завершения похода не была охвачена христианизацией и продолжала исповедовать языческую религию.

Большой интерес представляет процесс обращения в христианство жителей Киева. Из «Повести временных лет» видно, что крещению предшествовала особая психологическая подготовка киевских горожан. Придя в стольный град, Владимир Святославич приказал уничтожить идолов языческих богов: «… повеле кумиры испроврещи, овы исьщи, а другия огневи предати» (114). Наибольшему над ругательству подверглась статуя Перуна. И это выглядит неслучайным явлением. Дружинникам и воям-язычникам, на помощь которых в распространении христианства в дальнейшем рассчитывал Владимир, Перун представлялся самым могущественным богом. Поэтому его было необходимо скомпрометировать в их глазах. Летописец записал: «Перуна же повеле привязати коневи к хвосту и влещи с горы по Боричеву на Ручай, 12 муж пристави тети жезлъемъ» (115).

Данные действия были рассчитаны на дискредитацию Перуна и других «поганьских» богов в глазах не только киевлян. Это была яркая демонстрация жителям Руси бессилия языческих богов, наглядный показ того, что они не в состоянии отомстить Владимиру Святославичу и его христианскому окружению за нанесенные им оскорбления.

В «Истории Российской» В. Н. Татищева содержатся очень важные добавления к тексту «Повести временных лет». Так, например, сообщается, что еще до ниспровержения кумиров князь Владимир крестил в Киеве 12 своих сыновей, а также вельмож-язычников116. Татищев выразил некоторый скепсис по отношению к этому приведенному им же самим известию, заметив, что в период крещения у Владимира было не 12, а меньшее число сыновей (117). Из данной реплики можно заключить, что он не был творцом этого свидетельства, а заимствовал его из какого-то не дошедшего до нас источника. Вместе с тем следует сказать, что нам точно не известно, сколько сыновей имел в 990 г. Владимир Святославич, а потому и замечание Татищева не выглядит убедительным. А вот шаг киевского князя представляется вполне логичным. Обращая своих сыновей в христианство, князь Владимир показывал всем, что не только он сам, но и его ближайшие родственники полностью порывают с язычеством, и призывал других последовать его примеру. Что касается крещения киевских вельмож, то и это действие кажется обоснованным. При крещении жителей Киева князь мог положиться и опереться только на вельмож-христиан. Вельможи, оставшиеся язычниками, не могли оказать ему никакой помощи в проведении столь важного мероприятия. Наоборот, являясь приверженцами старой веры, они должны были чинить ему препятствия в этом начинании.

В «Повести временных лет» крещение киевлян представлено одновременным актом. Сразу же после разгрома языческих капищ «…Володимер посла по всему граду, глаголя: «Аще не обрящеться кто заутра на реце, богат ли, ли убог, или нищь, ли работник, противен мне да будеть». Се слышавше людье, с радостью идяху, радующеся и гла-голюще: «Аще бы се не добро было, не бы сего князь и боляре прияли». Наутрия же изде Володимер с попы царицины и с корсуньскыми (118) на Дънепр и снидеся бе-щисла людии. Влезоша в воду, и стаяху овы до шие, а друзии до персии, младии же по перси от берега, друзии же младенци держаще, свершении же бродяху, попове же стояще молитвы творяху…(119). Крестившим же ся людем, идоша кождо в домы своя»(120).

Читая этот текст, удивляешься, как же гладко происходила смена мировоззрения у жителей Киева! Язычники, накануне оплакивавшие Перуна, спустя совсем немного времени с радостью воспринимают учение Христа! Такого рода быстрые превращения вызывают недоумение и подозрение в правдивости источника. Кроме того, сообщение летописца о крещении киевского населения в Днепре противоречит «Житию князя Владимира» особого состава, где, как уже говорилось, местом крещения названа По-чайна —приток Днепра.

В ином свете христианизация киевского населения предстает в «Истории Российской» В. Н. Татищева: «По опровержении идолов и крещении множества знатных людей, митрополит и попы, ходяще по граду, учаху люди вере Христове. И хотя многие приимали, но мно-жайшии, размышляя, отлагали день за день; инии же закоснелые сердцем ни слышати учения хотели. Тогда Владимир послал по всему граду, глаголя: «Заутра всяк изидет на реку Почайну креститися; а ежели кто от некресченых заутра на реке не явится, богат или нищ, вельможа или раб, тот за противника повелению моему причтется». Слышавшие же сие, людие мнозии с радостию шли, разсуждая междо собою, ежели бы сие не было добро, то б князь и бояра сего не прияли. Инии же нуждою последовали, окаменелыя же сердцем, яко аспида, глуха затыкаюсче уши своя, уходили в пустыни и леса, да погибнут в зловерии их. Наутрие вышел Владимир сам с митрополитом и иереи на реку Почайну, где сошлося бесчисленное множество народа, мужей, жен и детей. И входя в воду, стояли иные до шеи, другие до персей, иные по колена, родители же мнозии младенцев держали на руках; а прозвитери, стоя на берегу (121), читали молитвы и каждой купе давали имена особыя мужем и женам. Крестившимся же людей отходили каждой в домы своя, которых число так великое было, что не могли всех исчислить…»(122)

Картина, нарисованная здесь, выглядить намного убедительнее летописной. Источник объективно отразил как на самом деле происходило обращение в христианство жителей столицы, а летописец Нестор или, что более вероятно, его редакторы сгладили все углы, не пожелали упоминать о том сопротивлении, какое оказало население Киева акции крещения.

По версии, зафиксированной татищевской «Историей Российской», крещение киевлян происходило в Почайне, а не в Днепре, что согласуется и с «Житием князя Владимира» особого состава. Этот факт опять-таки свидетельствует в пользу приведенного В. Н. Татищевым источника, который, судя по отдельным деталям, в нем содержащимся, является более ранним, чем «Повесть временных лет».

Таким образом, автор приведенного В. Н. Татищевым известия лучше знал обстоятельства обращения в христианство киевлян, чем создатели «Повести временных лет». Не исключено, что он был не только современником, но и участником этого события, поскольку ему были известны многие мелкие детали, сопровождавшие обряд крещения. Автор, например, знал, что крестильные имена давались попами сразу группам новообращенных киевлян, стоявших в воде Почайны, что после крещения была предпринята неудачная попытка подсчитать всех крестившихся. На то что этот источник был доброкачественным, указывает и использование отдельных его частей создателями «Повести временных лет», о чем свидетельствуют некоторые почти дословные совпадения в текстах обоих памятников.

Опираясь на этот рассказ и на другие источники, мы можем нарисовать довольно четкую картину многоэтапного обращения в христианство жителей Киева в конце X в.

Еще до официального крещения населения древнерусской столицы в ней проживали христиане.

В 988 г. после заключения русско-византийского договора о дружбе и взаимопомощи тайно крестился сам князь Владимир Святославич, рассчитывая после женитьбы на принцессе Анне и прихода миссионеров из Византии обратить в христиан и всех жителей Руси.

Летом 990 г. после захвата русским войском Херсонеса и прибытия в этот город принцессы Анны с группой священнослужителей там приняли крещение многие русские дружинники. По прибытии русского войска из кор-сунского похода в Киев Владимир Святославич крестил своих сыновей и некоторых вельмож.

Затем, после ниспровержения языческих идолов в Киеве, произошло обращение в христианство многих знатных людей столицы.

После этого последовали хождения по городу христианских миссионеров с целью уговорить людей принять новую веру. Часть киевского населения поддалась уговорам и крестилась, большинство жителей испытывали колебания, некоторые язычники не желали и слушать проповедей священнослужителей.

31 июля 990 г. в четверг князь Владимир обратился ко всему языческому населению Киева с требованием выйти на следующий день на берег Почайны для свершения обряда крещения. Он недвусмысленно заявил киевлянам-язычникам, что все отказавшиеся креститься будут рассматриваться им как его личные враги. Приказ князя был обращен не только к рядовым населенцам города, но и к части киевской знати, не желавшей расставаться с языческими верованиями.

1 августа 990 г., в пятницу, в торговый день недели, на реке Почайне состоялось массовое крещение основного населения Киева. Число крестившихся, судя по источнику, приведенному В. Н. Татищевым, было велико.

Тем не менее, несмотря на все проведенные мероприятия, некоторые киевляне крещения избежали. Закоренелые язычники покинули столицу и скрылись в пустынях и лесах в надежде, что там они не будут обнаружены княжеской администрацией.

Таким образом, уже крещение киевлян показало, с какими колоссальными трудностями предстоит столкнуться великому русскому князю при обращении в христианство населения страны. Как для большинства киевлян, так и для большинства жителей Руси поворот князя от язычества к христианству не был понятен. Практика показала, что заставить широкие народные массы креститься можно лишь под угрозой применения к ним репрессий.

Христианские проповеди миссионеров успех имели очень малый.

Крещение киевлян явилось началом массового обращения в христианство жителей городов и сел Руси.

Это, конечно, не означает, что крещение всего населения Руси произошло все в том же 990 году. Источники показывают, что процесс крещения жителей Руси растянулся на годы. Скорее всего даже Полянская земля не была охвачена крещением полностью в 990 г. К сожалению, в источниках не содержится сведений о том, как происходило обращение в христианство жителей киевской периферии. Уже в конце X в. в Полянской земле, по свидетельству археологии, трупосожжения исчезают и прочно устанавливается обычай хоронить покойников по христианскому обычаю в ямах с ориентацией головой на запад. Встречается, правда, и иная ориентация покойников — на юг, юго-восток и северо-восток. «Различная ориентировка погребенных,—пишет В. В. Седов, — беспорно, отражает разноэтнический характер курганного населения. Погребенные, обращенные головами к вос-стоку, в Полянском ареале могли принадлежать выходцам из среды тюркских кочевников и ославяненным верхне- днепровским балтам» (123). В некоторых источниках сообщается о поступлении к Владимиру на службу кочевников, принимавших при этом христианское вероучение. Так, в Никоновской летописи под 6499 (991) г. записано: «Того же лета прииде печенежский князь Кучюг, иже нарицаются измаилите, к Володимеру, в Киев, и прият веру греческую… и служаще Володимеру чистым сердцем, и много на поганых одоление показа…» (124)

В X—XII вв. над многими ямными погребениями еще сооружаются курганы (125), что будто бы свидетельствует о не полностью изжитом в Полянской земле языческом обряде погребения. Но, по-видимому, данное явление следует рассматривать как влияние древнего обычая на новый, как заимствование славянами-христианами одного из языческих элементов, не имевшего принципиального значения. И до сих пор обычай насыпать во время похорон могильный холмик над погребением бытует у христиан славянского происхождения, проживающих на территории СССР.

Другим чисто языческим обычаем, сохранившимся у полян на столетия, был обычай класть вместе с покойником некоторые принадлежавшие ему при жизни вещи. Однако, как отмечает В. В. Седов, только примерно треть Полянских курганов X-XII вв. содержала вещевые материалы, большинство же Полянских могил было безыи-вентарным (126).

Каковы же были важнейшие мероприятия, проводившиеся князем Владимиром н его феодально-христианским окружением для закрепления христианского вероучения в среде новообращенного населения?

По-видимому, главным из них было создание христианских храмов в городах и селах на местах бывших языческих капищ. В «Повести временных лет» сообщается, что Владимир Святославич после проведения массового крещения киевлян «… повеле рубити церкви и поставляти по местом, иде же стояху кумири. И постави церковь святаго Василья на холме, иде же стояше кумир Перун и прочий, иде же творяху потребы князь и людье. И нача ставити по градом церкви и попы, и люди на крещенье приводити по всем градом и селом» (127).

Князь и его приближенные понимали, что закрепление в сознании бывших язычников новой веры невозможно без христианских храмов, где священники могли бы вести ежедневную активную пропаганду христианства. И церкви на Руси в княжение Владимира, согласно различным источникам, строятся во многих местах. Причем, вероятно, это строительство велось высокими темпами. Титмар Мерзебургский отметил, что только в Киеве в 1018 г. насчитывалось более 400 христианских храмов (128). Эта цифра находит косвенное подтверждение в Никоновской летописи, в которой сообщается, что в Киеве во время пожара 1017 г. сгорело до 700 церквей (129). Получается, что в Киеве до пожара 1017 г. было церквей больше, чем в следующем году.

Эти цифры киевских церквей, приведенные независимыми друг от друга источниками, не должны нас удивлять. Уже в начале XI в. Киев являлся одним из крупнейших городских центров Европы, где проживало «необыкновенное множество» людей (130). В столице Руси имелось также большое количество княжеских и боярских дворцов, к которым обычно в средневековье примыкали домовые храмы. Кроме того, на каждой из киевских улиц, конечно, также размещалось по несколько церквей. Так что данные цифры не представляются невероятными.

Другим важным мероприятием Владимира Святославича было создание русских кадров священнослужителей. Нестор писал: «Послав, нача поимати у нарочитые чади дети, и даяти нача на ученье книжное. Матери же чад сих плакахуся по них, еще бо не бяху ся утвердили верою, но акы по мертвеци плакахся» (131).

Более распространенное известие о том же имеется в «Истории Российской» В. Н. Татищева: «Митрополит же Михаил советовал Владимиру устроить училища на утверждение веры и собрать дети в научение. И тако Владимир повелел брать детей знатных, средних и убогих, раздан по церквам свясченником со причетники в научение книжное. Матери же чад своих плакали о том вельми, аки по мертвых, зане не утвердилися в вере и не ведали пользы учения, что тем ум их просвещается и на всякое дело благоугодны творить, и искали безумнии дарами откупаться» (132).

В летописи отсутствует указание на совет митрополита Михаила. Из летописного текста получается, что князь Владимир до создания церковных школ дошел собственным разумом. Здесь мы сталкиваемся со стремлением создателей летописи возвысить русского князя за счет митрополита, присланного византийцами.

В «Повести временных лет» отсутствует материал о привлечении князем для книжного обучения средних и убогих. А ведь такое привлечение несомненно должно было иметь место. Владимир Святославич не мог не понимать, что священники — выходцы из народа скорее сумеют найти общий язык с ремесленниками и сельскими жителями, чем выходцы из знати.

Выброшено из «Повести временных лет» и свидетельство о даче взяток матерями, с тем чтобы их детей не заставляли учиться на священников. И этот шаг создателей летописи также понятен. Давать взятки могли только жены «нарочитых» мужей. Но эту категорию населения не следовало компрометировать в глазах читателей. Потому-то и известие о взятках не попало на страницы летописи.

И в данном случае текст Татищева оказывается более соответствующим действительности, чем летописный.

Чтобы устранить или хотя бы ослабить недовольство жителей Руси, вызванное насильственным крещением, Владимир старался всячески задобрить население. Он оказывает помощь нищим и больным, устраивает пышные празднества в городах, которые сопровождаются пиршествами и раздачей богатств из великокняжеской казны (133). Это в какой-то степени примиряло население Руси с верховным правителем и с его новой религиозной политикой.

Однако Владимир Святославич занимался не только «приручением» жителей Руси.

К этому же времени относится летописное сообщение об умножении разбоев в Киевском государстве (134). Словом «разбой» в древности обозначали не только вооруженное нападение «лихих людей» на мирных жителей с целью отнятия у них денег и имущества. Разбоем называли и любое выступление народных масс против сильных мира сего. Увеличение числа разбоев в период крещения насе-ленцев Руси кажется закономерным явлением. Не желавшие креститься люди бежали в леса и пустынные, не удобные для поселения места. Им, конечно, приходилось испытывать всевозможные лишения и трудности.

Убийство и ограбление христианских священнослужителей, а также людей, изменивших древним народным верованиям и принявшим крещение, в их глазах выглядели как нормальные действия, угодные древним языческим божествам.

Владимир вначале отказывался казнить разбойников (135), по-видимому, надеясь мягким обращением склонить их к христианству и к прекращению враждебных действий. Но епископы потребовали от князя применения к разбойникам самых жестоких мер. Заинтересованность духовенства в суровой расправе над разбойниками как раз и указывает на то, что оно страдало от разбойничьих нападений. Тогда князь Владимир изменил свою политику по отношению к этим людям: «…отверг виры, нача казнити разбойникы» (136).

Таким образом, киевский князь применял разнообразные меры для одоления оппозиции и утверждения курса своей новой религиозной политики.

——————

1 См.: Память и похвала Владимиру Иакова Мниха/ Кузьмин А. Г. Русские летописи как источник по истории древней Руси. С. 231.

2 См.: ПВЛ. Т. I. С. 55.

3 См.: ПВЛ. Т. I. С. 56.

4 Там же.

5 Мавродин В. В. Указ. соч. С. 309.

6 Мавродин В. В. Указ. соч. С. 317.

7 Боровский Я. Е. Мифологический мир древних киевлян. Киев, 1962. С. 45.

8 Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв. С. 395.

9 См.: Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. С. 354—437.

10 Никольский Н. М. История русской церкви. С. 22.

11 ПВЛ. Ч. I. С. 56.

12 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 58.

13 См. там же. С. 49-50, 54-55.

14 См. там же. С. 58.

15 Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 57.

16 ПВЛ. Ч. I. С. 58.

17 См. там же. С. 59.

18 В «Повести временных лет» под 6493 (985) г. просто сообщается о походе Владимира на болгар. В одних списках сочинения Иакова Мниха говорится, что Владимир ходил походом на «серебряныа болгары», в других речь идет о «сербянах болгарех», т. е. о сербах и болгарах. Второе прочтение более правильно, как это убедительно показал В. В. Мавродин (см.: Указ. соч. С. 302).

19 См.: Пашуто В. Г. Внешняя политика древней Руси. С. 73.

20 Память и похвала Владимиру Иакова Мниха/Кузьмин А. Г. Русские летописи как источник по истории древней Руси. С. 230.

21 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 59-75.

22 См., напр.: Шахматов А. А. Коргунская легенда о крещении Владимира. СПб., 1906. С. 75—103; Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XI вв. СПб., 1913. С. 25-26; Бахрушин С. В. К вопросу о крещении Руси/Историк-марксист. 1937, № 2. С. 48-50; Жданов Р. В. Крещение Руси и начальная летопись/Исторические записки. 1939. № 5. С. 11-14; и др.

23 См.: Мавродин В. В. Указ. соч. С. 319.

24 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 59-60.

25 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 313. 26 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 60.

27 Маркс К, Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 19. С. 313. гв ПВЛ. Ч. I. С. 60.

29 См.: Всемирная история. М., 1957. Т. I. С. 270-273.

30 См. там же. С. 269-270.

31 См.: Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. С. 61.

32 См.: История Болгарии. М., 1954. Т. I. С. 74; Каждан А. П., Литаврин Г. Г. Очерки истории Византии и южных славян. М., 1958. С. 153, 163-164.

33 См.: Приселков М. Д. Указ. соч. С. 15; Дринов М. Южные славяне и Византия в X в. М., 1976. С. 65—66.

34 См.: Приселков М. Д. Указ. соч. С. 16—17.

35 М. В. Левченко писал: «… отдача за Владимира замуж принцессы Анны означала, что гордые и высокомерные византийцы должны были признать русского князя равным себе» (Очерки по истории русско-византийских отношений. С. 354).

36 См.: Приселков М. Д. Указ. соч. С. 21, 36 и др.

37 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 74-75.

38 См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 131-161.

39 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 74-75.

40 Ломоносов М. В. Соч. М., Л., 1952. Т. VI. С. 264-265

41 См. там же. С. 587. Прим. 78.

42 См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1971. Т. III. С. 3l3

43 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 109.

44 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 75-83.

45 Васильевский В. Г. Труды. СПб., 1909. Т. II. Ч. I. С. 100-101.

46 Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. I. Ч. I. С. 122—123.

47 См.: Шахматов А. А. Корсунская легенда о крещении Владимира; его же. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. С. 131—161, 396; Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X—XI вв. С. 274 и др.; История русской литературы. М., Л., 1941. Т. I. С. 271; Лихачев Д. С. Комментарии/ПВЛ. Т. II. С. 335—337; Кузьмин А. Г. Русские летописи как источник по истории древней Руси. С. 125.

48 Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. I. Ч. I. С. 130.

49 Розен В. Р. Указ. соч. С. 214-215.

50 См. там же. С. 217.

51 См.: Л[ебединцев] П. Когда и где совершилось крещение киевлян при св. Владимире?/Киевская старина. 1887. Т. XIX, № 9. С. 176-178 и др.

52 Соболевский А. В каком году крестился св. Владимир?/ЖМНП. 1888. № 6. С. 399.

53 См. там же. С. 401.

54 См.: Завитневич В. О. О месте и времени крещения св. Владимира и о годе крещения киевлян/Труды Киевской духовной академии. Киев, 1888. № 1. С. 131; Левитский Н. Важнейшие источники для определения времени крещения Владимира и Руси и их данные. (По поводу мнения проф. Соболевского). СПб., 1890. С. 165; Шестаков С. П. Памятники христианского Херсонеса. М., 1908. Вып. III. С. 83; Мавродин В. В. Указ. соч. С. 329; его же. Древняя Русь. Происхождение русского народа и образование Киевского государства. Л., 1946. С. 237-238; Лихачев Д. С. Комментарий/ПВЛ. Т. П. С. 337; Пашуто В. Т. Внешняя политика древней Руси. С. 74.

55 См.: Шмурло Е. Ф. Когда и где крестился Владимир Святой?/ Записки Русского исторического общества в Праге. Прага, 1927. Т. I. С. 140.

56 См.: Линниченко И. Современное состояние вопроса об обстоятельствах крещения Руси/Труды Киевской духовной академии. 1886. № 12. С. 600; Левитский Я. Указ. соч. С. 175—176; Грушевсъкий М. С. Icтopiя Украiны — Руси. Львiв, 1904. Т. I. С. 442—443; Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С. 331; его же. Древняя Русь. С. 238; Лихачев Д. С. Указ. соч. С. 336—337; Левченко М. В, Очерки по истории русско-византийских отношений. С. 360; Таллис Д. Л. Из истории русско-византийских политических отношений IX—X вв./Византийский временник. 1958. Т. XIV. С. 109; Литаврин Г. Г. Византия и Русь в IX-X вв./История Византии. М., 1967. Т. II. С. 236; Пашуто В. Т. Указ. соч. С. 74. Автор считает, что Владимир Святославич взял Корсунь между 7 и 12 апреля 989 г. Полагаю, что данное заявление — просто описка.

57 См.: Завитневич В. Указ. соч. С. 148; Бертье-Делагард А. Как Владимир осаждал Корсунь/Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук. СПб., 1909. Т. XIV. Кн. I. С. 294-295; Шмурло Е. Ф. Указ. соч. С. 144.

58 Завитневич В. Указ. соч. С. 148; Бертъе-Делагард А. Указ, соч. С. 295; Шмурло Е. Ф. Указ. соч. С. 144.

59 См.: Левченко М. В. Указ. соч. С. 360.

60 См.: Рорре A. The Political Background to the Baptism of Rus’ // Dumbarton Oaks Papers. 1976. N. 30; Поппэ А. В. О причинах похода Владимира Святославича на Корсунь 988—989 гг./Вестник Московского университета. Сер. История. 1978. № 2. С. 45—58.

61 См.: Поппэ А. В. О причинах похода Владимира Святославича на Корсунь 988-989 гг. С. 50-58.

62 Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания.  М., 1977. С. 273.

63 См.: Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 273-274.

64 См.: Исаев С. И., Пушков Н. В. Полярные сияния. М., 1958. С. 33-35.

65 Цит. по: Розен В. Р. Указ. соч. С. 28—29.

66 Цит. по: Васильевский В. Г. Труды. Т. II. Ч. I. С. 83.

67 См.: Тазиев Г. Вулканы. М., 1963. С. 100; Избр. соч. А. П. Павлова. М., 1948. Т. I (Вулканы, землетрясения, моря, реки). С. 12; Резанов И. А. Великие катастрофы в истории земли. М., 1972. С. 57.

68 См.: Ратман А. Вулканы и их деятельность. М., 1964. Вклейка к с. 232.

69 См.: Васильевский В. Г. Труды. Т. II. Ч. I. С. 99.

70 История Льва Диакона Калойского… С. 108.

71 См.: Розен В. Р. Указ. соч. С. 26—27; Всеобщая история Степаноса Таронского… С. 179—180; Васильевский В. Г. Труды. Т. П. Ч. I. С. 82.

72 См.: Субботина Н. М. История кометы Галлея. СПб., 1910. С 130; Bcexcвяиский С. К. Физические характеристики комет. М., 1958. С. 92.

73 Розен В. Р. Указ. соч. С. 23-24 Третье Мухаррама 379 г. Хиджры соответствует 13 апреля 989 г. Этот день действительно был субботним. Следовательно, указанная Яхьей дата верна (см.: Прон-штейн А, И., Кияшко В. Я., Хронология. М., 1981. С. 179).

74 См., напр.: Линниченко И. Указ. соч. С. 596.

75 Цит. по: Васильевский В. Г. Труды. Т. И. Ч. I. С. 89.

76 См.: Розен В. Р. Указ. соч. С. 200-201.

77 См. извлечение из летописи Ибн ал-Макина: Васильевский В. Г. Труды. Т. И. Ч. I. С. 81.

78 См.: Розен В. Р. Указ. соч. С. VI.

79 Розен В. Р. Указ. соч. С. 24.

80 Там же. С. 199.

81 Михаил Пселл. Хронография. С. 10.

82 Извлечение из летописи И. Зонары и И. Скилицы см.: Голубин-ский Е. Е. История русской церкви Т. I. Ч. I. С. 52-54; Васильевский В. Г. Труды. Т. П. Ч. I. С. 93.

83 См., напр.: Васильевский В. Г. Труды. Т. II. Ч. I. С. 64, 90; Линниченко И. Указ. соч. С. 597.

84 См.: Васильевский В. Г. Труды. Т. II. Ч. I. С. 67.

85 См.: Всеобщая история Степаноса Таронского… С. 200.

86 Рапов О. М., Ткаченко Н. Г. Русские известия Титмара Мерзе-бургского/Вестник Московского университета. Сер. История. 1980. № 3. С. 62.

87 См.: напр.: Линниченко И. Указ. соч. С. 595—596.

88 Интересная запись имеется в «Истории Российской» В. Н. Татищева: «Владимир положил намерение идти на Корсунь и тамо просить у царя в жены себе сестру их» (т. II. С. 60). Татищев прямо отмечает, что причиной (или одной из причин?) Корсунского похода Владимира было получить принцессу Анну, сестру Василия II и Константина VIII, себе в жены. К сожалению, остается неизвестным, откуда историк почерпнул это свидетельство.

89 См.: Шахматов А. А. Корсунская легенда… С. 58; Бертье-Делагард А. Указ. соч. С. 243—248.

90 См.: Бертье-Делагард А. Указ. соч. С. 248.

91 См. текст жития: Шахматов А. А. Корсунская легенда… С. 110-116.

92 См.: ПСРЛ. М., Л., 1965. Т. XV. С. 113; М., Л., 1949. Т. XXV. С. 365; М., Л., 1959. Т. XXVI. С. 31; М., Л., 1962. Т. XXVII. С. 215; М., Л, 1963. Т. XXVIII. С. 18; Л., 1977. Т. XXXIII. С. 29; Устюжский летописный свод. М., Л., 1950. С. 35.

93 Цит. по: Кузьмин А. Г. Русские летописи как источник по истории древней Руси. С. 231.

94 См.:ПВЛ. Ч. I. С. 89-93.

95 См.: Успенский сборник XII-XIII вв. М., 1971. С. 47, 49, 53.

96 См.: Каменцева Е. И. Русская хронология. М., 1960. С. 44, 46.

97 См.: Карышковский П. О. О хронологии русско-византийской войны при Святославе/Византийский временник. М., 1952. Т. V. С. 138.

98 Степанов Н. В. Календарно-хронологические факторы Ипатьевской летописи до XIII в./Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук. Пг., 1915. Т. XX. Кн. 2. С. 7—8.

99 ПВЛ. Ч. I. С. 53.

100 См. там же. С. 84-85.

101 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 55.

102 См.: Л. 1-е августа. Историческая заметка о крещении Руси/ Московские епархиальные ведомости. 1871. № 30; Л. 1-е августа. Историческая заметка о дне крещения Руси/Московские епархиальные ведомости. 1872. № 12; Л. Исторические сведения о дне 1 августа/ Литовские епархиальные ведомости. 1872. № 12.

103 Литовские епархиальные ведомости. 1872. № 12. С. 455.

104 Там же. С. 456.

105 См. там же. С. 457.

106 См.: Шахматов А. А. Корсунская легенда… С. 116.

107 ПВЛ. Ч. I. С. 85.

108 Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси. М., 1987. С. 267.

109 Исследование проведено Б. А. Рыбаковым.

110 ПВЛ. Ч. I. С. 126.111 Тамже. С. 77.

112 См. там же. С. 77.

113 ПВЛ. Ч. I. С. 77.

114 ПВЛ. Ч. I. С. 80.

115 Там же.

116 См.: Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 62.

117 См. там же. С. 234. Прим. 189.

118 Согласно «Повести временных лет», в крещении киевлян приняли участие попы, приехавшие в Херсонес вместе с царевной Анной и оставшиеся в распоряжении Владимира после свершения обряда бракосочетания его с Анной, а также захваченные в Херсонесе христианские священнослужители (см.: ПВЛ. 4. I. С. 80—81).

119 В синопсисе говорится, что во время крещения киевлян священники и дьяконы «стояху при брезе на досках» (Киевский синопсис или краткое собрание от различных летописцев. Киев, 1823. С. 50). Эта деталь выглядит правдоподобной. Вероятно, текст следует понимать так: попы и дьяконы стояли на досчатых плотах, плавающих возле берега реки, так как священнослужителям по православному обычаю нужно во время свершения обряда крещения окунать принимающих христианство с головой в воду. С плотов это делать было удобно, а с берега невозможно.

120 ПВЛ. Т. I. С. 80-81.

121 Здесь говорится, что крестители стояли на берегу, и это на первый взгляд противоречит данным синопсиса. Однако вполне вероятно, что священники и дьяконы стояли не на плотах, а на досчатых помостах, прикрепленных к берегу и нависавших над водой, к которым швартовались лодки. Но так как эти помосты, по существу, являлись составной частью почайнинской набережной, то автор сказания мог позволить себе утверждать, что духовенство крестило киевлян, стоя на берегу.

122 Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 63.

123 Седов В. В. Восточные славяне в VI-XIII в. М., 1982. С. 110. см. также С. 202.

124 ПСРЛ. М., 1965. Т. IX С. 64.

125 См.: Седов В. В. Указ. соч. С. 110.

126 См. там же.

127 ПВЛ. Ч. I. С. 81.

128 См.: Рапов О. М., Ткаченко Н. Г. Русские известия Титмара Мерзебургского/Вестник Московского университета. Сер. История. 1980. № 3. С. 66.

129 См.: ПСРЛ. Т. IX. С. 75.

130 См.: Рапов О, М., Ткаченко Н. Г. Русские известия Титмара Мерзебургского/Вестник Московского университета. Сер. История. 1980. № 3. С. 66.

131 ПВЛ. Ч. I. С. 81.

132 Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 63.

133 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 85-86.

134 См. там же. С. 86.

135 См.: ПВЛ. Ч. I. С. 86; ПСРЛ. Т. IX. С. 67.

136 ПВЛ. Ч. I. С. 87.

Из кн. «Русская Церковь в IX — первой трети XII  в. Принятие христианства», — Москва, 1988
portal-credo.ru
М.Рапов.

***

Крещение князя Владимира Святославича

Крещение князя Владимира — главное, поворотное событие не только в его личной жизни, но и в жизни всего Русского государства, во всей истории восточных славян. Однако о самом крещении киевского князя мы знаем очень мало. Византийские историки того времени — и это кажется невероятным! — ни единым словом не упоминают о нем, хотя очевидно, что для судеб их Империи крещение Руси явилось событием первостепенной важности. Русские же источники содержат крайне противоречивые сведения, которые к тому же по-разному интерпретируются современными исследователями.

В этой и следующей главах мы будем говорить главным образом о внешних, политических, обстоятельствах крещения князя Владимира. Как и раньше, нам придется обращаться непосредственно к письменным источникам, занимаясь подчас скучным, но совершенно необходимым их источниковедческим истолкованием. К сожалению, главы, посвященные важнейшему событию в жизни героя нашей книги, получаются наиболее сложными, даже запутанными. Но это не только вина автора. Переломные моменты истории всегда требуют наиболее тщательного изучения, сопоставления и разбора всех возможных точек зрения — тем более потому, что исследователю приходится преодолевать различные исторические и историографические мифы, неизбежно вырастающие вокруг самих этих событий.

Нам неизвестно точно ни когда крестился князь Владимир, ни где именно это произошло, ни каковы были обстоятельства приобщения князя к христианской вере. История Крещения Руси, увы, до сих пор не написана, и это заставляет нас предпринимать самостоятельное исследование, может быть, перегружая книгу разного рода гипотезами, предположениями, разбором чужих мнений и необходимым обоснованием собственного.

Цепь событий, связанных с обращением князя Владимира в христианство, растянулась на несколько лет — по меньшей мере с 986 по 989 год. Мы поделили события этого временного промежутка между двумя главами книги, но не столько хронологически, сколько по смыслу и месту действия. Как известно, среди историков и писателей, пишущих на исторические темы, начиная еще с XI века и по сей день, в ходу две основные версии крещения киевского князя. Одна из них связана с Киевом (или, шире, с Поднепровьем), другая — с древней Корсунью, греческим Херсонесом в Крыму. Киев и Корсунь — две точки на карте, разделенные без малого тысячью километров пути, — и привлекут наше пристальное внимание. Но события, о которых пойдет речь, будут разворачиваться на гораздо большем пространстве, включающем в себя прежде всего территорию Византийской империи и сопредельных с нею стран.

Итак, обратимся к источникам. Наиболее обстоятельный рассказ о крещении князя Владимира читается в «Повести временных лет». Этот рассказ давно уже стал хрестоматийным и широко известен. Тем не менее прочитаем его еще раз.

Согласно летописи, после проповедников из болгар, немцев и иудеев в том же 6494 (986) году в Киеве появился и греческий философ. Как мы помним, грек крайне неприязненно отозвался о вере магометан («Их же вера оскверняет небо и землю, прокляты они более всех людей»). После этого пришел черед латинянам. «Сказал же философ: «Слышали мы о том, что приходили к вам из Рима научить вере своей. Их же вера по сравнению с нашей мало в чем развращена: служат на опресноках, то есть на облатках, о которых Бог не оставлял заповедь. Но повелел на хлебе служить и заповедь дал апостолам, приняв хлеб: «Се есть тело мое, преломленное за вас». Так же и чашу приняв, сказал: «Се есть кровь моя Нового завета». Те же, кто не творит этого, неправильно веруют».

Историки давно обратили внимание на известную снисходительность греческого философа. В вину латинянам он поставил всего одно прегрешение, правда, довольно существенное: использование в таинстве причащения пресного, а не заквашенного хлеба. Спор об опресноках ведет ко времени не ранее XI века: именно тогда этому стали придавать особое значение, тем более что православные апологеты видели в использовании опресноков уклонение католиков в иудейство. Но удивительно, что о других, не менее серьезных отклонениях от православия (в том числе и о добавлении «филиокве» в православный символ веры) греческий философ как будто не знает.

Наибольшее же внимание философ уделил критике иудейского вероучения. Узнав от Владимира о приходе к нему иудеев, говоривших, будто «немцы и греки в того веруют, кого мы распяли», философ произнес следующее:

«Воистину веруем в Того. Это еще пророки их прорицали, что Бог родится; а другие, что распят будет и погребен, а на третий день воскреснет и взойдет на небеса. Они же одних пророков избивали, а других истязали. Когда же сбылись пророчества их, сошел Он на землю и распятие принял, и воскрес, и взошел на небеса. И ожидал от тех покаяния 46 лет, но не покаялись. И тогда послал на них римлян, и разграбили они их города, а самих рассеяли по странам, где и пребывают в рабстве».

«Спросил же Владимир: «Для чего сошел Бог на землю и страсть такую принял?» Отвечал же философ на это: «Если хочешь послушать, скажу тебе с самого начала, чего ради сошел Бог на землю». Владимир же отвечал ему: «Послушаю с радостью». И начал философ говорить так…»

Этими словами в летопись вводится знаменитая «Речь Философа» — краткое, но яркое изложение библейской истории, Ветхого и Нового заветов. «Речь Философа» дошла до нас не только в составе летописи, но и в отдельных списках, под заголовком «Слово из Палеи, выведено на жиды», или «Слово о бытии всего мира». И в самом деле, перед нами прежде всего антииудейское полемическое сочинение — именно через отрицание иудейского неприятия Христа обосновывается в нем истинность христианского вероучения. При этом «Речь» насыщена не только библейскими, но и апокрифическими подробностями, заимствованными из многочисленных ветхозаветных апокрифов, во множестве бытовавших в древнееврейской, греческой, славянской и других средневековых литературах. Показателен подбор ветхозаветных пророчеств, приведенных автором «Речи», — это, во-первых, обычные пророчества о воплощении Христа, его сошествии на землю, распятии и воскресении; и, во-вторых, пророчества относительно отвержения и рассеяния иудеев и призвания на их место новых народов. Впоследствии идеи «Речи Философа» будут восприняты русскими книжниками для обоснования исторической миссии Руси — «последней» из «новых» народов, призванных Богом.

«Сбылись ли все эти пророчества? Или еще только должны сбыться?» — задается вопросом Владимир. Философ продолжает кратким пересказом Нового завета — начиная с воплощения Иисуса Христа и кончая сошествием Святого Духа на апостолов и апостольской проповедью.

Далее рассказ «Речи Философа» прерывается вероятной вставкой. Во всяком случае, вопрос Владимира: «Что ради от жены [Христос] родился, и на древе распят, и водою крестился?» — не мотивирован. Зато подобные вопросы-загадки очень распространены в апокрифической литературе: ветхозаветная история оказывается в них лишь прообразом и иносказанием последующей новозаветной. «Потому, — разгадывает загадки Владимира философ, — что сперва род человеческий через женщину согрешил… — через женщину изгнан был Адам из рая, через женщину же Бог воплотился… а на древе был распят, потому что от древа Адам вкусил… а водою обновился, потому что при Ное навел Бог потоп на землю…»

Но это лишь отступление от логически выстроенного повествования. Философ возвращается к прежнему изложению христианской истории:

«Когда апостолы учили по всему миру веровать Богу, учение их и мы, греки, приняли, и весь мир верует в учение их. Установил Бог и единый день, в который хочет, сойдя с небес, судить живых и мертвых и воздаст каждому по делам его: праведным — Царство небесное и красоту неизреченную, веселие без конца и чтобы не умирать им во веки; грешникам — мучение огненное, и червь неусыпающий, и мучение без конца. Эти мучения ожидают тех, кто не верует в Бога нашего Иисуса Христа; будут в огне мучиться те, кто не крестится».

Произнеся это, философ показал Владимиру «запону» (то есть завесу, полотнище) с изображением Страшного суда: справа были нарисованы праведники, идущие с веселием в рай, слева — грешники, идущие на мучения. «Владимир же, вздохнув, сказал: «Добро тем, кто справа, горе же тем, кто слева». И сказал философ на это: «Если хочешь справа с праведниками стоять, то крестись!»»

Историки прошлого и настоящего по-разному отнеслись к «Речи Философа». Когда-то ее считали подлинным греческим сочинением, записью речи греческого проповедника, действительно обращавшегося к князю Владимиру, позже — сочинением самого летописца. В настоящее время, кажется, можно признать доказанным, что «Речь Философа» написана не на Руси и искусственно внесена в летописный текст. Достаточно сказать, что в «Речи» использована иная система летосчисления, чем та, что применяется в летописи: рождение Христа отнесено здесь к 5500 году от сотворения мира (в летописи, в соответствии с константинопольской эрой, — к 5508 году). Исследование языка этого памятника показывает, что он восходит к какому-то греческому антииудейскому полемическому сочинению, переведенному на славянский язык в Моравии или Чехии, а затем отредактированному в Восточной Болгарии, откуда он и проник на Русь. Заметим, что область бытования «Речи» (включая Русь) совпадает с областью распространения кирилло-мефодиевских традиций. Подбор пророчеств относительно исторических судеб евреев и прихода «новых народов», призванных Богом, сближает «Речь Философа» с выдающимся памятником славянской литературы — Житием Константина (Кирилла) Философа, первоучителя славян, в котором подробно рассказывается о «прении» Константина с хазарскими иудеями.

Искусственность включения «Речи Философа» в летопись вовсе не означает, что весь рассказ о проповеди грека является простой выдумкой летописца. Составитель летописного сказания, вероятно, воспользовался готовым славянским сочинением, вложил его в уста греческого проповедника. То, что для этой цели был выбран памятник кирилло-мефодиевского происхождения, показательно: лишний раз это обстоятельство напоминает нам о той громадной роли, которую сыграло наследие великих славянских учителей в приобщении древней Руси к христианству.

Но на Владимира увещевания проповедника подействовали лишь отчасти. Блестящая проповедь грека не привела к ощутимым результатам, и это кажется странным. Вместо ожидаемого согласия принять крещение (иначе зачем было вставлять «Речь Философа» в летопись?) из уст Владимира следует более чем осторожный ответ: князь «положи на сердце своем» все сказанное ему, но отвечал: «Пожду еще мало», «хотя испытати о всех верах». С «честью великой» и «дарами многими» философ был отпущен домой. Но ведь «испытание» «о всех верах» уже было проведено! Проповедники из магометан, евреев и латинян уже побывали при дворе князя.

Как видим, Владимир с величайшей осторожностью отнесся к прямым попыткам склонить его к принятию христианства; возможно, подобная тактика выжидания отражает действительные его колебания в выборе веры, а не является лишь литературным приемом, необходимым летописцу для согласования своего рассказа с последующим изложением.

Тем не менее «испытание вер», согласно летописи, действительно продолжилось на следующий год. Под 6495 (987) годом летописец сообщает: «Созвал Владимир бояр своих и старцев градских и сказал им: «Приходили ко мне болгары, говоря: «Прими закон наш». Затем приходили немцы и хвалили свой закон. За ними пришли евреи. После же всех пришли греки, браня все законы, а свой восхваляя, и многое говорили, рассказывая от начала мира, о бытии всего мира. Мудро говорили они, и чудно слышать их, и каждому любо их послушать. Рассказывают они и о другом свете: если кто, говорят, перейдет в нашу веру, то, умерев, снова воскреснет, и не умереть ему вовеки. Если же в ином законе будет, то гореть ему на том свете в огне. Что вы присоветуете, что ответите?»

И сказали бояре и старцы: «Знай, княже, что своего никто не бранит, но всяк хвалит. Если хочешь разузнать лучше, то вот есть у тебя мужи, пошли их, пусть испытают, у кого какая служба и кто как служит Богу». И понравилась речь их князю и всем людям…»

Далее, как мы уже знаем, были избраны десять мужей, «добрых и смысленных», которые отправились сначала «в Болгары», а затем к немцам. Ни там, ни там церковная служба посланникам не понравилась. Из «Немец» мужи Владимира пришли в Царьград, где предстали перед «царем».

Надо сказать, что с 976 года (год смерти Иоанна Цимисхия) в Византии правили два императора. Неточное название «царь» как будто обнаруживает фольклорный источник летописного сказания. В дальнейшем же, в соответствии с исторической действительностью, в летописном рассказе появляются уже два «царя» — Василий и Константин. Такое несогласование с несомненностью обнаруживает составной характер летописного рассказа — по-видимому, наряду с фольклорным в нем использован и иной источник, сообщавший о действительных и вполне официальных переговорах между Византией и Русью. Упоминание одного «царя» позволяет сблизить летописное сказание, вернее, один из его источников, с летописным же рассказом об избавлении Владимира от варягов, который читается в «Повести временных лет» под 980 годом.

Когда посланцы Владимира явились к царю, продолжает летописец, «царь спросил их, с какой целью они пришли. Они же поведали ему обо всем. Услышав их рассказ, царь обрадовался и воздал им великую честь. На следующий же день, наутро, послал к патриарху, говоря ему: «Пришла Русь разузнать о вере нашей. Приготовь церковь и клир, а сам облачись в святительские ризы, чтобы видели они славу Бога нашего». Выслушав это, патриарх повелел созвать клир, сотворил по обычаю праздничную службу; и кадила возожгли, и устроили пение и хоры. И пошел с ними в церковь, и поставил их на открытом месте, показав им церковную красоту, пение и службу архиерейскую, предстояние диаконов и рассказав им о служении Богу своему. Они же изумились, удивляясь, и хвалили службу их. И призвали их цари, Василий и Константин, и сказали им: «Идите в землю вашу». И отпустили их с дарами великими и честью. И вернулись они в землю свою».

Посланцев Владимира изумила и восхитила красота и торжественность церковной службы, великолепие убранства храма, богатство святительских облачений. Люди своего времени, они нерасчлененно воспринимали окружающий их мир — прекрасное, несомненно, являлось для них в той же степени истинным. Но не будем забывать и того, в каком храме они побывали! Даже и сегодня Константинопольская София, превращенная некогда в мечеть, многократно разоренная и оскверненная, способна потрясти воображение человека, заставить его забыть о сиюминутном, открыть для него как бы иной мир, соединяющий небесное и земное. Что же говорить о тех временах, когда храм этот был в полном своем величии и великолепии!

Вернувшись в Киев, мужи предстали перед Владимиром и его людьми. «И созвал князь Владимир бояр своих и старцев, и сказал им: «Вот, пришли посланные нами мужи, послушаем же их». И обратился к послам: «Говорите перед дружиной!» Они же сказали: «Ходили к болгарам, смотрели, как они молятся в храме… Не добр закон их. И пришли мы к немцам, и видели в храмах их разные службы, а красоты никакой не видели. И пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они Богу своему, и не знали — на небе или на земле мы, ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех странах. Не можем забыть красоты той, ибо каждый, если вкусит сладости, не возьмет потом горького. Так и мы — не можем уже оставаться прежними».

Так, по признаку красоты, избирала для себя Русь христианскую веру.

Отметим исключительно важную подробность летописного рассказа. Владимир не сам совершает выбор, но с совета и согласия своей дружины («бояр») и всей «земли» («старцев градских»). И те, и другие — обычные соучастники всех его начинаний. Две ветви власти — и это уже становится обычным для князя Владимира — сближаются и даже переплетаются между собой.

Совет и одобрение — это еще и ответственность за принятое решение. Надо полагать, что летописные «старцы» представляли в первую очередь Киев, а также ближние «княжеские» (то есть построенные, заселенные князем или принадлежащие князю) города. Выбор Владимира с самого начала стал не его личным, но общегосударственным делом.

Решение, однако, оказалось еще далеко не принятым, хотя бояре и «старцы» одобрили выбор послов. «Если бы плох был закон греческий, то не приняла бы его баба твоя Ольга, которая была мудрейшей из всех людей», — сказали они, обращаясь к князю. Владимир, очевидно, согласился. Однако крещения вновь не последовало. Владимир задается вопросом, вызывающим законное недоумение у современного исследователя. «Где крещение примем?» — спрашивает он бояр и старцев. «Где тебе любо», — отвечают те ничего не значащей фразой, подводящей читателя к продолжению летописного повествования.

Рассказ продолжается уже под следующим годом. Причем действие переносится из Киева на юг, в Крым, в принадлежавший грекам город Корсунь (Херсонес, на территории нынешнего Севастополя).

«Минуло лето, в лето 6496 (988) пошел Владимир с войском на Корсунь, город греческий…» Летописец никак не объясняет причины корсунского похода, который оказывается вырванным из реальной исторической обстановки того времени. Но именно в Корсуни и вследствие именно этого похода, как сообщает летопись, князь Владимир наконец принимает крещение. По этой причине весь летописный рассказ получил в историографии название «Корсунского сказания» или «Корсунской легенды». Крещению Владимира предшествуют совершенно новые драматические события, причем все, что происходило раньше, как будто забыто; приобщение князя к христианству начинается заново.

Согласно летописи, Владимир долго осаждает Корсунь, однако не может взять город до тех пор, пока один из защитников города, некий Анастас (впоследствии приближенный князя Владимира и управитель киевской Десятинной церкви), не приходит ему на помощь и не подает совет перекопать трубы, по которым в осажденный город поступает вода. «Услышав об этом, — продолжает летописец, — Владимир посмотрел на небо и сказал: «Если сбудется это — крещусь!»».

Корсунь действительно пала, но Владимир забывает о своем намерении креститься. Теперь он посылает в Константинополь, к царям Василию и Константину, с требованием выдать за него замуж их сестру, царевну Анну. «Если не отдадите ее за меня, — угрожает он императорам, — то и вашему городу сделаю то же, что и этому» (то есть Корсуни). Ответ императоров гласил: «Не подобает христианам отдавать за язычников. Если крестишься, то и ее в жены получишь, и царство небесное обретешь, и с нами единоверцем будешь. Если же не сделаешь этого, не отдадим сестру за тебя».

Владимир наконец вспоминает о своем прежнем намерении принять христианство. «Скажите царям так, — сообщает он посланникам императоров. — Я крещусь, ибо прежде испытал закон ваш, и люба мне вера ваша и богослужение, о котором поведали мне посланные нами мужи». Однако Владимир ставит условие: он примет крещение лишь после того, как в Корсуни появится греческая принцесса.

Императорам с большим трудом удается уговорить Анну принять предложение русского князя. Царевна прибывает в Корсунь, где ее торжественно встречают жители. Однако крещению Владимира предшествует еще один эпизод, содержащий новый агиографический мотив. Князя внезапно поражает тяжелый недуг, болезнь глаз. Царевна Анна посылает к князю, призывая его скорее креститься: только в этом случае он сумеет избавиться от болезни. Владимир наконец повелевает крестить себя. После этого корсунский епископ и священники, прибывшие в Корсунь вместе с Анной, предварительно совершив обряд оглашения, крестят князя. «И когда возложил епископ руку на него, тотчас прозрел Владимир».

Так рассказывает о крещении князя Владимира «Повесть временных лет». Мы уже имели возможность заметить, что этот рассказ носит сложный и, очевидно, составной характер. Крупнейший исследователь русского летописания Алексей Александрович Шахматов, посвятивший разбору летописного сказания отдельную книгу, предположил, что в нем соединены различные и к тому же противоречивые источники, которые составителю летописи пришлось согласовывать между собой. По мнению А. А. Шахматова, использование в дошедшем до нас рассказе нескольких агиографических тем (обращение вследствие проповеди, обращение вследствие испытания вер, обращение вследствие чудесного избавления от недуга) указывает на искусственность рассказа в целом: каждая из указанных агиографических версий, очевидно, ведет к самостоятельному рассказу об обращении князя в христианскую веру. Так, по мнению исследователя, проповедь философа в соответствии с законами жанра должна была заканчиваться рассказом о крещении князя Владимира, однако в результате переделки под пером редактора-составителя этот рассказ превратился в начальную часть большого летописного сказания. Шахматов выявил и ряд связок внутри летописного повествования, служащих для согласования противоположных версий. Такими связками он признавал фразы Владимира: «Пожду еще мало» (переход к рассказу об испытании вер); «Где крещение примем?» (переход непосредственно к «Кopсунской легенде»).

Возможно, выводы Шахматова несколько прямолинейны. Противоречия в источниках (по крайней мере отчасти) могут отражать и действительные колебания Владимира в отношении к христианству, и даже в какой-то степени особенности византийской богослужебной практики (см. об этом ниже). Но и пренебречь выводами ученого-источниковеда нельзя. Составленное спустя значительное время после смерти Владимира (в середине или второй половине XI века) летописное сказание, по-видимому, вобрало в себя различные источники — как письменные (предшествующая летописная «повесть» о крещении Владимира, «Речь Философа» и др.), так и устные (воспоминания о корсунском походе, местные корсунские предания о пребывании в городе Владимира и Анны и т. д.). Как мне кажется, в летописном повествовании различаются по крайней мере два разновременных и разнохарактерных пласта — один из них связан с переговорами князя Владимира с посланниками византийских императоров в Киеве, другой — с событиями в Корсуни. Их переплетение и дало современный вид сказанию о крещении князя Владимира.

Отметим еще одно важное обстоятельство. «Корсунское сказание» (со всеми указанными особенностями) сохранилось не только в составе летописи, но и в виде особого сочинения, встречающегося в рукописях, — «Слова о том, како крестися Владимир, возмя Корсунь» («Слово о крещении Владимира»). Этот памятник изучен слабо; достаточно сказать, что он опубликован всего по одному (и, кажется, не лучшему) списку. Его взаимоотношения с летописью не вполне выяснены. Как представляется, «Слово…» действительно восходит к летописи, но отражает более ранний летописный текст, нежели дошедший до нас в составе «Повести временных лет»: так, в «Слове…» отсутствует ряд очевидных позднейших вставок, отразивших работу редактора-летописца 70-80-х годов XI века. Используя летопись при реконструкции событий конца 80-х годов X века, следует различать первоначальный текст «Корсунского сказания» и позднейшие редакторские добавления.

Летописная (корсунская) версия крещения князя Владимира была принята всеми позднейшими русскими источниками — летописями, различными редакциями Жития князя Владимира. Но в древности (в XI — начале XII века) эта версия была далеко не единственной.

Уже в XI веке в Киеве действительно спорили о месте и обстоятельствах крещения князя Владимира. Подробно пересказав «корсунскую легенду», летописец с явным неодобрением замечает: «Несведущие же говорят, будто крестился Владимир в Киеве, иные же говорят — в Василеве, а другие иначе скажут».
Это замечание многого стоит! Оказывается, в те времена, когда обрабатывалось летописное сказание (вероятно, 70-80-е годы XI века), существовали по крайней мере четыре различные версии этого события — «корсунская», «киевская», «василевская» и какая-то другая (или другие!). «Корсунская» версия закреплена авторитетом «Повести временных лет». Однако до нас дошел не менее древний памятник, совершенно по-другому излагающий историю обращения Владимира в христианство. Это уже известная нам «Память и похвала князю Владимиру» Иакова мниха, включающая в свой состав так называемое «древнейшее житие» князя Владимира. Согласно показаниям этого источника, крещение князя произошло, во всяком случае, до взятия им Корсуни (Корсунь пала на «третье лето» после крещения) — то есть версия «Памяти и похвалы» резко противоречит «корсунской» версии «Повести временных лет».

«Память и похвала» содержит хронологические расчеты, которые позволяют определить дату крещения князя Владимира, какой она представлялась древнему автору. Эта дата также отличается от летописной: согласно Иакову мниху, князь крестился «на десятое лето» после убийства своего брата Ярополка; после крещения Владимир прожил 28 лет. Обе указанные даты при пересчете дают 6495 (март 987-го — февраль 988-го) год. Напомню, что летопись датирует крещение князя 6496 годом (март 988-го — февраль 989-го); под 6495-м же помещается рассказ об «испытании вер».

Расчеты «Памяти и похвалы» не стоят особняком в древнерусской историографии. Они находят подтверждение в целом ряде древнейших памятников. Так, жизни князя по крещении называют анонимное «Сказание о святых мучениках Борисе и Глебе» (в своей основе вторая половина XI века), отдельные списки «Слова о том, како крестися Владимир, возмя Корсунь», а также Особая (распространенная) редакция Проложного жития князя Владимира. Наконец, дата 6495 год как год крещения Владимира прямо названа в ряде списков «Чтения о святых мучениках Борисе и Глебе», принадлежащего перу знаменитого Нестора, крупнейшего писателя и историографа конца XI — начала XII века (в большинстве списков этого сочинения стоит явно неисправная дата — 6490 (982?) или даже 6400 год). Мы уже отмечали, что хронологическая сетка «Памяти и похвалы» (не те абсолютные даты, которые имеются в ней, а именно расчет событий по годам жизни князя) в целом совпадает с хронологическими расчетами, отразившимися в ряде статей «Повести временных лет» — в так называемом «перечне княжений» русских князей, помещенном в летописи под 6360 (852?) годом, и в расчете лет жизни князя Ярослава Владимировича. Но именно эти хронологические расчеты принадлежат к более раннему летописному слою, нежели сохранившаяся погодная летописная сетка. Все это придает показаниям «Памяти и похвалы» исключительную источниковедческую ценность.

Помимо летописи и «Памяти…», до нас дошли и другие русские сочинения XI — начала XII века, в которых рассказывается о крещении князя Владимира Святославича. Это выдающиеся произведения древнерусской литературы — «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона (40-е годы XI века) и уже упомянутое «Чтение о святых Борисе и Глебе» диакона Нестора. Оба автора не знали (или не принимали?) «корсунской» версии. Крещение Владимира представлялось им вполне самостоятельным шагом, не вызванным никакими внешними обстоятельствами. Креститель Руси прославлялся как «равный апостолам», превзошедший иных «царей», лишь «благомыслием» и «остроумием» своим постигший истинного Творца.

«Как уверовал ты? Как воспламенился любовью ко Христу?.. — восклицает митрополит Иларион. — Как приобщился любви Его? Не видел ты апостола, пришедшего в землю твою… Не видел ты, как именем Иисуса Христа бесы изгоняются, болящие исцеляются, немые говорят, жар в холод претворяется, мертвые восстают. Не видев всего этого, как же уверовал?»

Принимая «корсунскую» версию в ее летописном изложении, едва ли можно было восторгаться тем, что Владимир уверовал, не видя «исцеления болящих», — ведь по летописи, напротив, он и был одним из исцеленных именем Христа.

Так «внекорсунская» версия получает не меньшую (а пожалуй, и большую) поддержку в источниках, чем «корсунская».

Столь явная разноголосица мнений относительно важнейшего для судеб Руси события не может не вызвать замешательства и недоумения историка. Но, как известно, «большое видится на расстоянии». Выдающееся событие в истории воспринимается таковым лишь спустя определенное время — вот тогда-то и разгорается борьба за ту или иную его трактовку, за политическое наследство великого человека или великой идеи. Вероятно, особые версии крещения князя Владимира (и, как мы увидим, Крещения Руси в целом) отражали различия между теми или иными христианскими общинами в самом Киеве и вокруг него, являлись следствием неоднородности начального русского христианства.

Мы уже говорили о том, что Крещение Руси — поворотное событие не только во внутриполитической жизни Киевского государства, но и в его внешней политике. Выбор веры — всегда еще и выбор союзника и противника на бесконечно долгую историческую перспективу. Поворачиваясь к христианству, Русь поворачивалась ко всему христианскому сообществу, и прежде всего к Византийской империи. Поэтому мы не сможем понять и оценить исторический выбор князя Владимира и те конкретно-исторические обстоятельства, в которых он был совершен, без самого подробного анализа русско-византийских отношений середины — второй половины 80-х годов X века.

Русские источники очень скудно освещают внешнеполитическую сторону Крещения Руси, сосредоточиваясь лишь на одном эпизоде — женитьбе князя Владимира на царевне Анне. К счастью, в нашем распоряжении имеются иностранные источники — византийские, арабские, армянские, латинские. В некоторых из них содержатся сведения и о крещении князя Владимира; краткие, но оттого не менее ценные, именно они дают нам возможность более или менее ясно представить себе суть происходивших событий.

Однако прежде чем переходить к внешнеполитическим обстоятельствам крещения Владимира, нам придется сделать еще одно отступление и выяснить, что же происходило в Византийской империи в 80-е годы X века, а именно после смерти императора-узурпатора Иоанна Цимисхия, случившейся 11 января 976 года.

Смерть поразила Цимисхия внезапно, в тот момент, когда он, казалось, находился на гребне славы. В Константинополе тотчас распространились слухи, будто императора отравили; шепотом называли и имя убийцы — всесильного паракимомена (то есть верховного спальничего, начальника службы личных покоев императора) евнуха Василия. Это был не простой человек. Незаконнорожденный сын императора Романа I Лакапина, он приходился двоюродным дедом императорам-соправителям Василию II и Константину VIII. Его оскопили еще в детстве, дабы он, рожденный вне брака, не мог претендовать на императорский престол. И при императоре Никифоре, и при Цимисхии Василий обладал огромной властью: к нему лично сходились все нити управления дворцом, а значит, во многом и государством. После смерти Цимисхия правителями Ромейской державы были объявлены сыновья Романа II Василий и Константин. Они и раньше считались императорами — соправителями сначала Никифора, а затем Цимисхия; теперь же к ним должна была прийти и настоящая власть. Василию (впоследствии получившему грозное прозвище Булгароктон, то есть Болгаробойца) исполнилось восемнадцать лет, Константин был почти на два года моложе. Братья различались характерами: старший производил впечатление человека деятельного и целеустремленного, младший, напротив, казался безвольным прожигателем жизни; до самой смерти Василия он и не пытался участвовать в управлении Империей, довольствуясь лишь титулом и прилагающимися к нему чисто материальными выгодами. Впрочем, различия в характере братьев в полной мере проявились с возрастом. Поначалу и Василий больше бражничал и предавался любовным утехам. Власть над Империей оказалась всецело в руках умудренного опытом, хитрого и властного паракимомена. Из ссылки возвратилась Феофано, мать императоров. Наибольшие опасения у нового правителя-временщика вызывал могущественный доместик Востока (то есть начальник над всеми вооруженными силами в восточной части Империи), прославленный полководец Варда Склир, однажды уже поднимавший восстание против императора Цимисхия, но прощенный последним. Теперь Варда был смещен со своей должности и назначен дукой (правителем) одной из восточных фем — Месопотамии. Случилось так, что именно это, может быть чересчур поспешное, решение положило начало длинной цепи событий, в которые в конце концов оказался вовлечен и киевский князь Владимир Святославич.

Летом того же 976 года Варда Склир прибыл в город Мелитину (на востоке Малой Азии), где поднял мятеж и объявил себя императором ромеев. Его поддержала малоазийская знать, а также армяне и мусульмане пограничных, подвластных Византии районов. Посланные в Малую Азию правительственные войска были разгромлены. Императору Василию пришлось возвращать из ссылки с острова Хиос опального полководца Варду Фоку, племянника императора Никифора Фоки, также имевшего славу бунтовщика. В течение трех лет по всей Империи продолжались кровопролитные военные действия, удача переходила то на одну, то на другую сторону. Наконец в марте 979 года Варде Фоке удалось одержать верх и разбить своего тезку. Склир вместе с братом Константином, сыном Романом и еще тремястами своих сторонников бежал в страны ислама, где решился просить об убежище эмира Багдада Адуда ал-доулу. Император Василий попытался заполучить мятежника в свои руки. К эмиру отправился его личный представитель Никифор Ураник со значительной суммой денег и предложением обменять Варду Склира на всех пленников-мусульман, находящихся в Империи. В случае неудачи переговоров Никифор должен был постараться физически устранить Склира. Адуд ал-доула поспешил схватить Склира, препроводил его в Багдад и заключил под стражу. Его личный посланник в свою очередь отправился в Константинополь к императору Василию: ссылаясь на обещание Варды Склира возвратить мусульманам ряд завоеванных греками крепостей, эмир требовал их теперь уже у Василия в обмен на голову его врага. Василий ответил отказом. В Багдаде был схвачен Никифор Ураник. Варда также остался в руках эмира на положении пленника (хотя и почетного); он проведет в заточении долгих восемь лет. Так закончился первый этап затяжной гражданской войны.

В событиях этого времени проявилась незаурядная личность императора Василия. Мятеж и угроза потери престола (а возможно, и жизни) сильно подействовали на него. Из юноши, беззаботно проводящего время в развлечениях, он превратился в сильного и властного государственного мужа. По словам византийского хрониста Михаила Пселла, император изменился — и внешне, и, главное, внутренне. (Как многие считали, не в лучшую сторону.) Большинству окружавших его он стал казаться человеком угрюмым, грубым, вспыльчивым и упрямым. Любивший прежде роскошь, он стал чрезвычайно скромен и даже аскетичен — конечно, по меркам своего царственного сана. Михаил Пселл с восхищением писал, что Василий, преумножая государственную казну, почти ничего не тратил на себя лично. Он отказался от украшений, не носил ни дорогих ожерелий, ни тиары, снял лишние перстни с пальцев рук; лишь несколько ниток жемчуга украшали его грудь. Его пурпурное платье имело не яркие, как у других императоров, но темные оттенки. Василий ограничил в расходах и своего брата, беззаботного Константина.

Император был истинным воином, как, впрочем, и его предшественники Никифор и Иоанн. Он легко переносил зимнюю стужу и летний зной. Томясь жаждой, не сразу бросался к источнику, но выждав определенное время; короче говоря, был стоек ко всяким телесным лишениям. Василий не давал гневу овладеть собой, зато был удивительно злопамятен: если какому-нибудь воину случалось провиниться во время военного похода, Василий не наказывал его сразу, однако по возвращении из похода давал волю гневу и без всякого снисхождения карал виновного.

Жестокость императора, как правило, не знала ни границ, ни социальных различий. Он мог, например, сурово наказать лицо духовного звания — так, по свидетельству армянского историка Аристакэса Ластивертци, император приказал вырвать язык у епископа Валаршакертского Захарии, не вполне удачно выступившего посредником в переговорах Василия с грузинским царем Георгием I. После одного из сражений император назначил награду за каждую голову вражеского воина и приказал складывать головы в кучи по сторонам дороги. Врагами же императора в то время были грузины — такие же христиане, как он сам.

Михаил Пселл оставил и описание внешности императора Василия: «Очи его были светло-голубые и блестящие, брови не нависшие и не грозные, но и не вытянутые в прямую линию, как у женщины, а изогнутые, выдающие гордый нрав мужа. Его глаза, не утопленные, как у людей коварных и хитрых, но и не выпуклые, как у распущенных, сияли мужественным блеском». Роста Василий был ниже среднего, но фигуру имел чеканную. Густая борода, казалось, росла по всему лицу императора. Он имел привычку теребить рукой подбородок. К этому надо добавить, что речь императора отличалась косноязычием. Он часто запинался, делал паузы, «скорее как деревенщина, нежели человек образованный», замечает Пселл. Смеялся раскатисто, сотрясаясь всем телом. Императору Василию Болгаробойце не пришлось лично встречаться с князем Владимиром Киевским. Но судьбе угодно было сделать так, что он стал шурином и заочным крестным отцом киевского князя.

В событиях начала царствования Василий проявил недюжинную твердость и неуступчивость, способность, что называется, «держать удар» (черты характера, сближающие его с князем Владимиром). Спустя немного времени все эти качества проявятся в полной мере: как выяснится, мятеж 976-979 годов стал лишь прелюдией к еще более драматичным событиям, потрясшим Империю в середине 80-х годов X века. Роль же паракимомена Василия постепенно сошла на нет — император вполне научился обходиться без его помощи. Понятно, что паракимомен, переживший в своей должности уже трех василевсов, не намерен был мириться с этим.

С конца лета — начала осени 985 года Империя вновь оказалась в трудном положении. Неожиданный и неприятный оборот получили события сразу на двух театрах военных действий — в Сирии (где византийские войска, возглавляемые Вардой Фокой, вели борьбу с арабами) и в Южной Македонии и Фессалии (где византийцам противостояли болгары). 8 сентября мусульмане захватили монастырь святого Симеона — многолюдную и процветающую христианскую обитель в Сирии; множество монахов и спасавшихся в стенах монастыря христиан было убито или уведено в Халеб (Алеппо). Почти одновременно с этим войска египетских Фатимидов захватили важную византийскую крепость Валанею. Император Василий направил в Сирию магистра Льва Мелиссина с поручением непременно вернуть Валанею под власть Империи. (Варда Фока в это время осаждал другую сирийскую крепость Апомею.)

Вероятно, незадолго до этого из Константинополя в Болгарию бежали два болгарских царевича — Борис и Роман, сыновья покойного болгарского царя Петра. Им удалось беспрепятственно достичь перевалов, отделяющих Болгарию от Империи. Старшему, Борису, однако, не повезло. Он опередил своего брата, но на одном из перевалов был убит болгарскими сторожами, принявшими его за византийского лазутчика. Младший, Роман, избежал этой участи. Болгары признали его и отвели к правителю своей страны Самуилу, известному в источниках под именем Комитопула (то есть сына «комита» — «кметя» Николы, бывшего прежде правителем Македонии). Роман был провозглашен царем болгар, хотя реальная власть в государстве осталась у Комитопула Самуила. Уже в течение десяти лет (после смерти Иоанна Цимисхия) Западная Болгария находилась в состоянии войны с Византией. Около 980 года Самуил занял город Ларису в Фессалии, болгарские войска опустошали северо-западные области Империи. Возвращение в страну законного государя придало войне новый импульс.

По мнению историков, около 985 года в Империи возник заговор, душой которого стал паракимомен Василий. Заговорщики намеревались отстранить от власти законных императоров, используя недовольство в византийском обществе военными неудачами на западе и востоке. Судя по сообщению осведомленного сирийского историка Яхъи Антиохийского (к «Истории» которого мы не раз будем обращаться в этой главе), заговорщики несколько опередили события: осенью 985 года, как раз тогда, когда император Василий арестовывал в Константинополе своего тезку паракимомена, в находившейся в Сирии армии Льва Мелиссина распространился слух, будто мятеж уже состоялся; войско Мелиссина сняло осаду и ушло от Валанеи — вероятно, намереваясь соединиться с войском Варды Фоки и двинуться к столице Империи.
Однако император сумел предотвратить мятеж. Паракимомен был схвачен и выслан из Константинополя, вскоре его разбил паралич и он умер. Других вероятных участников заговора император на этот раз предпочел не заметить. (Эта снисходительность стоила ему дорого.) Так, от Льва Мелиссина император потребовал лишь одного из двух: либо немедленно вернуться к Валанеи и наконец взять город, либо внести из собственного кармана те деньги, которые были затрачены на жалованье для солдат, — тогда-де император найдет другого полководца для взятия крепости. Мелиссин выбрал первое и действительно вскоре занял Валанею. Все это время Варда Фока (вероятно, лучше Мелиссина осведомленный о том, что происходило в Константинополе) держался в тени. Он сумел добиться от правителя Халеба эмира Сауда ал-доулы обещания возобновить уплату Византии оговоренной дани и на этом по существу прекратил военные действия. Император, однако, сместил Варду с должности доместика всех войск и назначил его дукой Антиохии и востока.
Между тем основные события, приведшие к общеимперской катастрофе, происходили в Болгарии. По свидетельству армянского историка Матвея Эдесского, император Василий попытался внести раскол в ряды болгар: он вступил в переговоры с братом Самуила Аароном, предлагая тому принять зависимость от Византии. Аарон отказался. Вероятно, именно этот отказ послужил для Василия поводом к вторжению в Западную Болгарию. Летом 986 года армия, во главе которой находился сам император, пройдя по узким, крутым горным тропам, подступила к городу Средцу (нынешней Софии). В течение двадцати дней Василий осаждал город, однако успеха не добился; более того, осажденные своими смелыми вылазками наносили большой урон императорскому войску и к тому же сожгли осадные орудия. Наконец припасы, взятые в поход, были съедены, и император объявил о возвращении домой. 17 августа 986 года, когда войско проходило через одно из труднодоступных лесистых ущелий, болгары напали на него и перебили бОльшую часть воинов. Были захвачены шатер императора, казна и весь обоз. Сам Василий чудом избежал плена; остатки его войска бежали, преследуемые болгарами. Катастрофа в Ихтиманском ущелье произвела тяжкое впечатление на всех в Византии. Многие сравнивали Василия с Никифором Фокой и Иоанном Цимисхием — и сравнение оказывалось далеко не в пользу молодого императора.
Я бы скорее поверил, что солнце не встанет сегодня:

Мисянин верх одержал над авсонием, лук — над копьем!

Словно в движенье пришли и леса, и дикие скалы,

Так что страшился и лев выйти из логова вон, —

писал византийский поэт Иоанн Геометр. А в другом своем стихотворении, обращаясь к Никифору Фоке, призывал того стать из гроба и отомстить «мисянам» за позорное поражение. События накатывались стремительно, одно за другим, словно снежный ком. Известие о болгарской катастрофе вскоре достигло Багдада, где продолжал томиться в заточении мятежный Варда Склир. Теперь он почувствовал, что пришло его время. Варда обратился к правителю Багдада эмиру Самсам ал-доуле, сыну Адуд ал-доулы, с просьбой освободить его и помочь людьми и припасами. Взамен Варда брался выполнить все, что в свое время обещал его отцу, Адуд ал-доуле, — а именно: освободить всех мусульман, находящихся в плену в Византии, передать эмиру ряд византийских крепостей и не нападать на владения эмира до конца жизни. На исходе 986 года (или в первых числах января следующего 987-го) Варда Склир и его люди были освобождены. Спустя некоторое время Варда прибыл в город Мелитину, где провозгласил себя василевсом ромеев (февраль 987-го). Его поддержали прибывшие вместе с ним арабы-окайлийцы и нумерийцы, а также армяне и курды. В Византии опять началась гражданская война.
Вновь, как и десять лет назад, император Василий не нашел ничего лучшего, как обратиться за помощью к Варде Фоке — казалось, единственному человеку, способному победить Склира. Ему было возвращено звание доместика войск (апрель 987-го). Предварительно Василий взял с Фоки клятву в том, что тот останется верным ему; это, однако, совершенно не подействовало на честолюбивого полководца. Получив армию под свое начало, Фока вступил в переговоры с Вардой Склиром через посредничество брата последнего Константина Склира, приходившегося зятем (мужем сестры) Варде Фоке. Бывшие враги договорились объединить свои силы против императора Василия с тем, чтобы впоследствии разделить государство между собой: Фоке должны были достаться Константинополь и европейская часть Империи, Склиру — Азия. Тщетно призывал Склира к осторожности его сын Роман, справедливо опасавшийся вероломства со стороны Фоки; отец не послушал его. Летом 987 года прославленные полководцы встретились. Сначала все шло хорошо, но во время второго свидания Варда Склир был схвачен. Фока заточил его в один из своих замков, где оставил под надзором своей жены. Впрочем, Фока поспешил успокоить своего тезку, а главное, поддержавших его армян и греков: он заявил, что Склир останется в крепости до тех пор, пока он (Фока) не достигнет своих целей и не овладеет Константинополем, но затем будет выпущен и получит обещанную долю.
14 сентября 987 года Варда Фока открыто провозгласил себя императором ромеев и переобулся в красные башмаки — главный признак императорской власти. Его признали войско (в том числе и то, что было собрано под знаменами Склира) и флот; в распоряжении Фоки находилась также сильная гвардия, преимущественно из иверийцев (грузин). Уже к концу года Фока овладел всей восточной частью Империи, занял все морские пристани и порты Малой Азии, кроме Авидоса на берегу Геллеспонта (Дарданелл). Его корабли загородили Геллеспонтский пролив, не давая грузовым судам доставлять провиант в столицу. На Хрисопольском холме напротив Константинополя, на противоположном берегу Боспора, было возведено мощное укрепление, куда направилось значительное войско во главе с братом Варды Никифором (некогда ослепленным Цимисхием) и патрикием Калокиром Дельфином. Другая часть войска во главе со Львом Мелиссином высадилась у Авидоса и приступила к осаде города. Падение Авидоса означало бы полную блокаду Константинополя с моря.

Император Василий попал, казалось, в безвыходное положение. Основу армии Империи всегда составляли армяне и иверийцы — теперь и те, и другие были на стороне узурпатора. Восток был потерян. На севере и западе хозяйничали болгары. Фока пользовался поддержкой и большей части греков: в нем видели не только правителя, способного вернуть провинциальной знати былое могущество, но и человека, который сможет восстановить пошатнувшийся престиж Империи. Варда во многом напоминал своего прославленного дядю — императора Никифора II. «Всегда озабоченный и настороженный, он умел все предвидеть и увидеть, был искушен в военных хитростях, опытен в разного рода приступах, засадах и в открытых сражениях. В боевых же схватках он был решительнее и мужественнее его (Никифора Фоки. — А. К.). Раненный им враг тотчас испускал дух, и одним боевым кличем приводил Варда в замешательство целую фалангу», — так описывает Варду Фоку Михаил Пселл.
И все же Василий не пал духом. Он сумел найти выход из тупика. Император действовал решительно, смело и, главное, неординарно, не останавливаясь перед явным нарушением традиций византийской имперской политики.
Мы знаем о нескольких действиях, предпринятых императором в период с осени 987-го по лето 988 года. Одно из них чисто военного характера: император отправил магистра Григория Таронита с частью войск в Требизонд (Трапезунд, в Малой Азии), в тыл армии Варды Фоки. Таронит был армянином; очевидно, посылая его в районы, населенные преимущественно армянами, император Василий рассчитывал внести раскол в лагерь противника — ведь армяне, поддерживавшие Склира, едва ли до конца простили Фоке арест своего вождя. Расчеты императора в целом не оправдались, спустя несколько месяцев Таронит был разбит отрядами иверийцев. И все же, хотя бы частично, Василий добился своей цели: часть войск Варды Фоки была отвлечена от Константинополя.
Вероятно, осенью 987 года византийское посольство из Константинополя с богатыми дарами отбыло в Каир к халифу Фатимиду ал-Азизу. Императору нужен был мир с египтянами, его главными врагами на востоке. Он пошел на неслыханные уступки и даже на унижение — согласился отпустить всех пленников-мусульман, находившихся в Империи, разрешил, чтобы в константинопольской мечети каждую пятницу поминалось имя египетского халифа, а также обещал доставлять халифу любые греческие товары, которые тот пожелает, — но цели достиг: между двумя правителями было подписано соглашение о перемирии на семь лет. Так Василий не только развязал себе руки для борьбы с Вардой, но и предотвратил союз последнего с Фатимидами.
Но более всего в тревожные месяцы мятежа императора должно было беспокоить отсутствие у него сильного, боеспособного войска, которое могло бы противостоять натиску Варды Фоки. В поисках такого войска Василий обратил свои взоры на север, в сторону Руси, которая, напомню, по договору 971 года считалась официальным союзником Империи и должна была оказывать ей помощь в случае нападения извне.
Мы не знаем, когда именно император Василий обратился за помощью к русскому князю Владимиру. Восточные историки и хронисты (Яхъя Антиохийский, Абу-Шоджа Рудраверский, Ибн ал-Асир) полагали, что это случилось лишь после того, как мятежники Варды подступили к самому Константинополю.

«И взбунтовался открыто Варда Фока… и овладел страной греков до Дорилеи и до берега моря, и дошли войска его до Хрисополя, — писал в своей «Истории» Яхъя Антиохийский (около 980-го — предположительно 1066), врач и историк, христианин по вероисповеданию, один из наиболее точных и осведомленных представителей арабоязычной историографии. — И стало опасным дело его, и был им озабочен царь Василий по причине силы его войск и победы его над ним. И истощились его богатства, и побудила его нужда послать к царю русов — а они его враги, — чтобы просить их помочь ему в настоящем его положении».
«Вардис… расположился вблизи Константинополя, объявляя войну Василию и Константину, византийским царям. Общее настроение было за него; войско и население присоединились к нему. И остались оба царя с малым количеством людей внутри города и его неприступной твердыни… Когда их положение поколебалось, они вступили в сношения с царем русов и попросили у него помощи», — вторит Яхъе Абу-Шоджа Рудраверский (1045-1095), историк и государственный деятель, визирь багдадского халифа аль-Муктади.
Русские войска действительно появились в Константинополе в критический для Империи момент и сыграли решающую роль в восстановлении власти императора Василия. Но просьба о помощи могла прозвучать (и, вероятно, прозвучала) раньше — скорее всего, на исходе лета 986 года, после катастрофического поражения императора в Болгарии: именно тогда угроза нападения извне позволила византийской дипломатии использовать формулировки русско-византийского договора 971 года. Напомню, что именно болгарские события стали в свое время причиной соглашения между Никифором Фокой и князем Святославом Игоревичем; спустя двадцать лет ситуация во многом повторилась. Во всяком случае, летопись сообщает о прибытии греческого посольства в Киев под 986 годом. Совпадение с датой болгарской катастрофы Василия весьма знаменательно.

Из приведенного выше свидетельства Яхъи Антиохийского видно, что ко времени начала переговоров между Василием и Владимиром обе страны находились во враждебных отношениях друг к другу. Русская летопись позволяет уяснить причины этой враждебности: как мы помним, к 985-986 годам относятся переговоры Владимира с Волжской Болгарией и (или?) Хорезмом — мусульманскими странами, заведомо враждебными христианской Византии.

Присоединение к Русскому государству Тьмуторокани (по нашим расчетам, 985-986 годы) также не могло не ухудшить русско-византийских отношений. Однако контакты Владимира с миром ислама не пошли дальше прощупывания почвы относительно политического и религиозного союза и не увенчались успехом. Продолжая политику отца и прежних правителей Киевской Руси, Владимир стремился к укреплению своего влияния прежде всего на юге и юго-западе. Переговоры с Византией и восстановление союзнических отношений с Империей были, несомненно, выгодны ему.

Судя по «Повести временных лет», в состав византийского посольства входили духовные лица. Это обычная практика византийской дипломатии, независимо от того, к кому отправлялась миссия — к язычникам, иноверцам или христианам. В предыдущей главе мы уже говорили о том, что Владимир был открыт для миссионерской проповеди со стороны различных конфессий, а также о том, почему именно христианская проповедь могла найти в его душе наибольший отклик. Греки, прибывшие в Киев, не были первыми христианами, которых он видел; более того, вероятно, не они первыми попытались склонить его в свою веру. Но летописец сообщил своим читателям о миссии философа, считая именно ее началом обращения Владимира в христианство.

Владимир рассказа об «испытании вер» — несомненный язычник и по своему мировоззрению, и по своей психологии. Он и отнесся к проповеди грека как язычник, ища в его словах прежде всего ощутимой выгоды для себя лично. И до, и после крещения князь глядел на мир глазами политика, правителя своей державы, интересы которой (вряд ли различимые со своими собственными интересами) стояли для него на первом месте. Просьба греков о помощи, то плачевное положение, в которое попала Империя, — все это давало киевскому князю возможность в полной мере воспользоваться выгодами собственного положения, получить от переговоров максимум того, что они могли дать.

Владимир согласился предоставить военную помощь императору Василию. Но дело стало за ценой. Как мы помним, русский князь не считал для себя выгодным разменивать дружину на золото или серебро. («Серебром и златом дружины не добыть, а с дружиною добуду себе и серебра, и золота», — говорил он в свое время.) Поэтому (может быть, даже не поднимая вопрос о деньгах) русский князь потребовал от императоров ни много ни мало, как руки их сестры, дочери императора Романа II, порфирородной принцессы Анны. Женитьба на византийской принцессе-христианке князя-язычника в любых обстоятельствах была бы невозможной. Поэтому очевидно, что в ходе переговоров встал вопрос о крещении князя; вероятно, Владимир дал понять о своей готовности в случае благоприятного ответа принять христианскую веру. Так, предположительно, реконструируется ход русско-византийских контактов в 986 году.

Надо ли говорить о том, как поразило, в какое смятение привело византийских послов, прибывших в Киев, предложение русского князя! Во все времена брачные отношения сильных мира сего — предмет высокой или низкой политики, объект торговли и спекуляций. Но требование Владимира было в своем роде беспрецедентным. В нем, пожалуй, в равной степени проявились два различных, но во многом связанных в биографии князя начала — с одной стороны, его несомненная государственная мудрость, ясное осознание тех громадных преимуществ, которые могла бы получить Русь, если бы ее глава породнился с правящим византийским домом; с другой — непомерное тщеславие и гордыня. Имевший пять «водимых» жен и несколько сотен наложниц, князь возжелал заполучить на свое ложе самую знатную и, пожалуй, самую недоступную невесту из всех имевшихся в тогдашнем мире.

И это было воистину так. В те времена византийский император бесспорно стоял на первом месте среди правителей Запада и Востока как прямой наследник римских императоров (вернее сказать, как собственно римский император). Анна же, которую Владимир потребовал себе, являлась не просто византийской принцессой, и даже не просто дочерью и сестрой византийских императоров, но порфирородной принцессой — то есть рожденной в Порфире, особом покое императорского дворца, где имели счастье появляться на свет лишь дети правящего в то время императора. Порфирородные представители династии (порфирогениты) всегда были окружены особым священным ореолом, их судьбы напрямую связывались с судьбами Империи, и отдавать их «на сторону» нельзя было ни в коем случае.

В свое время император Константин Багрянородный, автор известного нам трактата «Об управлении Империей», разъяснял своему сыну, будущему императору Роману II (отцу Анны), а заодно и всем последующим василевсам, как именно следует отвечать на «неразумные и нелепые домогательства» правителей «варварских» стран (особенно «из этих неверных и нечестивых северных племен»), которые пожелали бы породниться с правящей в Византии династией. Такую просьбу следовало немедленно отвергнуть как кощунственную и недопустимую; при этом Константин предлагал ссылаться на слова, якобы произнесенные императором Константином Великим (IV век) и начертанные на престоле константинопольского храма Святой Софии: «Никогда василевс ромеев да не породнится через брак с народом, приверженным к особым и чуждым обычаям, по сравнению с ромейским устроением». «Подобно тому, как любое живое существо вступает в сношения с ему единородными, так и у каждого народа стало правилом вступать в брачные сожительства не с иноплеменниками и иноязычными, а с людьми того же рода и того же языка», — высокомерно утверждал порфирородный император. Если же кто-либо из правителей Ромейской державы дерзнет совершить нечто подобное, то он «должен рассматриваться как нарушитель отеческих заветов и царских повелений, как чуждый сонму христианскому — и предается анафеме». Таким был, по словам Константина, незаконный узурпатор престола, его собственный тесть Роман I Лакапин, выдавший в 927 году свою внучку (разумеется, не порфирородную, дочь своего сына Христофора) за болгарского царя Петра; но ведь Роман и был человек «простой и неграмотный», действовавший самовластно, «не повинуясь при этом запретам церкви, не следуя заповедям и повелениям Великого Константина», — за то он и «ненавидим, порицаем и поносим» всем ромейским народом, утверждает Константин; его поступок нельзя оправдать никакими соображениями политического характера.

Последующие правители Византии следовали предписаниям Константина Багрянородного. Так, в 967 году император Священной Римской империи Оттон I безуспешно пытался сосватать за своего сына, будущего императора Оттона II, порфирородную дочь византийского василевса (вероятнее всего, ту же самую Анну, которой было тогда всего четыре года), но получил отказ императора Никифора Фоки. «Неслыханнейшее дело, чтобы багрянородная дочь багрянородного императора могла быть выдана за иноземца», — так, по словам кремонского епископа Лиутпранда, руководителя франкской делегации, отвечали греки на просьбу Оттона. В 995 году начались долгие, но также безрезультатные переговоры о браке Оттона III с одной из порфирородных византийских принцесс (очевидно, одной из двух дочерей императора Константина VIII — Зоей или Феодорой). Правда, императору Оттону II удалось все-таки получить в жены византийскую принцессу Феофано, но та была не только не порфирородной, но вообще не принадлежала к императорскому роду, приходясь лишь племянницей узурпатору престола Иоанну Цимисхию.

Нет сомнений, что византийские послы первоначально отвечали на предложение Владимира примерно так, как рекомендовал отвечать в подобном случае Константин Багрянородный. Однако условия союза были произнесены, и послам надлежало покинуть Киев, чтобы передать требования Владимира императору Василию. Как мы знаем из летописи, византийское посольство получило богатые подарки от киевского князя. Осенью 986 года послы должны были вернуться в Константинополь. Очевидно, вместе с греками в Царьград отправились и послы самого Владимира — те самые десять «добрых и разумных мужей», которым было поручено «испытать» христианскую веру. Посланники князя встретили весьма теплый прием у императоров Василия и Константина и патриарха Николая Хрисоверга. Церковная же служба произвела на них неизгладимое впечатление. Послы возвратились домой воодушевленные всем видимым и слышанным, с богатыми дарами и новыми впечатлениями.

Между тем, как мы помним, с начала 987 года ситуация в Империи значительно осложнилась; начался мятеж двух Вард — сначала Склира, а потом Фоки. Эти обстоятельства заставили императора Василия по-новому взглянуть на перспективу заключения союза с князем Владимиром на условиях, продиктованных в Киеве. Разочаровавшийся в собственных подданных, изменивших ему, оставшийся без армии, а вскоре и запертый в Константинополе, Василий увидел в таком союзе единственный выход из сложившегося положения. Его сестра должна была стать и вознаграждением новому союзнику, и гарантом будущей верности последнего.

Надо думать, что такое решение совсем не легко далось императору. Разумеется, он хорошо знал наставления своего деда и, наверное, раздумывая над тем, как поступить, перечитал соответствующие страницы трактата «Об управлении Империей». Василий должен был понимать, что подобный шаг будет не просто непопулярным, он вызовет шквал обвинений в его адрес в открытом и злонамеренном неуважении к византийским обычаям и законам, к предписаниям прежде царствовавших василевсов и самого равноапостольного императора Константина Великого. Все те обвинения, которые его дед выдвигал против Романа Лакапина, теперь обрушатся на него, но он уже не сможет оправдаться тем, что якобы неуч и необразован; его, порфирогенита, станут судить строже, нежели узурпатора престола. Всяческие же оправдания его поступка — как, например, то, что в результате такого брака многочисленный и могущественный народ русов сможет приобщиться к христианской вере, станет дружественным по отношению к Империи, что таким образом может быть спасена целостность Ромейской державы, — не будут приниматься в расчет, о чем специально предупреждал в своем трактате Константин Багрянородный.

И тем не менее Василий пошел на предосудительный, с точки зрения византийской морали, но спасительный для него шаг. Разумеется, предварительным условием заключения брака должно было стать крещение Владимира.

«…И заключили они (император Василий и князь Владимир. — А. К.) между собой договор о свойствО и женитьбе царя русов на сестре царя Василия, после того, как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его стран, а они народ великий… И когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов также и соединились с войсками греков…» — пишет о заключении договора и о последующем прибытии русского войска в Византию Яхъя Антиохийский.

Вероятно, весной-летом 987 года новое посольство отбыло из Константинополя в Киев. На этот раз послы везли с собой официальное согласие императоров Василия и Константина на брак их порфирородной сестры с князем Владимиром Святославичем при условии перехода последнего в христианскую веру.

В свою очередь, Владимир не возражал против крещения. «Я крещусь, ибо прежде испытал закон ваш и люба мне вера ваша и богослужение, о котором поведали мне посланные нами мужи» — как мы помним, эти слова, предназначенные для императоров, вкладывал летописец в уста князя Владимира. (Правда, по летописи, слова эти звучат несколько в ином контексте и произносятся в Корсуни, а не в Киеве; но во всяком случае они верно изображают отношение князя к возможности избрания новой веры.)

Историки попытались отыскать в источниках имя того церковного иерарха, который возглавлял византийское посольство в Киев и который, возможно, и был человеком, обратившим князя Владимира в христианскую веру. Правда, свидетельства источников на этот счет весьма смутны и имя посланника императоров восстанавливается на основе целого ряда допущений и предположений, далеко не очевидных и не бесспорных. Суть их в следующем. Византийский автор начала XIV века Никифор Каллист называет среди епископов, сменивших свои кафедры при императоре Василии II, некоего митрополита Севастии Феофилакта, переведенного императором на Русь. Если принять аргументированное предположение исследователей о том, что Никифор Каллист извлек это известие из источника конца X века (причем восходящего к севастийской митрополичьей кафедре), то получится, что перемещение Феофилакта на Русь произошло между 986 и 997 годами. В таком случае, вероятно, именно об этом Феофилакте рассказывает армянский историк конца X — начала XI века Степанос Таронский, более известный под прозвищем Асохик («певец»), чья «Всеобщая история» является ценнейшим источником по истории Византии в период правления Василия II Болгаробойцы.

Неназванный Асохиком по имени севастийский митрополит (Феофилакт?) был, очевидно, твердым сторонником императора Василия. Он известен своими жестокими репрессиями, предпринятыми в 986 году против армян-монофизитов, населявших Севастию. В результате гонений многие армянские священники были отправлены в оковах в Константинополь, некоторые умерли в заточении; в Севастии была ограничена свобода вероисповедания для армян (в частности, запрещен колокольный звон). Вероятно, сразу же после мятежа Варды Склира, поддержанного армянами Малой Азии, Феофилакту пришлось бежать в Константинополь. Его судьба привлекла внимание армянского историка потому, что, как казалось, митрополит принял заслуженное наказание от Бога за совершенные им насилия. Асохик рассказывает, что оставшийся без кафедры митрополит был послан императором Василием с ответственным и весьма деликатным поручением, касавшимся бракосочетания сестры императоров, — правда, не на Русь, а в Болгарию, — и там принял жестокую смерть. Мы еще остановимся более подробно на этом известии армянского историка, в котором, как можно догадаться, многое спутано и основано лишь на слухах, доходивших до восточных окраин Ромейской империи. Как я полагаю, Асохик в данном случае смешивает Болгарию и Русь.

Итак, митрополит из Севастии мог появиться на Руси летом 987 года. Высокий сан, преданность императору — все это позволяет считать его возможным руководителем Киевской миссии. По-видимому, бывший севастийский митрополит задержался в Киеве. В его непосредственную задачу входили подготовка князя Владимира к принятию христианской веры, оглашение и последующее крещение, которое, таким образом, можно датировать второй половиной 987-го или самым началом 988 года.

Можно предположить, что священники-греки, прибывшие из Константинополя, руководствовались предписаниями Византийской церкви, прежде всего Константинопольского Евхологиона — книги, содержавшей последования совершения таинств, в том числе и таинства крещения. Исследователи, придерживающиеся такой именно точки зрения, пытаются рассчитать и точную дату крещения князя Владимира: в соответствии с византийской богослужебной практикой наиболее подходящим днем для крещения князя мог бы быть день Богоявления (Крещения Господня) 6 января 988 года. Крещению предшествовало оглашение князя — особый обряд христианского посвящения, в результате которого прежний язычник становился новообращенным (так называемым «некрещеным христианином») и получал доступ в христианское сообщество. Между оглашением и крещением должно было пройти определенное время (обычный срок оглашения для принимающих крещение в день Богоявления — начало Рождественского поста, 15 ноября).

Но применимы ли были к Владимиру жесткие требования Константинопольского Евхологиона? Мне кажется, что едва ли. И византийцы, и сам Владимир были заинтересованы в скорейшем принятии христианства — но не столько из высоких религиозных, сколько из чисто прагматических соображений: греков больше беспокоили сроки отправки в Константинополь русской дружины, Владимира же — прибытие Анны и утверждение своего имени в христианском мире.

Известно, что язычники-славяне, тем более князья, не были готовы сразу принять христианские обряды, многие из которых не соответствовали их представлениям о достоинстве княжеской власти. В свою очередь, проповедники-миссионеры, по-видимому, смотрели сквозь пальцы на нарушения принятых Церковью норм, особенно в тех случаях, когда результаты крещения непосредственно влияли на международное положение их собственной державы — как это было в случае с Владимиром. Мы знаем, например, что крещение киевлян, состоявшееся уже после возвращения Владимира из корсунского похода, проходило при явном нарушении норм византийского Евхологиона; трудно поэтому настаивать на том, что эти требования соблюдались в отношении самого Владимира. Князь мог креститься в январе 988 года, но — если по каким-либо причинам это представлялось более удобным — крещение могло произойти и в другое время — летом или осенью 987 года.

Тогда же, очевидно, князю был преподан и Символ веры — краткое и вместе с тем наиболее точное изложение христианских догматов, которое новообращенный должен был произнести во время самого обряда крещения.

Мы уже говорили о том, что христианство утверждалось на Руси в своей славянской версии. Существовал славянский язык священных и богослужебных книг, переведенных святыми Кириллом и Мефодием и их учениками, существовала славянская проповедь. Очевидно, что и Владимир знакомился с христианством и принимал крещение на славянском языке. Это было в обычае Византийской церкви. Сам греческий проповедник (Феофилакт Севастийский), конечно, не обязательно должен был владеть славянской речью, но в его окружении священники-славяне (скорее всего, болгары) не могли не присутствовать. Наверное, в таинстве участвовали и священники киевских храмов (а Владимир, вероятно, принимал крещение в каком-то из них).

Еще до крещения, во время предварительного оглашения, Владимир получил новое христианское имя — Василий. С этого времени и в течение нескольких веков — до XIII, а то и до XIV века, русские князья будут носить два имени: одно славянское, княжеское — для повседневного пользования, другое христианское — для молитвы, церкви, предстояния перед Господом.

Имя Василий, очевидно, указывает на крестного отца князя Владимира, которым (разумеется, заочно) стал император Василий II. От святой купели князя принимал, вероятно, особый посланник василевса, облеченный необходимыми полномочиями. Так киевский князь вступил в символическую «императорскую семью» — сообщество христианских государей Европы; его место в иерархии государей должно было определить бракосочетание с порфирородной сестрой главы «семьи» императора ромеев.

В переводе с греческого языка имя «Василий» значит «царственный». Принимая его, князь Владимир принимал как бы новый титул — «царствующего» над своими подданными, подобно своему порфирородному тезке. Византийцы, конечно, были далеки от такого понимания имяречения новообращенного, но в мировосприятии славян имя играло несравненно бЧльшую роль; напомню, что и княжеское имя Владимир было не только именем, но и своего рода титулом.

«И совлекся каган наш, вместе с одеждами ветхого человека, отложил тленное, отряс прах неверия — и вошел в святую купель. И возродился от Духа и воды: во Христа крестившись, во Христа облекся; и вышел из купели убеленный, став сыном нетления, сыном воскресения. Имя принял древнее, славное в роды и роды — Василий, с которым и вписан в книгу жизни, в вышнем граде, нетленном Иерусалиме».

Так писал о крещении князя Владимира митрополит Иларион, автор знаменитого «Слова о законе и благодати» — торжественного гимна равноапостольному Крестителю Руси.

«Блажен, кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты! Блажен человек, которому Господь не вменит греха, и в чьем духе нет лукавства! Когда я молчал, обветшали кости мои от вседневного стенания моего, ибо день и ночь тяготела надо мною рука Твоя; свежесть моя исчезла, как в летнюю засуху. Но я открыл Тебе грех мой и не скрыл беззакония моего; я сказал: «исповедаю Господу преступления мои», и Ты снял с меня вину греха моего». «Много скорбей нечестивому, а уповающего на Господа окружает милость» (Пс. 31: 1-5, 10).

А это строки тридцать первого псалма, которые произнес по завершении обряда сам Владимир или — от его имени — кто-то из священнослужителей-славян. Ибо крещение есть подлинное духовное рождение нового человека для жизни во Христе. Греховное прежнее перечеркивается — и из купели «пакибытия» (по-славянски, возрождения, новой жизни) выходит новый человек, призванный Господом и принятый Им под свою руку. Этот высокий смысл водного крещения — «бани пакибытия» — был по-своему доступен пониманию язычника, ибо получавший крещение получал новое имя и нового Бога, покровительствовавшего ему и защищавшего его. Но это осознание своего нового бытия могло прийти не сразу, а спустя некоторое время. Думаю, что так произошло и с князем Владимиром, ибо — как мы увидим — и после принятия святого крещения в течение какого-то времени, как бы по инерции, он будет продолжать действовать скорее как язычник, нежели как христианин. В жизни князя, по-видимому, произойдет еще один поворот в отношении к христианству; подлинное же внутреннее перерождение его в христианина случится позднее, и не на Руси, а в Корсуни.

Так, в общих чертах, можно представить себе события 987-го — начала 988 года в Киеве, таким видится непосредственное крещение князя Владимира.

Я повторю еще раз, что это лишь предположение, лишь одна из нескольких существующих версий, как мне кажется, лучше других обоснованная источниками — и древнейшими русскими (кроме «Повести временных лет»), и иностранными. Но для того, чтобы принять эту версию, нам необходимо объяснить смысл и происхождение «Корсунского сказания», содержащегося в летописи и в основных вариантах Жития Владимира и совершенно по-другому объясняющего крещение киевского князя. Что же произошло в Корсуни на самом деле? Почему летописец выбрал именно «корсунскую» версию, хотя знал о существовании других? Как вообще она возникла? На все эти вопросы мы постараемся дать ответ в следующей главе. Пока же, по возможности кратко, завершим рассказ о событиях в Византии, где продолжалась жестокая междоусобная война.

Итак, князь Владимир выполнил свою часть обязательств перед императором Василием. Вероятно, летом 988 года русские войска прибыли в Константинополь.

Некоторые арабские историки, писавшие о мятеже Варды Склира и Варды Фоки, но пользовавшиеся информацией из вторых рук (Ибн ал-Асир, ал-Макин), утверждали, будто бы и сам русский «царь» явился в Константинополь во главе своих войск. Это, конечно, ошибка: молчание русских, греческих и первостепенных восточных авторов бесспорно свидетельствует против такого предположения. Однако незримое присутствие князя Владимира в Царьграде несомненно. Его имя произносилось и греками, поддерживавшими законных императоров, и инсургентами; его интересы, действия и даже одни только намерения непременно учитывались в разворачивающихся событиях. Киев и Константинополь того времени тесно сопряжены друг с другом: все, что происходило в одной столице, вскоре отзывалось в другой.

Русские прибыли в Константинополь морем. Условия навигации на Черном море во все времена были примерно одни и те же: плавание на гребных судах допускалось лишь в ограниченный промежуток времени — с апреля по начало октября. В апреле же вскрывались реки на Русской равнине, и можно было спуститься вниз по Днепру. Плавание из Киева в Константинополь занимало примерно тридцать дней, для многочисленного, вооруженного войска — несколько больше. Следовательно, русская дружина могла появиться в Константинополе не ранее начала лета — вероятнее всего, в июне-июле.

Обычно ее численность определяют в шесть тысяч человек. Эту цифру называет армянский историк Асохик, но говоря вовсе не о событиях 988-989 годов, а о гораздо более позднем времени, когда наемники-русы, оставшиеся на службе у императора Василия, принимали участие в походе в Грузию против царя Георгия I (1000 год); тогда-то их корпус и насчитывал шесть тысяч человек. Но мы не знаем, увеличилась или уменьшилась численность русских за прошедшее время. Однако несомненно, что войско, прибывшее из Киева, было значительным — иначе не имело смысла его посылать. «Все они были большой силы и отваги», — говорит о воинах из Руси арабский историк Абу-Шоджа.

Появление многочисленного войска сразу изменило к лучшему положение императора Василия, хотя вряд ли прибавило ему авторитета в византийском обществе. В Константинополе еще со времен патриарха Фотия русов не любили и боялись. Одним своим именем, заставлявшим вспоминать зловещие слова пророка Иезекииля о «князе Роша и Мешеха» и о «последних временах» царства, они вызывали суеверный ужас. Теперь эти русы находились в самом Царствующем граде (или возле него), и вряд ли их поведение отличалось от обычного, грубого и беззастенчивого, поведения наемников.

Император Василий, однако, не спешил и не сразу бросил прибывшее к нему войско в бой. Русы получили возможность привыкнуть к новым для себя условиям местности, к особенностям боя в составе византийской фаланги. Император объединил их с другими бывшими в его распоряжении войсками из западных провинций Империи, образовав мощный ударный корпус.

Первым сражением, в котором приняли участие посланцы Владимира, стала битва у Хрисопольского холма, на противоположном от Константинополя берегу Боспорского пролива. Обычно ее относят к лету 988 года, но, строго говоря, сражение могло произойти и позже — осенью или даже зимой того же года, во всяком случае, ранее января — начала февраля 989 года.

Ночью войска императора скрытно переправились через пролив. По словам Асохика, они обошли крепость сзади и залегли за окружавшими город холмами. С рассветом со стороны Константинополя показались военные корабли императора. «Крепостные войска при виде этого вышли против них на бой. Тогда сидевшие в засаде за крепостью пошли на них и часть войск Дельфинаса предали мечу, а другую загнали в море». Командующие Хрисопольской крепостью патрикий Калокир Дельфин, а также брат Варды Фоки Никифор попали в плен; Никифора император повелел заковать в цепи и переправить в Константинополь, а Дельфина — повесить (по-другому, посадить на кол) там же, на Хрисопольском холме, на том самом месте, где был разбит шатер мятежников. В руки императора Василия попали и корабли Варды Фоки, базировавшиеся у Хрисополя.

Так в ходе войны произошел перелом. Фоку начали постепенно покидать его сторонники и союзники, в том числе один из грузинских отрядов, посланный к нему незадолго до этого его личным другом курополатом Давидом, правителем Таикским.

Фока все же постарался перехватить инициативу в войне. Узнав о происшедшем, он двинулся к Авидосу, где, напомню, находились верные ему войска во главе с Львом Мелиссином. По-прежнему наиболее боеспособной частью войска Фоки оставались иверийцы. В свою очередь, и Василий во главе своих войск (основу которых составляли русы) выступил навстречу врагу. В боевых порядках занял место и его брат Константин.

Решающее сражение произошло 13 апреля 989 года у Авидоса. Вновь Василий разделил свои войска на две части. Одна из них напала на корабли узурпатора и предала их огню. Сам же император приступил с суши к лагерю противника. Рассказывали, что Фока с презрением отзывался о боевых качествах русов, считая их не способными противостоять его воинам. Но он ошибался. Как и во времена Святослава, русы были сильны своим натиском, способностью опрокинуть противника в прямом, открытом бою. «Едва они высадились на берег, — писал о сражении русов с Вардой Фокой Абу-Шоджа Рудраверский, — и оказались на одной земле с врагом, как разгорелся между ними бой, и победителями вышли русы». Фока предпринял отчаянную попытку спасти положение. Он сам бросился в битву, стремясь любой ценой прорваться к императору Василию и поразить того мечом. Зловещие предзнаменования предшествовали этому: под полководцем оступился сначала один конь, потом другой. Лицо Фоки потемнело, сознание помутилось. Когда он уже был в виду императора, сжимая изо всех сил рукоять высоко занесенного меча, внезапно с ним случился удар, он вывалился из седла и рухнул на землю. Официальный историограф Империи Михаил Пселл полагал, что причиной случившегося стала икона Божьей Матери, которую император Василий в тот момент держал в руках. Но, вероятно, все объяснялось проще и прозаичнее: накануне сражения великий муж был отравлен своим слугой, которого удалось подкупить императору Василию. (Подробности приводит в своей хронике византийский историк конца XI века Иоанн Скилица.)

Гибель полководца разом положила конец сражению. Его войска частью бежали, частью сдались в плен. Поверженное тело Варды было расчленено победителями. Отрубленную и надетую на копье голову по приказу императора доставили в столицу и торжественно пронесли по улицам, а затем отправили к оставшимся мятежникам в Малую Азию.

Так завершился мятеж Варды Фоки, но не завершилась еще гражданская война в Византии. Узнав о гибели мужа, жена Варды Фоки выпустила из заточения Варду Склира. Престарелый, но по-прежнему грозный полководец собрал вокруг себя остатки разгромленного войска и вновь переобул ноги в пурпурные башмаки, провозгласив себя императором ромеев. К Склиру присоединился и сын Варды Фоки Никифор, прозванный Кривошеим. Новый мятеж Варды Склира продолжался по крайней мере до осени 989 года, а может быть, и дольше.

Однако читатель, знакомый уже с общей канвой событий и знающий о корсунском походе князя Владимира и его последствиях, вправе задаться вопросом: в какой же связи с событиями византийской войны находился этот корсунский поход, то есть открытые военные действия русского князя против своего нового и, казалось бы, столь желанного и надежного союзника? Что произошло в Киеве и Киевском государстве между летом 988-го и весной 989 года?

Для того, чтобы разобраться в этом, нам придется еще раз вернуться на Русь и поговорить об обстоятельствах, предшествовавших походу князя Владимира на греческий город Корсунь в Крыму.

Поход князя Владимира на Корсунь

Византийский историк Лев Диакон, один из наиболее образованных, осведомленных и талантливых писателей-историографов своего времени, посвятил десять книг написанной им «Истории» царствованию в основном двух василевсов — Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия; смертью последнего он и закончил труд. И тот, и другой казались ему подлинным воплощением ромейского гения — мужественные, властные, способные покорить любого врага, они, на его взгляд, сильно отличались от императора Василия II, личность которого совсем не привлекла внимание историографа. Лев Диакон писал еще в первые годы самостоятельного правления Василия (как полагают, около 991 года). Громкие победы будущего Болгаробойцы на западе и востоке, наступившее при нем процветание Ромейской державы были еще далеко впереди и не угадывались ни Львом, ни другими современниками тяжелых неудач молодого василевса. Прошлое казалось величественным, настоящее — ужасным, будущее (если его вообще можно было ожидать) — беспросветным. С напряженным вниманием вглядывался историк в цепь происходивших событий и искал объяснения несчастий, обрушившихся на Империю. Человек своего времени, он находил их в Божественном Провидении, и потому его особое внимание привлекали разного рода небесные знамения, знаки вмешательства высшей силы — они предвещали всё то, что затем сбывалось в действительности. Следуя за видимыми указаниями свыше, историк иногда выходил за хронологические рамки своего повествования и рассказывал о том, что случилось позднее, уже в его дни.

Таково хронологическое отступление в десятой, заключительной книге «Истории». В начале августа 975 года, незадолго до смерти Иоанна Цимисхия, Империю поразило необычное небесное явление: на небосклоне появилась хвостатая звезда — «нечто божественное, небывалое и превышающее человеческое разумение». «Появившись на северо-востоке, комета поднималась в форме гигантского кипариса на огромную высоту, затем постепенно уменьшалась в размерах и склонялась к югу, пылая сильным огнем и распространяя ослепительные яркие лучи. Люди смотрели на нее, преисполнившись страха и ужаса». Знамение продолжалось долгих 80 дней — до середины октября. Император Иоанн спрашивал придворных мудрецов, что может означать такое непостижимое чудо. Но те, исполненные лести, «истолковали появление кометы не так, как требовало их искусство, а согласно желаниям государя: они пообещали ему победу над врагами и долгие дни жизни». Однако через несколько месяцев Иоанна не стало. «Появление кометы, — пишет Лев Диакон, — предвещало не то, что предсказали эти мужи в угоду императору, а пагубные мятежи, вторжения иноплеменников и гражданские войны, бегство [населения из] городов и областей, голод и мор, страшные землетрясения и почти полное уничтожение Ромейской державы — все то, что мы узнали по дальнейшему ходу событий». Описанию этих страшных последствий хвостатой звезды и посвящена большая часть X книги его «Истории».

Как истинный ромей, Лев мало интересовался судьбами соседних народов; только в связи с историей Византии они иногда привлекали его внимание. Так, с нескрываемой неприязнью Лев отзывался о «мисянах» — болгарах, и «тавроскифах» — русах. Удивительно, например, но он даже не обмолвился об участии русов в подавлении мятежа Варды Фоки, не упомянул и о принятии русскими христианства. Однако именно Лев, единственный из иностранных писателей, отметил в своем повествовании взятие русскими Херсонеса.

Рассказав в своем хронологическом отступлении о смерти Иоанна Цимисхия, о первом мятеже Варды Склира, о несчастном сражении императора Василия в Болгарском ущелье (в котором Лев участвовал лично) и наконец о мятеже Варды Фоки, историк продолжил свое описание тяжких бедствий, предсказанных зловещей кометой:

«И на другие тягчайшие беды указывал восход появившейся тогда звезды, а также напугавшие всех огненные столбы, которые показались затем поздней ночью в северной части неба; ведь они знаменовали взятие тавроскифами Херсона и завоевание мисянами Веррии».

Свидетельство византийского историка особенно ценно тем, что дает возможность более или менее определенно датировать взятие Корсуни князем Владимиром Святославичем. Еще ученые прошлого века — сначала византинист Василий Григорьевич Васильевский, а затем востоковед барон Виктор Романович Розен — обратили внимание на то, что «огненные столбы», напугавшие Льва Диакона и, очевидно, предвещавшие падение Херсонеса, похоже описаны арабскими историками, и прежде всего Яхъей Антиохийским, который по своему обыкновению точно датирует необычное небесное явление:

«Случилось в Каире (где жил тогда Яхъя. — А. К.) в ночь на субботу 27-го Зу-л-Хидджы 378 (7 апреля 989 года) гром и молния и буря сильная, и не переставали они до полуночи. Потом покрылся мраком от них город, и была тьма, подобия которой не видывали, до самого утра. И вышло с неба подобие огненного столба, и покраснели от него небо

и земля весьма сильно. И сыпалось из воздуха премного пыли, похожей на уголь, которая захватывала дыхание, и продолжалось это до четвертого часа дня. И взошло солнце с измененным цветом и продолжало восходить с измененным цветом до вторника 2 Мухаррема 379 (12 апреля 989 года)».

Если арабский и греческий историки описывали одно и то же поразившее их явление — что более чем вероятно, — то падение Корсуни следует отнести ко времени вскоре после 7-12 апреля 989 года.

В «Истории» Льва Диакона есть еще одно бесспорно датирующее уточнение. Сразу же после описания «огненных столбов» автор продолжает: «И сверх того, звезда появлялась на западе при заходе солнца, восходя по вечерам, она не имела какого-либо постоянного места на небе. Распространяя яркие, видные на далеком расстоянии лучи, она часто передвигалась, показываясь то севернее, то южнее, а иногда за время одного и того же восхождения меняла свое положение на небе, производя внезапные, быстрые движения. Люди, смотревшие на комету, удивлялись, страшились и полагали, что ее странные перемещения не приведут к добру». И действительно, комета предвещала великое бедствие. Вечером 26 октября 989 года, в день празднования святому Димитрию Солунскому, в Константинополе случилось землетрясение, во время которого был разрушен храм Святой Софии — главная святыня Империи.

Комета, которую наблюдал Лев Диакон и которая предвосхитила разрушительное землетрясение, была не чем иным, как знаменитой кометой Галлея, действительно проходившей вблизи Земли летом 989 года. В июле-августе ее наблюдали астрономы Европы, Ближнего, Среднего и Дальнего Востока; Яхъя сообщает, что комета появилась на небе 27 июля и оставалась в поле зрения в течение двадцати дней. Из описания Льва Диакона выходит, что комета предсказывала уже следующее событие в длинной цепи бедствий и несчастий, поразивших Ромейскую державу; следовательно, очевиден вывод: взятие русскими Херсонеса произошло не только после 7 апреля 989 года, но и до 27 июля того же года.

Но если так, то военный поход Руси, направленный против Византии, по времени совпал с теми событиями внутриполитической византийской истории, о которых мы говорили в предыдущей главе и в которых русы выступали как раз союзниками и, более того, спасителями императоров Василия и Константина: напомню, что битва при Авидосе, решившая исход гражданской войны в пользу законных императоров, произошла 13 апреля того же 989 года. Кажется, перед нами неразрешимое противоречие, своеобразный логический тупик.

Наиболее естественный выход из возникшего логического противоречия предложил еще в 1883 году В. Р. Розен, открывший сочинение Яхъи Антиохийского для науки. Как полагал исследователь, летом 988 года, отправив значительный воинский контингент в Византию, князь Владимир выполнил свою часть обязательств перед императором Василием. Однако тот не спешил исполнять свое обещание: ни летом, ни осенью 988 года Анна так и не появилась в Киеве. Разгневанный обманом (или промедлением?), Владимир двинул свои войска на Корсунь для того, чтобы принудить императоров сдержать слово. И он добился своего — византийская принцесса прибыла в Херсонес.

Эта гипотеза утвердилась в науке и — по крайней мере, до недавнего времени — господствовала в ней. Действительно, судя по показаниям русских источников, бракосочетание Владимира и Анны произошло в Корсуни — а значит, после апреля 989 года, то есть приблизительно спустя год после того, как русские войска прибыли в Константинополь. (Помимо рассказа «Повести временных лет», на это указывают и топографические данные: еще в XI веке в Корсуни была известна «царицына палата» — свидетельство пребывания Анны в городе.) Арабский историк Яхъя Антиохийский, похоже, также располагал сведениями о том, что сестра византийских императоров появилась на Руси заметно позже того, как между двумя правителями был подписан договор о свойстве.

В нашем распоряжении имеется еще один источник, позволяющий, кажется, прояснить причины того поворота, который произошел в русско-византийских отношениях накануне корсунского похода князя Владимира. Я имею в виду упомянутый в предыдущей главе рассказ армянского историка Асохика, посвященный судьбе безымянного митрополита Севастийского, предположительно отождествляемого исследователями с севастийским митрополитом Феофилактом. В связи с миссией митрополита Асохик сообщает чрезвычайно любопытные подробности относительно намечавшегося бракосочетания не названной им по имени сестры византийского императора Василия.

Вскоре после удаления из Севастии («в том же году», уточняет Асохик) севастийский митрополит был отправлен Василием «в страну булхаров». Далее и приведен рассказ, который не может не привлечь внимание исследователя русско-византийских отношений того времени:

«Булхария просила царя Василия отдать сестру свою замуж за ее царя. Император в сопровождении митрополита отправил (к булхарам. — А. К.) какую-то женщину из своих подданных, похожую на сестру свою. По прибытии той женщины в землю булхаров узнали, кто она, и потому осудили митрополита как прелюбодея и обманщика; цари булхарские сожгли его, обложив хворостом и соломой; это было сделано двумя братьями, называвшимися комсадцагами…»

Исследователи давно обратили внимание на путаницу Асохика в изложении болгарских событий. Так, например, он правильно называет болгарских правителей «комсадцагами» (армянский вариант греческого «комитопулы»), но в дальнейшем, очевидно, смешивает их с Борисом и Романом, бежавшими из византийского плена накануне большой болгаро-византийской войны. Несколько раз нарушает Асохик и хронологию болгарских событий. Это неудивительно. Армянский историк проявлял чрезвычайную осведомленность относительно событий в самой Византии, особенно на востоке Империи. Западные же окраины Империи и тем более то, что происходило за их пределами, привлекали его внимание в меньшей степени.

Наибольший интерес для нас представляет сообщение Асохика об участии севастийского митрополита в некой афере, задуманной императором Василием. У последнего, по-видимому, была всего одна сестра — Анна. Мы ничего не знаем о переговорах императора с правителями Болгарии Самуилом и Аароном относительно бракосочетания Анны. Более того, ход византийско-болгарских отношений того времени исключает возможность таких переговоров в 986-987 годах. Зато мы хорошо знаем, что именно в 986-987 годах такие переговоры велись императором Василием с правителем Руси князем Владимиром Святославичем. Я не настаиваю на том, чтобы буквально принимать сообщение Асохика, механически меняя название «Булхария» на Русь. Но и пройти мимо его очевидного совпадения с русскими событиями было бы неправильно.

Важнее, как мне кажется, понять природу известия армянского историка. Несомненно, Асохик опирался на слухи, доходившие до восточных окраин Византийской империи, населенных армянами. В этих слухах правда перемешана с вымыслом — либо с сознательной ложью, либо с естественным искажением передаваемой устно информации. Мы легко можем догадаться, какими невероятными слухами обрастало известие о скандальном согласии императора Василия на брак своей сестры с правителем «северных варваров» (к которым византийцы в равной степени относили и «мисян», и «тавроскифов»). Особенно фантастический характер эти слухи приобретали в тех областях Империи, которые поддерживали Варду Склира и Варду Фоку, в том числе и в армянских провинциях.

По-видимому, Асохик путает Болгарию и Русь. Я думаю, что в его рассказе нашел отражение факт переговоров императора Василия именно с Владимиром Киевским. Но помимо этого, в его информации имеется по крайней мере еще одно очевидное зерно истины — как представляется, эти переговоры осложнились неким конфузом, нарушением договоренности со стороны византийского императора В чем именно оно выразилось, можно только догадываться.

Можно ли допустить, что Василий действительно послал на Русь «какую-то женщину», похожую на его сестру? Поверить трудно — ведь столь примитивный обман неизбежно был бы раскрыт. Но для выигрыша времени он, пожалуй, годился. Можно усомниться и в известии Асохика о гибели севастийского митрополита. Но с другой стороны, именно факт гибели послужил Асохику основанием для включения всего рассказа в свою «Историю»: автору важно было показать неотвратимость Божьего наказания за совершенное зло; напомню, что митрополит был повинен в смерти священников-армян. Можно усомниться, наконец, в тождественности безымянного севастийского митрополита с севастийским митрополитом Феофилактом, посланным на Русь императором Василием, согласно известию Никифора Калиста; да и любая вообще деталь рассказа Асохика может оказаться вымыслом. И все же слухи не появляются «из ничего»; как говорится, «дыма без огня не бывает» — смею предположить, что рассказ армянского историка подтверждает: тем или иным способом, но император Василий постарался уйти от выполнения своего обещания.

Что ж, греки «сольстили» — не в первый и не в последний раз в русской истории.

Пожалуй, мы не удивимся этому. И дело даже не в том, что первые победы в ходе гражданской войны дали императору Василию возможность обойтись без помощи своего северного союзника. Вероятно, сыграла свою роль позиция, занятая самой Анной, порфирородной сестрой императоров Василия и Константина.

Анна была едва ли намного младше князя Владимира. Она родилась 13 марта 963 года, за два дня до смерти своего отца императора Романа II. К началу русско-византийских переговоров (986 год) ей исполнилось 23 года. Рожденная в Порфире, Анна ясно осознавала свое высокое предназначение. Судьба вряд ли готовила ей счастливое замужество: выдача ее за иностранца (даже облеченного императорским достоинством, подобно Оттону II) была оскорбительной по соображениям престижа; в самой же Византии ее возможный супруг становился претендентом на византийский престол и — при живых братьях Василии и Константине — угрозой целостности и спокойствию Империи. Но честь и достоинство для порфирородной принцессы, несомненно, имели большую притягательную силу, нежели брачные узы. Любовные же утехи — как показывала практика византийского двора — можно было найти и вне брака. Со временем Анна могла рассчитывать и на византийский престол: как известно, Македонская династия пресеклась на императорах Василии и Константине — первый не имел детей, а у второго рождались лишь дочери — Евдокия, Зоя и Феодора; двум последним суждено было стать авгуґстами (правительницами) ромеев.

Предложение Владимира и, главное, согласие Василия на брак не могли быть восприняты Анной иначе как несчастье, крушение всех жизненных планов. Намечавшееся замужество несмываемым пятном позора ложилось на порфирогениту. Император Василий пытался убедить сестру в обратном, представить ее, напротив, спасительницей родной державы. («Обратит Бог тобою Русскую землю в покаяние, а Греческую землю избавишь от лютой рати. Видишь, сколько зла сотворила Русь грекам? И ныне, если не пойдешь, то же сотворят нам», — так, согласно летописи, говорил он сестре.) Но ведь Анна, вероятно, тоже читала трактат Константина Багрянородного (или по крайней мере слышала о предостережениях своего деда) и знала: ничто не служило оправданием брака порфирородной принцессы с «варваром». Север, куда ей предстояло отправиться по воле брата, не просто страшил ее, но приводил в ужас. Нам трудно понять это, но ведь даже Крым представлялся грекам «гипербореей», крайним пределом обитаемого мира. Дальше, по представлениям античных, а потом и раннехристианских ученых, находилось обиталище едва ли не полулюдей, мифических чудовищ, вместилище того апокалипсического ужаса, который в последние дни мира (а об их приближении в Византии говорили все чаще) должен был выплеснуться наружу и заполнить собою вселенную. Северный правитель Владимир, князь Руси, воспринимался едва ли не как апокалипсический «князь Роша». Удесятеренная молвой слава о его буйствах, безграничном распутстве, жестокости не могла не достигать Империи, и можно только догадываться, какие невероятные слухи переполняли женскую половину дворца, особенно после прибытия в Царствующий град киевских послов. Вряд ли Анна готова была безропотно примириться со своей участью.

Русские летописцы рассказывают о том, как отчаянно противилась Анна желанию братьев принести ее в жертву своим политическим расчетам. «Она же не хотела идти, — читаем в «Повести временных лет». — «Словно в полон, — говорила, — иду; лучше бы мне здесь умереть!»… И едва принудили ее».

Арабские историки подтверждают слова летописца. «Женщина воспротивилась отдать себя тому, кто разнствует с нею в вере, — свидетельствует Абу-Шоджа Рудраверский. — Начались об этом переговоры, которые закончились вступлением царя русов в христианство. Тогда брак был заключен, и женщина была подарена ему (Владимиру. — А. К.)». Почти в тех же выражениях вторит багдадскому историку Ибн ал-Асир. И император Василий, очевидно, не сразу смог сломить сопротивление своей сестры.

Но мог ли он, нарушая договоренность с русским князем, рассчитывать в то же время на верность своей русской дружины? Можно ли допустить сам факт одновременного участия русских войск в военных действиях за и против императора Василия? Мы уже говорили о том, что этот вопрос многим кажется неразрешимым.

Однако противоречие между одновременным участием русов в борьбе за и против императора Василия — как ни парадоксально это звучит — во многом надумано. Говоря о событиях давно минувших дней, мы зачастую переносим на них современные представления о политике и практике международных отношений. Посылка русской дружины в Византию представляется нам чем-то вроде нынешнего оказания военной помощи соседней стране по просьбе ее правительства с использованием «ограниченного воинского контингента». В раннее средневековье, по-видимому, дело обстояло иначе. Русы, появившиеся в Константинополе, приобретали нового сюзерена — императора Василия — взамен старого — князя Владимира. Их связи с Киевом, зависимость от киевского правительства обрывались сразу же по прибытии в Империю. (То же самое мы отмечали и в отношении русов, поступивших на службу к дербендскому эмиру в том же 987 году.) Название «русская дружина» несет на себе даже не этнический и тем более не государственный признак, но лишь обозначает территорию, откуда прибыли наемники. Среди них, вероятно, были люди разных языков и наречий — славяне, скандинавы, кельты, финны. То обстоятельство, что когда-то они служили князю Владимиру, а теперь тот поссорился с императором Василием, конечно, не могло их заставить отказаться от новой и, несомненно, хорошо оплачиваемой службы. Эти наемники-профессионалы оставались на службе у византийских императоров на протяжении десятилетий — вне зависимости от характера русско-византийских отношений. Воинов «с секирой на правом плече» (так византийцы именовали варяжскую дружину) мы встретим и в составе войска Василия II, сражавшегося в Европе и в Азии, и в составе императорской гвардии в Константинополе во время многочисленных политических эксцессов, происходивших в византийской столице в первой половине XI столетия. Роль Владимира заключалась в том, что он позволил части своих воинов уйти от него (и это совсем не мало!). Но в дальнейшем его права как сюзерена, его влияние на своих бывших соратников заканчивались.

Считается, что русские источники не содержат сведений о посылке воинского контингента в помощь императорам Василию и Константину. Но это не вполне верно. Напомню уже известный читателю летописный рассказ о том, как князь Владимир вскоре после захвата Киева (согласно летописи, 980-й, реально — 978 год) избавился от наемников-варягов, требовавших непомерный выкуп, и «показал им путь» к Царьграду. Мы уже говорили о сложном происхождении этого рассказа: чисто фольклорные мотивы смешаны здесь с какими-то воспоминаниями о реальных контактах между Киевом и Константинополем. Между тем ни в греческих, ни в восточных источниках нет никаких сведений о прибытии русской дружины в Византию при императоре Василии II ранее 987-988 годов. Следовательно, вполне вероятно, что в летописной статье под 980 годом в сильно завуалированной форме как раз и отразился факт выполнения Владимиром основного условия договора 987 года. Но как далеки были посланные Владимиром наемники от самого князя, в сколь малой степени считали себя обязанными ему! Император Василий мог опасаться их ухода лишь в одном случае — если бы кто-нибудь предложил им еще больше золота или серебра. Правда, в случае прямого столкновения с войском Владимира наемники-русы могли, наверное, перейти на сторону своих недавних товарищей. Но этого можно было избежать.

Летом 988 года, «на другое лето по крещении», как сообщает «Память и похвала» Иакова мниха, князь Владимир «ходил к порогам» — надо полагать, навстречу невесте, которая, согласно договоренности с императором Василием, должна была прибыть на Русь. Однако Анны князь так и не дождался. Если верить сообщению Асохика о том, что к «царю булхаров» (Владимиру?) взамен порфирородной принцессы была отправлена другая женщина, то здесь, на Днепре, и состоялась его встреча с «Лжеанной». Сразу ли князь распознал подлог, или позже, в Киеве, — гадать не имеет смысла. Можно безошибочно предположить лишь одно: Владимир был разгневан. Как мы уже знаем, смыть подобное оскорбление князь мог лишь кровью.

Возможно, к этому времени относится и расправа над бывшим севастийским митрополитом (Феофилактом?), о которой сообщает Асохик. Если верно и это предположение, то перед нами несомненное свидетельство резкого поворота Владимира в отношении только что принятой веры. Это обстоятельство, пожалуй, может объяснить многое — и молчание византийских историков о крещении русского князя, и свидетельства русских источников о явно нехристианском поведении Владимира во время корсунского похода.

Владимир стал готовить свое войско к войне, вероятно, сразу же после возвращения в Киев. Объектом нападения был выбран не далекий Царьград, а более близкий и лучше знакомый русским Херсонес — древняя греческая колония, столица византийского Крыма. В своем гневе князь умел быть расчетливым — несомненно, экспедиция в Крым преследовала и чисто политические цели: Русь рассчитывала сильно укрепиться на своих причерноморских рубежах, совсем недавно возвращенных под власть Киева.

Русские источники по-разному объясняли причины корсунского похода. «Надумал же пойти и на греческий град Корсунь, — читаем мы, например, у Иакова мниха, — и так стал Богу молиться князь Владимир: «Господи Боже, Владыко всех, сего у тебя прошу: дай мне град взять, чтобы привел я людей христианских и попов в свою землю, да научат они людей закону христианскому»». Но это, конечно, осознание последствий корсунского похода (который и в самом деле сыграл исключительную роль в христианизации Руси), а вовсе не его причин.

Уникальное объяснение причины похода содержит так называемое Житие князя Владимира особого состава, известное лишь в поздних рукописях (XVII века), но, очевидно, восходящее к более раннему источнику (некоторые существенные особенности этого Жития читаются в особой редакции Проложного жития, встречающегося в рукописях XV-XVI веков). В этом памятнике поход на Корсунь связан с «женолюбием» Владимира: он посылает своего воеводу «князя Олега» (из других источников неизвестного) к «князю» «Корсунского града» «прашати за себя дщерь его». Тот, однако, отвечает презрительным отказом: «вельми посмеялся ему, что поганый сей творит». Оскорбленный Владимир собирает своих воевод и «варяг, и словен, и кривичей, и болгар с черными людьми» и идет походом на Корсунь.

Несомненно, перед нами — один из вариантов фольклорного рассказа о сватовстве князя Владимира, в свою очередь основанного на реальных событиях — сватовстве Владимира к Рогнеде и его же сватовстве к царевне Анне. Но — кто знает — может быть, поздний источник содержит какие-то намеки на посредническую роль Херсонеса в переговорах между Владимиром и императором Василием (как это было за двадцать лет до этого, во время переговоров между императором Никифором Фокой и князем Святославом)? Может быть, «князь» (правитель) Херсонеса, а также его дочь каким-то образом были замешаны в аферу с подменой невесты? Разумеется, эти вопросы не имеют ответов. Но соблазнительно было бы объяснить именно этими обстоятельствами выбор Корсуни в качестве жертвы Владимира и исключительную (даже по меркам Владимира) настойчивость русских при овладении городом.

Однако вернемся от ненадежных предположений к известным нам обстоятельствам самого похода.

Итак, русские спустились вниз по Днепру и, вероятно, в самом конце лета или в начале осени того же 988 года появились вблизи Херсонеса. Войско Владимира насчитывало несколько тысяч человек (не более пяти-шести тысяч на 150-200 ладьях, согласно подсчетам военного инженера и археолога Александра Львовича Бертье-Делагарда, посвятившего обстоятельное исследование корсунскому походу Владимира). Херсониты, конечно, заблаговременно узнали о приближении русского флота (ибо их сторожевые корабли и обычные рыболовные лодки постоянно курсировали вблизи устья Днепра) и успели подготовиться к осаде: «затворились в граде», по выражению летописца.

Русы были сильны натиском, напором в первом бою. Умелая же осада крепостей не входила в число их достоинств. Войско Владимира не располагало ни стенобитными машинами, ни камнеметами или огнеметами, способными забрасывать в осажденный город горшки с зажигательной смесью и тяжелые камни. Не сумев выманить противника из крепости и взять город прямым лобовым ударом, русы были вынуждены приступить к осаде, надеясь на время и, как казалось, неизбежный голод. Но осада затянулась и легла тяжелым бременем не только на осажденных, но и на осаждавших. По сведениям средневековых русских источников (разных редакций Жития князя Владимира), русские простояли у города от шести до девяти месяцев, то есть осень, зиму и часть весны.

Херсонес был отлично укреплен и считался почти неприступным. Город находился на полуострове, соединенном с сушей лишь узким перешейком на западе. С севера его омывали волны Черного моря, с востока глубоко в линию берега врезался залив — нынешняя Карантинная бухта Севастополя. В древности к ней тянулась глубокая и узкая балка, защищавшая крепость с юга. Западная часть города ограничивалась нынешней Стрелецкой бухтой — не очень глубоким, но обширным заливом. Каменные стены города достигали пятнадцати метров в высоту и трех (а в некоторых местах даже шести — десяти) метров в толщину. На наиболее опасных участках крепость окружала вторая, дополнительная боевая стена — так называемая протеихисма.

До нас дошли два рассказа об осаде Корсуни князем Владимиром. Один из них читается в летописи и — с различными дополнениями — в основных редакциях Жития князя Владимира. Второй — в упомянутом выше Житии князя Владимира особого состава. И тот, и другой рассказы наполнены реальными подробностями, ярко рисующими происходящие события. В первую очередь это относится к летописному повествованию, автор которого, возможно, сам был херсонитом. Он обнаруживает исключительное знание местности и, как видно, пользовался местными корсунскими преданиями и воспоминаниями о пребывании Владимира в городе. Осада Корсуни описывается не столько глазами нападавших русов, сколько глазами самих корсунян. Связь автора летописного рассказа с Корсунью не должна вызывать удивления: известно, что после взятия города князь Владимир увел в Киев многих его жителей, в первую очередь священников. Из них, в частности, составился клир главного киевского храма времен Владимира — Пресвятой Богородицы, — известного как Десятинная церковь. Корсунянин Анастас, один из главных героев летописного сказания, стал впоследствии ближайшим сподвижником князя Владимира; Десятинная же церковь — одним из центров первоначального русского летописания. Вероятно, в 70-80-е годы XI века летописный рассказ был обработан еще раз; тогда он и получил тот вид, в котором читается ныне в «Повести временных лет». Редактор летописного текста также хорошо знал Корсунь и скорее всего также принадлежал к клиру Десятинной церкви. Он внес в текст некоторые добавления, посвященные большей частью топографии современной ему Корсуни. Эти добавления, наряду с основным текстом летописного рассказа, являются ценнейшим источником по истории корсунского похода.

Летописец точно называет место стоянки русских войск: «Встал Владимир об он пол города, в лимени, далее града стрелище едино». «Стрелище едино» — это расстояние полета стрелы. «Об он пол города, в лимени» — значит, в лимане (заливе), «по другую сторону от города». Так можно было сказать об одном из двух заливов вблизи Херсонеса — либо о нынешней Карантинной бухте, либо о Стрелецкой. И тот, и другой вариант возможен. Одни исследователи, исходя главным образом из особенностей местности (удобство Карантинной бухты как главной гавани Херсонеса, наличие пресной воды и т. д.), полагали, что ладьи Владимира вошли в Карантинную бухту, миновали город и остановились в самой глубине залива, на другой стороне от города. Но к этому предполагаемому месту стоянки не вполне подходит определение «в стрелище»: оно было отделено от города высоким холмом, и стрелы, выпущенные из лука, не могли долетать непосредственно до города. Другие исследователи считали, что Владимир остановился вблизи Стрелецкой бухты. Она была менее удобна для византийских кораблей, но для легких челнов русов подходила вполне. Именно ее скорее всего корсуняне называли не «городским» заливом («лиманом»), а находящимся «об он пол града». Археологи обратили внимание на сохранившиеся следы военных действий в западной части города, примыкавшей к Стрелецкой бухте, что также может указывать на расположение вблизи нее стоянки русов. Однако следов самой стоянки Владимира не обнаружено, поэтому вопрос о ее местонахождении остается открытым.

Осада города носила изнурительный характер. Корсуняне, по свидетельству летописи, отчаянно защищались («боряхуся крепко из града»). «Владимир же обступил град. Изнемогли люди в граде, и сказал Владимир горожанам: «Если не сдадитесь, буду стоять и три года». Они же не послушали того».

Лет за десять до корсунской войны в Византии был составлен военный трактат «О боевом сопровождении», или «О сшибках с неприятелем», в котором обобщался богатый боевой опыт императора-полководца Никифора Фоки. Последний указывал, что в каждом городе, который только может быть подвергнут осаде, каждый житель должен запастись продовольствием не менее чем на четыре месяца; следует также позаботиться о цистернах с водой «и обо всем остальном, что может защитить осажденных и оказать им помощь». Требования Никифора, по-видимому, исполнялись — тем более в Херсонесе, пограничной крепости, выдержавшей за свою многовековую историю множество осад. К тому же Владимир едва ли мог обеспечить полную блокаду города и с моря, и с суши. Согласно позднейшему Житию князя Владимира особой редакции, некий доброжелатель русского князя из херсонитов, варяг по имени Ждберн (по-другому Жберн, или Ижьберн), так передавал Владимиру из осажденного города: «Если будешь с силою стоять под городом год, или два, или три, не возмешь Корсуня. Корабельники же приходят путем земляным с питием и с кормом во град». Это известие можно было бы посчитать позднейшим домыслом, если бы оно не нашло неожиданного подтверждения в археологических исследованиях средневекового Херсонеса. Оказывается, некий «земляной путь», знакомый «корабельникам», но совершенно неизвестный русским, действительно существовал. К югу от одной из калиток херсонесской крепости, в заболоченной низине, прилегавшей к упомянутой выше балке, археологи обнаружили древнюю дорогу, скрытно проложенную по особой насыпи. Зимой и весной, когда уровень воды в балке поднимался, дорога полностью уходила под воду; пользоваться ею было можно, но лишь человеку, хорошо знавшему местность. Известно, что Владимир по подсказке Ждберна повелел «перекопать» «земляной путь». Было ли это исполнено в действительности или рассказчик соединил предание о «земляном пути» с другим известием — о «перекопанном» Владимиром херсонесском водопроводе, сказать трудно.

Войско Владимира, конечно, не бездействовало в течение долгих месяцев осады. Опираясь на косвенные свидетельства позднейших русских источников, можно предположить, что ко времени окончания осады Владимир контролировал весь юг Крымского полуострова — от Херсонеса на западной его оконечности до Керчи на восточной. Вероятно, эти земли должны были обеспечивать продовольствием многочисленное русское войско.

Позднейшие русские источники (в частности, Никоновская летопись) рассказывают об активной внешнеполитической деятельности Владимира в период его пребывания в Крыму. Помимо послов «из Грек», Владимир принимал в Корсуни (или под Корсунью?) посольство «из Рима, от папы». «Тогда же пришел печенежский князь Метигай к Владимиру и, уверовав, крестился во Отца и Сына и Святого Духа». Союз с какой-либо из печенежских «фем» на время корсунской осады был для Владимира крайне желателен. Однако мы не знаем, насколько достоверны эти известия летописца XVI века.

Вероятно, во время пребывания под Корсунью Владимир ни на минуту не прерывал связей и с Киевом и Русью в целом. Напомню, что по крайней мере две территории, имевшие постоянное русское население и налаженные связи с Киевом, находились по соседству с Крымом: Белобережье (где-то недалеко от устья Днепра) и Тьмуторокань на Тамани.

Главной же целью Владимира, несомненно, оставалась Корсунь. Но военные действия, предпринимаемые русскими, не давали пока никаких результатов.

«Владимир же изрядил воинов своих, — читаем мы в летописи, — и повелел приспу сыпать к граду. Те же сыпали, а корсуняне, подкопав стену градскую, выкрадывали насыпаемую землю и уносили к себе в город, насыпая ее посреди града. Воины же присыпали еще больше, а Владимир стоял».

Смысл действий Владимира прояснил А. Л. Бертье-Делагард: Владимир повелел делать так называемую присыпь — то есть присыпать землю к городским стенам для того, чтобы затем взобраться по ней на саму стену и таким образом ворваться в город. Этот прием известен в военной истории, но в практике русских встречался редко (если встречался вообще): не случайно практически все переписчики летописного текста не смогли понять, что же именно задумал Владимир, и заменили непонятное им «приспу сыпать» на обычное «приступать» «к граду». Корсуняне вовремя оценили опасность. По свидетельству летописи, они подкопали стену, а скорее всего сделали пробоину в нижней части городской стены — и через нее вносили насыпаемую землю в город.

Археологам, кажется, удалось найти остатки этой насыпи. В западной части Херсонеса, на свободном пространстве между двумя базиликами (церквами), находящимися на расстоянии примерно 50-60 метров друг от друга, обнаружен слой насыпной земли толщиной около метра; время его образования датируют очень приблизительно IX-X веками, что как будто позволяет объяснить его возникновение военными действиями князя Владимира. Позднее вблизи насыпанного корсунянами холма Владимир поставит церковь — памятник своей победы.

Несомненно, Владимир испытывал тяжелые чувства во время многомесячной осады Корсуни. Время шло — а он все еще пребывал в Крыму, не имея возможности вернуться в Киев с победой. Оскорбление, нанесенное ему, оставалось несмытым. Надежды на то, что Херсонес будет взят измором, конечно, могли еще оправдаться. Но необходимо было ускорить события. Вновь, как и десять лет назад при осаде Киева, Владимир решил сделать ставку на раскол во враждебном лагере, на поиск союзника в самом осажденном городе. И вновь его попытка увенчалась успехом.

Источники расходятся в описании решающего момента корсунской осады, равно как и в вопросе о том, чье именно предательство помогло Владимиру захватить город. Согласно летописи, содействие русским оказал корсунянин Анастас — личность вполне историческая, впоследствии один из ближайших соратников князя Владимира. Вероятно, он был священником. (Поздние русские источники называют Анастаса даже корсунским епископом, но это несомненное преувеличение.) По возвращении в Киев Владимир сделает Анастаса главой (настоятелем?) киевской Десятинной церкви и поручит ему церковную десятину, собираемую со всего княжеского «имения».

Когда и почему Анастас перешел на сторону Владимира, мы не знаем. Сам ли он почувствовал неизбежность падения города и поспешил переметнуться к неприятелю? Или этому предшествовала кропотливая работа лазутчиков Владимира, долгий обмен посланиями через крепостную стену? Об этом можно гадать. Отметим лишь, что корсунское предательство — не единственный эпизод такого рода в биографии Анастаса: спустя тридцать лет, в 1018 году, во время оккупации Киева польскими войсками, Анастас «лестью» войдет в доверие к князю Болеславу Храброму и, приставленный последним ко всему награбленному в Киеве добру, покинет Русь, перебравшись в Польшу.

Так или иначе, но Анастас оказал Владимиру неоценимую услугу. С городской стены, из осажденного города, он пустил стрелу в лагерь Владимира, воспользовавшись обычным способом сообщения между осажденными и осаждавшими. Летопись приводит содержание послания, отправленного со стрелой. «Кладязи суть за тобою от востока, — сообщал Анастас князю Владимиру, — из того вода идет по трубе. Раскопав, перейми [воду]». Получив столь ценные сведения, Владимир, «воззрев на небо, сказал: «Если сбудется это, крещусь!»» И все действительно сбылось. Русские немедленно начали копать наперекор трубам и сумели прекратить доступ воды в город. Как и следовало ожидать, это сыграло решающую роль в исходе осады: «люди изнемогли от жажды и сдались».

Летописный рассказ получил блестящее подтверждение во время археологических раскопок, проведенных в Херсонесе еще в позапрошлом веке. Археологи открыли водопровод, которым херсониты пользовались на протяжении нескольких столетий. Во времена Владимира керамические трубы вели по желобам к источнику, расположенному к югу от города. В самом городе трубы подходили к цистерне, вмещавшей около 4-5 тысяч ведер воды. После прекращения подачи воды в город запасов цистерны (если она к этому времени была полной) могло хватить лишь на два-три дня. Затем херсониты должны были сдаться.

Другая версия капитуляции Корсуни содержится в упомянутом выше Житии князя Владимира особого состава. Здесь союзником («приятелем») Владимира назван некий «вариженин» (то есть варяг) Ждберн (Жберн, Ижьберн). Он и пустил стрелу в «полк варягом», прокричав якобы со стены: «Донесите стрелу сию князю Владимиру!» К стреле же, как мы уже знаем, была привязана записка, в которой сообщалось о подвозе в город продовольствия «земляным путем». Владимир повелел перекопать «земляной путь» и «по трех месяцех» взял город. Ни имени Анастаса, ни каких-либо сведений о разрушении городского водопровода в данном памятнике не имеется.

Предпринимались попытки согласовать обе версии. Ждберн якобы первым вступил в переговоры с Владимиром. Однако, несмотря на прекращение доступа продовольствия, город продолжал держаться еще три месяца, и лишь предательство Анастаса привело к развязке. По-другому представляли дело так, будто Анастас и Ждберн действовали заодно друг с другом: Анастас был вдохновителем замысла, а воин-варяг, которому сподручнее и естественнее было подняться на крепостную стену с луком и стрелами, — лишь исполнителем. У меня, однако, нет сомнений, что летопись и особая редакция Жития князя Владимира, имея в виду один и тот же реальный факт — падение Корсуни в результате предательства, — отражают две различные версии этого события, два разных рассказа о ходе и обстоятельствах корсунской осады. Летописное повествование и в целом, и в частностях представляется более достоверным. В то же время стоит обратить внимание вот на что. Летописный рассказ несет на себе явное влияние церковной, агиографической традиции. Автор связывает с предательством Анастаса само крещение князя Владимира. Таким образом, действия корсунского иерея наполняются высоким содержанием, скрывая в себе одну из причин обращения в христианскую веру Крестителя Руси. Такая версия могла возникнуть скорее среди клириков Десятинной церкви, которую в течение нескольких десятилетий возглавлял Анастас Корсунянин. Вполне возможно, что она тенденциозна и выпячивает Анастаса на первый план, может быть, приписывая ему чужую заслугу. Рассказ же о Ждберне лишен каких бы то ни было агиографических черт. Рискну высказать предположение: не является ли он отражением той версии рассказа о корсунском походе князя Владимира, в которой вообще ничего не сообщалось о крещении князя в этом городе?

Но вернемся к событиям в Корсуни. Итак, город сдался на милость победителю, сдался, не выговаривая каких-либо условий, ибо жители — вне зависимости от своего положения и достатка — находились в изнеможении и бессилии перед одинаково страшной для всех «водною жаждой». Легко представить себе торжество Владимира в тот миг, когда отворились городские ворота. Многомесячная осада, отнявшая столько сил у его войска, наконец завершилась. Выплеснул ли князь наружу таившийся в его душе гнев? Отдал ли город на разграбление воинам, как это обыкновенно делалось в подобных случаях?

Такой именно исход осады вполне возможен, хотя в источниках мы не находим прямого подтверждения этому. Зато сам князь, кажется, дал волю своим чувствам.

О страшных подробностях первых дней пребывания Владимира в завоеванном городе рассказывается в Житии князя Владимира особого состава:

«…А князя корсунского и с княгинею поймал, а дщерь их к себе взял в шатер, а князя и княгиню привязал у шатерной сохи и с дщерию их пред ними беззаконство сотворил. И по трех днях повелел князя и княгиню убить, а дщерь их за боярина Ижберна дал со многим имением, а в Корсуни наместником его поставил…»

Этот рассказ, несомненно, слишком напоминает известное предание о насилии, учиненном Владимиром над полоцкой княжной Рогнедой около 978 года. Во многом, как мы уже отмечали, он имеет фольклорное происхождение. Но в сокращенном, лишенном какого-либо сказочного обрамления виде этот же рассказ читается в особой (распространенной) редакции Проложного жития святого Владимира («Успение благоверного великого князя Владимира»), сохранившейся в рукописях XV-XVI веков, но имеющей, по-видимому, более древнее происхождение: по взятии Корсуни, сообщается здесь, Владимир «князя и княгиню убил, а дщерь их дал за Жберна».

Кровавая расправа была в обычае того времени, и русские, вступившие в Корсунь после длительной и изнурительной осады, едва ли отличались своим поведением от любых других завоевателей. Оскорбление, нанесенное князю, принимала на себя вся дружина; отвечать же за это оскорбление также должны были все греки без разбору. Вспомним знаменитую былину о сватовстве «ласкового князя» Владимира, в которой нашли отражение реальные факты биографии киевского князя Владимира Святославича, в том числе его сватовство в Полоцке и Царьграде, а также корсунское взятие — продолжение царьградского сватовства. Герой этой былины «Дунаюшка Иванович», оскорбленный отказом «литовского короля» выдать свою дочь замуж за Владимира, убивает «татар до единого, не оставит-то татар на семена». В другой русской былине — о князе Глебе Володьевиче и взятии Корсуня-града (в ней, как мы уже говорили, также отразились предания о корсунском походе Владимира Святославича) — князь такими словами призывает свою дружину:

Поезжайте-тко ко городу ко Корсуню,

А скачите вы через стену городовую,

Уж вы бейте-ка по городу старого и малого,

Ни единого не оставляйте вы на семена.

А ведь виновата перед былинным Глебом Володьевичем была одна только правительница Корсуня-города злая «еретица» и «безбожница» «Маринка дочь Кайдаловна», а отнюдь не рядовые жители города, «старые и малые».

До недавнего времени в науке господствовало мнение о том, что Херсонес был полностью разрушен князем Владимиром; казалось, об этом свидетельствовали данные археологических раскопок города — следы пожарищ, опустошений, толстый слой мусора, покрывавший отдельные городские кварталы. Однако исследования последних лет, проводимые Херсонесской археологической экспедицией, ставят этот вывод под сомнение: как оказалось, следы разрушения Корсуни в конце X века — во многом мнимые; во всяком случае, город продолжал жить и развиваться и в последние годы X века, и в начале XI века.

Следы же военных действий современные археологи обнаруживают в ином. Так, в городе открыты клады монет, зарытые жителями в конце X века (вероятно, незадолго до взятия города русами). Откапывать припрятанные клады было, очевидно, уже некому.

В западной части города, вблизи так называемой «базилики на холме», раскрыто и исследовано целое кладбище, в том числе комплекс братских могил с массовыми захоронениями (всего около десяти могил по 30-40 человек в каждой). Исследователь этого погребального комплекса С. А. Беляев полагает, что в могилах погребены погибшие во время военных действий, вероятно, жертвы осады Корсуни Владимиром в 80-е годы X века. Отметим подробность: одна из раскопанных могил наполнена в основном черепами. Если предположение археологов о связи этого некрополя с корсунским походом Владимира верно, то перед нами следы жестокой расправы, учиненной воинами Владимира над жителями города: язычники-русы сбрасывали в могилу головы казненных херсонитов.

Археологи выделяют еще одну группу могил в том же комплексе погребений. Это могилы с захоронениями, резко отличающимися от других, обычных в Крыму: погребенные в них лежат на спине с руками, сложенными на плечах. Такой тип погребений сближается с так называемыми «варяжскими» погребениями в Киеве, в некрополе под Десятинной церковью. Предположительно, здесь захоронены варяги, находившиеся на службе у князя Владимира и погибшие во время осады Корсуни.

Взяв город, Владимир не распустил воинов и не прекратил военных действий. Напротив, он отправил в Царьград, к императорам Василию и Константину, новое посольство. (Согласно Житию князя Владимира особого состава и особой редакции Проложного жития, во главе посольства были поставлены воевода Владимира Олег и Ждберн, ставший к этому времени наместником князя в Корсуни.) Владимир, очевидно, требовал немедленного выполнения условий ранее заключенного соглашения и в случае отказа отдать ему Анну угрожал походом на Константинополь: «Аще, рече, не дадите за мя, то сотворю граду вашему, аки и Корсуню».

Русские могли достичь столицы Империи всего за три-четыре дня. В распоряжении Владимира находились не только легкие челны, но и херсонесский флот. Следовательно, угроза, содержавшаяся в словах князя, была весьма и весьма серьезной, что не могли не понимать в Константинополе. Император Василий по-прежнему был занят внутренними делами (напомню, что весной 989 года начался новый мятеж Варды Склира). Основу войск императора составляла русско-варяжская дружина. Мы уже отмечали ее лояльность к императору Василию. Но прямое военное столкновение с Русью, использование этой дружины против Владимира, недавнего сюзерена русских наемников, было для византийцев делом чрезвычайно рискованным: вчерашние товарищи по оружию легко могли договориться между собой. Очевидно, в этих условиях Василий предпочел завершить дело миром, выполнить требование князя Владимира. Мольбы Анны на сей раз оказались напрасными. Владимир тоже не жаждал полномасштабной войны с Византией. Между Константинополем и Херсонесом зачастили «скорые послы», которые должны были оговорить детали будущего путешествия Анны, церемонию ее приема херсонитами и бракосочетания с русским князем. В качестве компенсации за руку царевны (по-русски, «вено») Владимир обязался вернуть грекам Херсонес.

Поздние русские летописи приводят молитву царевны Анны перед отплытием в Корсунь, имеющую, несомненно, литературное происхождение. «Она же, обратив лицо свое к Святой Софии, начала плакать, глаголя молитву сию: «О, великое человеколюбие, высокий Царю славы, Премудрость Отчая, иже от чистыя отроковицы храм себе создал, Сыне и Десница Вышнего! Простри, Отче Вседержителю, десницу от среды ядра Твоего и потреби врагов Христа Твоего. Ибо вот враги Твои восшумели и ненавидящие Тебя подняли голову и замышляют на людей Твоих… Но, Господи, Господи, не оставь слез моих, от противящихся деснице Твоей сохрани меня, Господи, яко зеницу ока, и крылом Своим укрой меня. Ибо все Тебе подвластно, и слава Твоя в века, аминь»». «И плакали оба брата, глядя на нее, видя ее в тоске и печали».

Но плач и печаль — не большая помеха для воплощения в жизнь политического замысла. Сердце скорбит, но разум велит: делай. Словно прощаясь с жизнью, расцеловалась Анна с родственниками и ближними своими и взошла на корабль («кубару»), который должен был доставить ее на далекий и чуждый север, к неведомому и грозному Владимиру. Анна переступала незримую черту, отделявшую ее прежнюю жизнь от будущей. И кто мог знать тогда, что будущее ее окажется не столько ужасным, сколько величественным…

Путь в Херсонес лежал вдоль южного анатолийского берега Черного моря до Синопа, а далее поворачивал резко на север, к Крыму. Все путешествие занимало не более трех или четырех дней. В ясную тихую погоду мореплаватель еще мог видеть за кормой южный берег Черного моря — а впереди по курсу показывались отвесные скалы Крымского полуострова. Жители города вышли навстречу порфирородной принцессе — не только как послушные граждане великой Империи: Анна несла им мир и скорое освобождение от завоевателей. Царевну с великими почестями ввели в город и поселили в палатах, которые с того времени получили название «царицыных». Видел ли в тот день князь Владимир свою невесту, неизвестно. Сама же Анна, надо думать, по обычаю познакомилась с будущим супругом лишь в самый день свадьбы.

Вместе с Анной в Корсунь прибыли греческие сановники, а также священники («попы царицыны», как их станут называть на Руси), которым предстояло сопровождать царевну на Русь. Разумеется, была и свита, состоявшая из знатных гречанок и невольниц. Всех их тоже разместили с почестями и удобствами, насколько это было возможно в городе, только что перенесшем многомесячную осаду.

Начались приготовления к свадьбе. Однако, согласно летописи, бракосочетанию предшествовали новые неожиданные события.

«По Божьему устроению, — читаем мы в «Повести временных лет», — разболелся Владимир в то время глазами, и ничего не видел, и скорбел сильно, и не знал, что сделать. И послала к нему царица сказать: «Если хочешь избавиться от этой болезни, то крестись поскорее; если же не крестишься, то не избавишься от недуга своего». И услыхав это, Владимир сказал: «Если вправду исполнится это, то поистине велик Бог христианский!» И повелел крестить себя. Епископ же корсунский с попами царицыными, огласив, крестили Владимира. И когда возложили на него руку, он тотчас прозрел. Уведал Владимир свое внезапное исцеление и прославил Бога, говоря: «Теперь познал я истинного Бога!» Увидела это дружина его, и многие крестились…»

Итак, перед нами новый поворот темы, новый агиографический сюжет, согласно которому крещение князя Владимира произошло в результате его чудесного избавления от тяжелого недуга. Источники по-разному описывают болезнь князя. Согласно обычному Житию, Владимира поразила язва или, в одном из вариантов, — струпие. Житие Владимира особого состава, кажется, пытается согласовать обе версии — летописную и житийную: «Князь же Владимир хотел безверие сотворить; за неверие спустя немного времени напала на него слепота и струпие великое». Когда князь вошел в святую купель и трижды погрузился в воду, «отпало струпие, аки рыбья чешуя, и просветилось лицо его, и стал чист».

В последнем случае участие Анны в исцелении князя Владимира не отмечено. Между тем, на мой взгляд, это главная особенность всего рассказа о болезни и выздоровлении Владимира. Именно вмешательство Анны привело к исцелению и окончательному крещению князя. Таким образом, Анна стала едва ли не главным действующим лицом всего «Корсунского сказания». А это, само по себе, примечательно. Как известно, Анна была похоронена в киевской Десятинной церкви — той самой, клирики которой и составили «Корсунское сказание». Прославление «царицы Анны» (может быть, даже чрезмерное), несомненно, отвечало их интересам.

Надо сказать, что крещение в результате чудесного избавления от недуга — сюжет очень распространенный в житийной литературе, в какой-то степени даже агиографический штамп. Это объяснимо: и в жизни чудесное исцеление служило язычнику достаточным основанием для принятия нового Бога. Но в отношении Владимира этот сюжет кажется искусственным и излишним.

В самом деле, в летописи это уже по крайней мере пятая версия приобщения князя Владимира к христианству. Один только рассказ о корсунском взятии содержит три таких версии: согласно первой из них, крещение князя объясняется мудрым советом Анастаса; согласно второй — результатами переговоров Владимира с императорами Василием и Константином относительно женитьбы на Анне и предшествующим «испытанием вер»; наконец, согласно третьей — личной настойчивостью царевны Анны. Такое многообразие сюжетов, очевидно, свидетельствует о сложном характере всего рассказа. Сюжеты, связанные с именами Анны и Анастаса, по-видимому, восходят к традиции Десятинной церкви (к различным устным преданиям, бытовавшим в рамках этой традиции); сюжет, связанный с именами императоров Василия и Константина, вероятно, отражает другую традицию, лишь зафиксированную автором-клириком Десятинного храма. Причем не исключено, что эта последняя версия могла относить крещение князя не к Корсуни, а к Киеву — во всяком случае, в ней имеется ссылка на посольство, отправленное Владимиром из Киева в 986 или 987 году.

Исследователи уже высказывали предположение о вероятном литературном происхождении летописного сообщения о болезни и последующем крещении князя Владимира, отмечали его сюжетное сходство с рассказом о крещении апостола Павла в «Деяниях апостолов» и апокрифическим рассказом о крещении императора Константина Великого в «Хронике» Георгия Амартола. Я бы отметил еще одну и, кажется, более близкую параллель к летописному сообщению.

Лет за полтораста-двести до описываемых событий Корсунь и другие греческие города в Крыму подверглись нападению другой рати с севера во главе с неким (русским?) князем Бравлином. Рассказ о «прихождении» Бравлина к Сурожу (по-гречески, Сугдее, ныне — Судак) и о чудесном крещении князя читается в Житии святого Стефана, епископа Сурожского, жившего в VIII веке, в разделе о посмертных чудесах святого (чудо третье). Это Житие сохранилось в поздних рукописях (не ранее XV века) и только на русском языке, причем в обработке русского средневекового книжника: так, например, святой назван здесь «предстателем Русской земли», а родным городом Бравлина оказывается Великий Новгород. Тем не менее еще в прошлом веке выдающийся русский византинист В. Г. Васильевский в своем классическом исследовании памятника доказал, что само Житие сурожского святого, в том числе и рассказ о его посмертных чудесах, составлен греческим автором и, вероятно, не позднее конца X века; поход Бравлина исследователь относил к концу VIII или началу IX века.

Крымский поход Бравлина действительно имел много общего с корсунским походом князя Владимира. Многочисленная русская рать «пленила» весь юг Крымского полуострова — «от Корсуня и до Корча» (Керчи). Был захвачен и Сурож, родной город святителя Стефана. Князь, «изломив» силою железные врата, вступил в город и подверг его жестокому разграблению; была осквернена и разграблена церковь святой Софии и гробница святителя. Но внезапно Бравлин был поражен жестоким недугом: его лицо оборотилось назад, он упал, изо рта пошла пена. Князю представилось, будто некий старец (святой Стефан) схватил его и намеревается убить. Старец обратился к поверженному с такими словами: «Если не крестишься в церкви моей, [лицо твое] не возвратится на место и ты не выйдешь отсюда». «И возгласил князь: «Да придут священники и крестят меня. Если поднимусь и лицо мое станет как прежде, крещусь!»» Так и произошло. Бравлин действительно принял крещение. Русская рать покинула Сурож, не причинив городу никакого ущерба.

Очевидно, перед нами легенда, но, как показывает исследование В. Г. Васильевского, легенда, бытовавшая в Крыму в конце X века и, несомненно, известная не только сурожанам, но и херсонитам.

Параллель между чудесными исцелениями двух предводителей варварских северных ратей достаточно красноречива. В глазах жителей крымских греческих городов Бравлин был не просто предшественником князя Владимира, но и типологическим образцом для него, тем историческим примером, на который можно было опереться, объясняя происходившие события. Но это еще не все. У нас есть основания полагать, что культ святого Стефана (и, следовательно, все те сюжетные мотивы, которые присутствуют в его Житии) стал особенно актуальным в Крыму именно в конце X века и, более того, именно в связи с корсунским походом князя Владимира. Оказывается, с именем святого Стефана Сурожского связано имя царицы Анны, супруги Владимира. Это следует из Жития святого, а именно из его четвертого, последнего посмертного чуда, которое называется в рукописях: «О исцелении царицы корсунской»:

«Анна же царица, от Корсуня в Керчь идущи, разболелась на пути смертным недугом на Черной воде. Пришел ей на ум святый Стефан, и сказала [царица]: «О святый Стефан! Если избавишь меня от болезни сей, многим одарю тебя и почести тебе воздам!» И той же ночью явился ей святый Стефан, говоря: «Христос, истинный Бог наш, исцеляет тебя через меня, служебника своего. Восстань здрава, иди в путь с миром». Тотчас прекратился недуг ее, и выздоровела, словно никогда не болела, и ощутила исцеление, дарованное ей, и возблагодарила горячо Бога и святого Стефана. И на следующий день все, кто был с нею, встали с радостию великой, и отправились в свой путь… и много даров даровали церкви святого».

Трудно сомневаться, что названная по имени «царица» Жития — супруга князя Владимира. Имя «Анна» не относилось к числу распространенных имен среди представительниц византийского двора в IX-X веках (а именно этим временем может датироваться описанное в Житии чудо). Главное же заключается в том, что Анна — вообще единственная византийская царица, о пребывании которой в Крыму — и именно в Херсонесе! — достоверно известно. Отмечу, что в тексте Жития «корсунская царица» вовсе не отождествляется с русской царицей Анной, супругой Владимира, — а следовательно, исключена возможность появления ее имени в результате догадки переводчика или переписчика текста.

О странном на первый взгляд маршруте путешествия Анны — из Корсуни в Керчь — мы поговорим позже. Для нас важен прежде всего сам факт болезни Анны, а также ее обращение к заступничеству святого Стефана, очевидно, почитавшегося по всей территории греческого Крыма. Анна (а значит, и Владимир), оказывается, побывали вблизи Сурожа, отослали богатые дары церкви, в которой лежали мощи святого, — и это обстоятельство служит еще одним доводом в пользу предположения о влиянии Жития сурожского святого на рассказ об обращении Владимира в христианство. Я думаю, что связь между рассказом о крещении Бравлина из Жития Стефана Сурожского и легендарным сказанием о Владимире могла быть двоякой: с одной стороны, те или иные детали рассказа о крещении Владимира могли появиться под влиянием Жития (или устного предания, бывшего его источником); с другой, военные действия Владимира в Крыму могли повлиять на наименование самого Бравлина в Житии именно «русским князем».

Выскажу еще одно соображение. Литературное влияние на «Корсунское сказание» о Владимире устойчивой агиографической схемы: болезнь — крещение — чудесное исцеление (вне зависимости от того, к какому — устному или письменному — источнику оно восходит) могло проявиться не совсем так, как это обыкновенно представляется ученым: не рассказ о болезни Владимира мог быть домыслен составителем сказания для того, чтобы объяснить крещение князя, а, напротив, рассказ о крещении мог возникнуть под влиянием вышеназванной агиографической схемы как естественное следствие болезни, поразившей Владимира в столь ответственный момент. Возможно, эта болезнь действительно приключилась с князем после завершения корсунской осады, но, думаю, не лишено основания и предположение о том, что она появилась в сказании в результате припоминания о болезни царевны Анны, о которой прямо свидетельствует Житие святого Стефана Сурожского.

Летописец сообщает некоторые другие подробности корсунского крещения князя Владимира. Из них мы узнаем еще об одном вероятном источнике летописного сказания — местных корсунских преданиях, привязанных к тем или иным памятникам древнего Херсонеса.

«Крестился же [Владимир] в церкви святого Василия, и стоит церковь та в Корсуни-граде, на месте посреди града, где торг совершают корсуняне; палата же Владимирова с края церкви стоит и до сего дня, а царицына палата за алтарем».

За крещением Владимира последовало его бракосочетание с Анной.

Выше процитирован текст Лаврентьевской летописи (или, по-другому, Лаврентьевского списка «Повести временных лет»). Удивительно, но другие летописи, в том числе и очень близкие к Лаврентьевской в этой части «Повести временных лет», резко расходятся с ней и друг с другом в наименовании той корсунской церкви, в которой произошло крещение князя Владимира. Так, согласно Радзивиловской и Академической летописям, Владимир крестился в церкви святой Богородицы; согласно Ипатьевской — святой Софии; по Новгородской Первой младшего извода — в церкви святого Василиска. (И это при том, что в остальном текст этих летописей в описании данного события почти не разнится: о церкви, например, одинаково говорится, что она стоит «посреди града, где торг деют корсуняне», и т. д.) Другие источники еще больше увеличивают разнобой. Обычное Житие Владимира называет церковь, в которой крестился князь, церковью святого Иакова (без указания на ее местоположение в городе); из Жития это наименование попало в некоторые летописи, в частности, в Софийскую Первую, Новгородскую Четвертую, Тверскую. Отдельные списки летописного сказания предлагают еще два варианта названия корсунской церкви — святого Спаса и святого Климента. Житие Владимира особого состава вообще сообщает, будто Владимир крестился (или крестил дружину?) «в речке». (По мнению исследователей, это искажение первоначального «в церкви», без уточнения названия.)

Итак, по крайней мере, семь разных версий. А ведь в этой, столь различно поименованной церкви произошло важнейшее для судеб Руси событие.

Этот факт, конечно, требует объяснения.

В историографии утвердилось мнение, согласно которому в первоначальном варианте корсунского сказания церковь, в которой крестился Владимир, не была названа по имени, но обозначалась греческим словом «базилика»: оно-то (в форме «василика») и превратилось под пером переписчика сначала в церковь святого Василиска, а потом и Василия60. Думаю, что это не так. Дело в том, что исследователи не проводили подробного текстологического анализа летописного рассказа с учетом различных (в том числе и внелетописных) текстов, содержащих Корсунскую легенду. А такой анализ приводит совсем к другому выводу.

Мы уже говорили о внелетописном памятнике, содержащем близкий к летописи текст, — так называемом «Слове о том, како крестися Владимир, возмя Корсунь». В нем представлена более ранняя версия «Корсунского сказания», нежели те, что сохранились в летописных сводах, — в частности, отсутствуют очевидные вставки в летописный текст, разрывающие связное повествование. Некоторые из таких вставок содержатся как раз в том летописном фрагменте, в котором упоминается интересующая нас церковь. Для наглядности сравним текст Лаврентьевской летописи и «Слова о крещении Владимира». (В виде исключения нам придется сравнивать древнерусский текст; однако только что был приведен его перевод на современный русский язык, так что особых трудностей у читателя не должно возникнуть.)

Лавр.: Видив же се Володимер напрасное ицеленье и прослави Бога, рек: «Топерво увидех Бога истиньнаго!» Се же видевше дружина его, мнози крестишася. Крести же ся в церкви святаго Василья, и есть церки та стоящи в Корсуне граде на месте посреди града, идеже торг деють корсуняне. Полата же Володимеря с края церкве стоит и до сего дне, а царицына полата за олтарем. По крещеньи же приведе царицю на браченье…

Слово: Видев же Володимер напрасное исцеление, прослави Бога рек: «Топерво уведех истиньнаго Бога!» Се видевше дружина его, мнозии крестишася в церкви святыя Богородица. По крещении же приведе цесарицю на обручение…

Легко увидеть, что в тексте «Слова» отсутствуют очевидные вставки, связанные с топографией Корсуни, — указание на местоположение церкви святого Василия, Владимировой и «царицыной» палат. Это характерно не только для данного фрагмента текста, но и в целом для «Слова» при сравнении его с летописью. Одной из вставок, разрывающих связный текст, оказывается и упоминание церкви святого Василия как той церкви, в которой произошло крещение Владимира.

В самом деле, летописец сначала говорит о крещении и исцелении Владимира, затем о крещении дружины и после этого снова возвращается к крещению Владимира. Особенно ярко первичность «Слова» видна при сравнении его с текстом Радзивиловской летописи. Сравним:

Радз.:И се же видевши дружина его, мнози крестишася. Крести же ся в церкви Святое Богородици…

Слово: Се видевше дружина его, мнозии крестишася в церкви святыя Богородица…

Слова «крести же ся» повторены летописцем некстати (ибо ранее он уже говорил о крещении Владимира); они попросту вставлены в первоначальный текст и при этом придают отрывку новый смысл: церковь, которая первоначально была названа как место крещения дружины, становится местом крещения князя. Текст Радзивиловской летописи (и совпадающий с ним текст Академической летописи) представляется в данном случае первоначальным по сравнению с текстом Лаврентьевской. Это подтверждается еще целым рядом случаев, в которых текст Радзивиловской летописи оказывается ближе к тексту «Слова о том, как крестился Владимир», чем соответствующий текст Лаврентьевской летописи.

Из всего сказанного следует вывод: первоначальный вариант «Корсунского сказания» ничего не говорил о церкви, в которой крестился Владимир, называя лишь церковь, в которой крестилась его дружина. Под пером позднейшего редактора эта церковь (святой Богородицы) превратилась в ту, в которой принял крещение сам князь. Думаю, что название церкви святого Василия (и, может быть, как искажение, святого Василиска) появилось под влиянием последующего сообщения о церкви святого Василия в Корсуни (см. ниже). Литературное происхождение скорее всего имеет и наименование церкви святого Климента: о существовании такого храма в Херсонесе русскому книжнику было известно из Слова на перенесение мощей святого Климента Римского «из глубины моря в Херсон», принадлежащего перу учителя славян Константина (Кирилла) Философа. Что же касается других названий корсунской церкви, то здесь дело может объясняться иначе. Возможно, несколько храмов Херсонеса со временем стали претендовать на обладание купелью, в которой произошло крещение Крестителя Руси.

Во всяком случае, мы вправе сделать еще один вывод: и во время обработки летописного сказания (70-80-е годы XI века) в Корсуни и на Руси по-прежнему не было известно ни точного места крещения князя Владимира, ни точного названия той церкви, в которой — согласно утверждавшейся «корсунской» версии — крещение произошло. И это при том, что летописец-редактор (как и составитель первоначального «Корсунского сказания») обнаруживает отличное знание города и его святынь.

Стоит обратить внимание еще на один аспект корсунской легенды — терминологический. В русском языке слово «крещение» не вполне точно передает содержание обозначаемого им понятия. Крещение буквально значит наложение знака креста, тогда как смысл таинства заключается прежде всего в погружении в воду, через которое и происходит обновление человека, его рождение к новой жизни (ср. славянское выражение «баня пакыбытия», синоним крещения). Так вот Владимир, несомненно, был крещен в Херсонесе, но крещен в буквальном, а не в церковном значении этого слова — крещен и при исцелении его от болезни («И когда возложили на него руку, он тотчас прозрел…»), и во время бракосочетания с Анной. Разумеется, христианин, тем более священник, не мог спутать разные церковные обряды. Но автор сказания, вероятно, пользовался устными преданиями. В памяти же людей, сопровождавших Владимира, вчерашних язычников, наложение креста могло запечатлеться именно как действительное крещение князя. Для херсонитов же превращение Владимира в христианина произошло именно в их городе, на их глазах; отсюда — всего один шаг к созданию благочестивой легенды.

Но главная причина утверждения «корсунской» версии в древнерусской общественной мысли заключается, конечно, в той громадной роли, которую сыграла Корсунь в жизни князя Владимира и в христианизации всей Руси. Ведь именно взятие Корсуни действительно привело к очевидному для всех перерождению князя Владимира. Он выступил из Киева одним человеком — исполненным гнева, жаждущим отмщения, склонным к разрушению и убийству, — а вернулся в Киев почти год спустя совершенно другим. Болезнь ли сказалась на нем, или, может быть, благотворное влияние Анны, общение с корсунскими и константинопольскими священниками? Или само влияние Херсонеса, города с почти тысячелетней христианской историей?

Этот город знал святого апостола Андрея, просветителя всего Севера. Вблизи города можно было увидеть камень, на котором отпечатались ступни ног святого Андрея: когда прибывала морская вода и наполнялось углубление в камне, к нему устремлялось множество страждущих; они зачерпывали воду и омывались ею, получая исцеления от недугов.

В этом городе, по преданию, принял мученическую смерть святой Климент Римский, утопленный в море по велению императора Траяна. Херсониты рассказывали о том времени, когда тело мученика лежало в море, расступавшемся в дни его памяти, чтобы открыть доступ к гробу. Храм во имя святого, сооруженный, по преданию, «руками апостольскими» на одном из ближних к городу островков, в течение многих веков считался еще одной великой христианской святыней. Однажды у гробницы святого был по забывчивости оставлен некий отрок; море сомкнулось, казалось бы, унеся его навсегда, — каково же было изумление горожан, когда через год мальчика нашли целым и невредимым: святитель чудесным образом сохранил его в течение всего этого времени. Пройдет несколько десятилетий, и вся Русская земля уподобит себя отроку, спасенному в море забвения и идольской тьмы, ибо мощи святителя, перенесенные князем Владимиром в Киев, станут главной русской святыней, а сам святой Климент — защитником и покровителем Русской земли.

В Херсонесе, наконец, побывал и святой Константин Философ, первоучитель славян, создатель славянской азбуки. Он первым перенес мощи святого Климента Римского в город, а часть мощей забрал с собою (впоследствии он положил их в церковь святого Климента в Риме, где и сам был похоронен). Здесь, в Херсонесе, святой Константин обрел «русские письмена» — еще одну, на этот раз незримую и невещественную святыню русского христианства.

Владимиру поистине было с кого брать пример ревности в вере и христианском подвиге. Затянувшееся пребывание в Корсуни, наверное, стало для него временем духовного перерождения. То формальное крещение, которое было воспринято им в Киеве и которое своим непосредственным поводом, побудительным мотивом имело внешние, чисто политические обстоятельства, теперь наполнилось подлинно высоким, соответствующим содержанием. И если в точном, церковном значении этого слова крещение Владимира в Корсуни — все же, вероятно, не более чем исторический миф, легенда, то в более широком, символическом смысле — несомненная истина.

Памятником духовного перерождения князя Владимира стал построенный им храм в Корсуни — первая из многих христианских церквей, возведенных по велению Крестителя Руси. Летописец так говорит об этом:

«Поставил же [Владимир] церковь в Корсуни на горе, посреди града, где сыпали землю корсуняне, вынося присыпь. Та церковь стоит и до сего дня».

Слова летописца «посреди града» вовсе не означают некую центральную точку древнего Херсонеса, но лишь указывают на то, что церковь находилась внутри городских стен. Ее название опять-таки по-разному приводится различными письменными источниками. Из летописей, содержащих древнейший текст «Повести временных лет», лишь Ипатьевская называет церковь — святого Иоанна Предтечи. Житие Владимира именует ее церковью святого Василия. Возможно, это название отразилось и в Лаврентьевской летописи — в названии другой корсунской церкви, также стоящей «посреди града», — той, в которой крестились князь или его дружина.

Археологам, кажется, удалось найти остатки этого храма, отождествив Владимирову «церковь на горе» с открытой еще в XIX веке «базиликой на холме» в западной части города. Как оказалось, эта базилика — простая по форме и не очень большая по размерам — была поставлена на месте прежде разрушенного храма. Кем и когда был разрушен этот последний, неизвестно. Возможно, воинами самого Владимира после захвата города. Во всяком случае, новая базилика строилась из обломков прежнего храма, которые были под рукой у строителей. О связи новопостроенного храма с военными действиями свидетельствуют находки среди ее развалин каменных зубцов треугольной формы, некогда возвышавшихся над стенами города; их, очевидно, также использовали при строительстве. Сбрасывание зубцов со стен после окончания военных действий имело символическое значение — оно знаменовало падение города в буквальном смысле этого слова.

Теперь наконец Владимир мог покинуть Корсунь. Но значительная часть города — богатства, святыни и даже жители, священники, — была вывезена князем на Русь. «Владимир же… забрал царицу, и Настаса, и священников корсунских с мощами святого Климента и Фива, ученика его, взял сосуды церковные и иконы на благословенье себе… Взял же и двух идолов медных, и четырех коней медных, которые и ныне стоят за Святою Богородицей (то есть за Десятинной церковью. — А. К.), о которых несведущие думают, будто они мраморные. Корсунь же возвратил обратно грекам в качестве вена, ради царицы; сам же пришел к Киеву».

Вывезенные Владимиром реликвии должны были не просто украсить Киев, но по существу превратить его в новый Корсунь, перенести седую древность и святость этого знаменитого византийского города на берега Днепра. В средние века такие абстрактные понятия, как преемственность, традиции и т. д., воспринимались очень конкретно. Киев, стольный град Владимира, не имел пока своего определенного места в границах христианского мира. Владимир раздвигал эти границы, включал в их пределы собственную державу, привносил в нее христианскую традицию — и делал это не умозрительно, а вполне осязаемо, буквально, перемещая сами христианские святыни.

Мы уже говорили о том, что священники-корсуняне составили клир киевской Десятинной церкви. В эту церковь была положена глава святого Климента Римского и мощи его ученика Фива (имя которого, кстати, упоминается в славянском тексте Мучения святого Климента). В начале XI века Титмар Мерзебургский назовет сам Десятинный храм «церковью мученика Христова папы Климента» — возможно, по находившемуся в нем приделу во имя святого. В XI или XII веке клирик Десятинной церкви составит торжественное «Слово», прославляющее святого Климента Римского как защитника и покровителя Руси, а также и князя Владимира, который «со многим тщанием, пребольшой верою… любезно и благоверно» перенес святые мощи из Корсуни в Киев «на освящение и спасение себе же и всему роду своему, скажу же, и стране нашей».

Сама Десятинная церковь даже строилась с использованием строительных материалов, вывезенных из Херсонеса. После ее возведения князь Владимир передал церкви все то, что взял в Корсуни, — «иконы, сосуды и кресты». Рядом с церковью встали квадрига медных коней и античные изваяния, вывезенные из Крыма; своим видом они удивляли киевлян, только что сбросивших собственных идолов в днепровские воды. Так в Киеве рядом с княжеским двором возник, по удачному выражению современного историка, «свой собственный новый Корсунь».

Еще одним завоеванием Владимира, трофеем, вывезенным из Корсуни, киевляне должны были считать саму царицу Анну. Мы не знаем, насколько она была хороша собой, тем более после болезни, перенесенной ею в Крыму. Но киевляне, конечно, смотрели на нее не теми глазами, какими обычно мужчина смотрит на женщину. Ибо она была прирожденной «царицей» и, более того, единственной теперь законной супругой великого киевского князя. По мнению киевлян, ради нее и велась долгая и трудная корсунская война. Прошедшие события возвышали и приукрашивали Анну, делая ее эталоном женщины.

Она ростом высокая,
Станом она становитая,
И лицом она красовитая,

Походка у ней часта и речь баска;
Будет тебе, князю, с кем жить да быть,
Дума думати, долгие веки коротати,
И всем князьям, всем боярам,
Всем могучиим богатырям,
 Всем купцам торговыим,
 Всем мужикам деревенскиим
 И всему красному городу Киеву
 Будет кому поклонятися — 

так, согласно былине о сватовстве князя Владимира, описывал былинный богатырь Дунай Иванович «ласковому князю» Владимиру его будущую невесту (меньшую дочь литовского, или, по-другому, ляховитского короля Опраксу-королевичну)77. Наверное, примерно так же представляли себе киевляне и новую хозяйку теремного двора.

Остается сказать несколько слов о возвращении Владимира на Русь. Обычно полагают, что князь двигался привычным днепровским путем, тем, которым приплыл в Корсунь, — то есть морем до устья Днепра, а затем вверх по Днепру до Киева. Возможно, именно так возвращалась на Русь часть княжеской дружины, сопровождавшая вывезенные из Корсуни ценности. Сам же Владимир и царица Анна, судя по сведениям Жития святого Стефана Сурожского, воспользовались более длинным, кружным маршрутом: вдоль южного берега моря до Керчи, затем через Керченский пролив в Тьмуторокань, оттуда морем до устья Дона и вверх по Дону или Северскому Донцу на Русь. Этот путь также хорошо был известен русским, пользовавшимся им по крайней мере со времен Игоря Старого, — так возвращался на Русь Игорь после поражения от греков в 941 году; так возвращался Святослав после победоносного хазарского похода.

Но почему Владимир отказался от более короткого днепровского пути? Скорее всего, он опасался печенегов. Памятуя об ужасном конце своего отца у днепровских порогов двадцать лет назад, Владимир решил не искушать судьбу и воспользовался более «счастливой» дорогой.

Правда, со слов летописца XVI века, мы знаем о союзе, заключенном Владимиром в Корсуни с каким-то печенежским князем Метигаем. Но Печенежская земля не была единой, и на пути из Корсуни в Киев Владимир неизбежно должен был столкнуться с другой, враждебной ему ордой. А о том, что к концу корсунского похода Владимир враждовал с печенегами, мы знаем определенно. В течение всех 90-х годов X века печенеги не прекращали нападений на Русь. И «Повесть временных лет» начинает рассказ о войнах Владимира с ними сразу же после рассказа о крещении князя в Корсуни — в той же летописной статье 988 года.

Вблизи Черной речки (Карасу) Анна, как мы уже знаем, заболела. Вероятно, сказались переживания последнего года, то истерическое состояние, в котором царевна пребывала накануне и во время своей поездки в Херсонес. Но, к счастью, все обошлось. Молитвы ли святого Стефана, покровителя Сурожа, или благотворный климат и забота окружавших ее людей помогли Анне — но она вскоре встала на ноги и смогла продолжить свой путь. В том же 989 году Владимир, Анна и сопровождавшие их лица наконец прибыли в стольный Киев.
portal-slovo.ru

 Карпов А. Ю. Из книги «Владимир Святой»

 

***

Крещение Руси

Сам термин «Крещение Руси» встречается уже в «Повести временных лет», самой древней из дошедших до нас летописей. Она была написана в начале XII века.

После крещения князь Владимир вернулся в Киев и привез с собой из заморских земель православных священников. Первыми они крестили в новую веру сыновей Владимира Святославича, потом бояр. Источник, где их крестили, стал называться Крещатиком.

Великий князь начал активно бороться с язычеством. По его приказу рубили идолов, которых он сам еще недавно установил в столице Руси. Капище в центре Киева представляло собой композицию из статуй шести главных богов славянского языческого пантеона: Перуна, Хорса, Даждьбога, Стрибога, Семаргла и Мокоши. Как говорит предание, фигуру Перуна привязали к конскому хвосту и сбросили в реку Днепр.

По инициативе князя-христианина священнослужители рассказывали народу о Христе и Евангелии. Итогом проповеди стал приказ Владимира Святославича всем гражданам явиться в Киев, на берег Днепра, чтобы принять святое крещение. Это событие стало первым в череде массовых крещений на Руси.

Далее крестился Новгород. Затем последовали Ростов, Суздаль, Муром, Полоцк, Владимир Волынский, Смоленск, Псков, Луцк и другие города. Принятие новой, единой, веры стало серьезным толчком к объединению русских земель.

В советской историографии всегда находилось место для иронии по поводу якобы насильного и формального массового крещения Руси, но упрямые исторические факты говорят об обратном. Для такого массового события оно было невероятно мирным и практически сразу было глубоко воспринято в народной жизни.

Монеты князя Владимира

Во время своего правления князь Владимир, по примеру Византии, начал чеканить монеты — впервые на Руси. Их делали из золота и серебра, и назывались они, соответственно, «златник» и «сребреник». На монетах изображался князь, сидящий на престоле, и было написано: «Владимѣръ на столѣ», что в переводе значит «Владимир на престоле».

Основание города Владимира

Историки расходятся во мнении, кто основал город Владимир (Владимир на Клязьме). По одной версии, город основал в 990 году сам великий князь Владимир Святославич. По другой, в 1108 году — князь Владимир Мономах.

В пользу основания города святым равноапостольным князем Владимиром говорят упоминания о нем в нескольких летописях. Это Супрасльская, Густынская, Ермолинская и некоторые другие летописи.

Десятинная церковь — церковь Успения Пресвятой Богородицы в Киеве

Десятинную церковь в Киеве построили по указу святого равноапостольного князя Владимира. «Повесть временных лет» пишет: «Лето 6497 (989 г.) помысли создати церковь Пресвятыя Богородицы, и послав, преведе мастеры от Грек. И наченшю же созидати, и яко сконча, украси иконами».

Выходцы из Византии строили церковь 7 лет. В 996-м году ее освятили в честь Божией Матери. Великий князь определил на содержание храма десятую часть своих доходов, поэтому церковь получила название Десятинной.

В храм перенесли мощи великой княгини Ольги, бабушки князя Владимира Святославича. Здесь же позже святой Владимир похоронил свою жену Анну.

В 1240 году монголы под предводительством Батыя разрушили Киев. От Десятинного храма остались южный придел и кусок стены. Развалины простояли нетронутыми четыре века, и лишь в 1636-м году митрополит Петр Могила решил «Десятинную церковь Пресвятой Девы, находящуюся у ворот киевских, выкопать из мрака и открыть дневному свету». В храме возобновились богослужения.

Именно митрополит Петр Могила обнаружил среди развалин два саркофага, а в них — останки двух людей. В течение нескольких столетий они почитались как принадлежавшие князю Владимиру и княгине Анне, сейчас же полностью утрачены.

В 1828 на месте первой Десятинной церкви начали возводить новую, по проекту архитектора Василия Стасова. Построили храм за 14 лет, но простоять ему было суждено недолго. В 1936-ом здание разобрали на кирпичи. В 1938—39 годах научная группа Института истории материальной культуры АН СССР провела раскопки и нашла фрагменты фрескового и мозаичного украшения древнего храма, каменные гробницы и остатки фундамента.
Современные археологи продолжают раскопки на месте Десятинной церкви.

Владимир Красное Солнышко

Владимир Красное Солнышко — именно так, по преданию, называли в народе святого равноапостольного князя Владимира. Как считают исследователи, этот былинный образ — скорее, собирательный, то есть его нельзя в полной мере отнести ни к одной исторической персоне.

В былинах Владимир Красное Солнышко — это глава всех богатырей, но при этом сам не богатырь. Возможно, великий князь, или же вовсе мифический персонаж — Дажьбог, бог солнца у славян-язычников.

Кроме былин, мы встречаем упоминания о Владимире Красном Солнышке в так называемой Голубиной книге (восточно-славянский народный духовный стих конца XV — начала XVI века). Там его зовут Володарь, Володимер, Володимир Сыславич, Володумор.

Смерть и мощи святого равноапостольного Владимира

Великий князь Владимир скончался после болезни 15 июля 1015 года (28 июля по новому стилю). Его похоронили в основанной им Десятинной церкви Успения Пресвятой Богородицы в Киеве. Саркофаги Владимира и его супруги Анны были изготовлены из мрамора и стояли в центре храма.

В 1240 году Десятинная церковь была разрушена монголами. В 1632—36 годах в Киеве начали разбирать руины древнего храма и обнаружили мраморные гробницы. Мощи святого равноапостольного Владимира и его жены извлекли и вновь похоронили. Спустя два столетия, в 1826 году, исследователи снова вскрыли могилы и раздали мощи в киевские и московские храмы. Сейчас останки супругов утрачены, и современные исследователи и вовсе сомневаются, что в XVII веке среди руин нашли саркофаги именно Владимира и Анны.

Прославление князя Владимира в лике святых

Точная дата канонизации святого равноапостольного Владимира ученым не известна. Некоторые исследователи предполагают, что почитать Владимира Святославича как святого начали вместе с его сыновьями — святыми Борисом и Глебом. Другие специалисты считают, что житийные рассказы об обращении Владимира в христианство появились сразу после его смерти. Как бы то ни было, к середине XII века он еще не был официально канонизирован.

Но уже XIV веке все Прологи и богослужебные книги упоминают о дне памяти святого равноапостольного Владимира — 15 июля (28 июля по новому стилю). Скорее всего, канонизация состоялась во второй половине XIII века.

Ключевым событием в развитии церковного почитания святого Владимира стали торжества по случаю 900-летия Крещения Руси в 1888 году. Тогда же были построены несколько Князь-Владимирских храмов, например, Владимирский собор в Киеве.

Икона святого равноапостольного Владимира

Иконография святого равноапостольного Владимира — традиционная для всех равноапостольных святых. Равноапостольные — те святые, которые служили Господу, просвещая людей светом Христовым. Например (если речь идет о святых князьях и царях), обращали в христианство граждан страны, в которой царствовали. Эти святые уподобляются апостолам — за распространение Евангелия. Это и святая Мария Магдалина; и император Константин и его мать царица Елена; и святая Нина, просветительница Грузии; и великая княгиня Ольга; и князь Владимир, крестивший Русь.

Равноапостольного князя Владимира традиционно изображают на иконах стоящим. В правой руке у него — крест, символ проповеди Христовой, которую вели все равноапостольные святые. В левой руке — свиток или меч.

Еще один традиционный образ святого Владимира — вместе со святой равноапостольной Ольгой, первой правительницей на Руси, принявшей христианство.

  1. Тропарь равноапостольному великому князю Владимиру
  2. глас 4

Уподобился еси купцу, ищущему добраго бисера, славнодержавный Владимире, на высоте стола седя матере градов, богоспасаемаго Киева: испытуя же и посылая к Царскому граду уведети православную веру, обрел еси безценный бисер — Христа, избравшаго тя, яко втораго Павла, и оттрясшаго слепоту во святей купели, душевную вкупе и телесную. Темже празднуем твое успение, людие твои суще, моли спастися державы твоея Российския начальником и множеству владомых.

  1. Кондак равноапостольному великому князю Владимиру
  2. глас 8

Подобствовав великому апостолу Павлу, в сединах, всеславне Владимире, вся яко младенческая мудрования, яже о идолех тщания, оставль, яко муж совершенный, украсился еси Божественнаго Крещения багряницею, и ныне, Спасу Христу в веселии предстоя, моли спастися державы Российския начальником и множеству владомых.

  1. Молитва первая святому равноапостольному князю Владимиру

О великий угодниче Божий, богоизбранный и богопрославленный, равноапостольный княже Владимире! Ты отринул еси зловерие и нечестие языческое, уверовал еси во Единаго Истиннаго Триипостаснаго Бога и, восприяв Святое Крещение, просветил еси светом Божественныя веры и благочестия всю страну Русскую. Славяще убо и благодаряще Премилосердаго Творца и Спасителя нашего, славим, благодарим и тя, просветителю наш и отче, яко тобою познахом спасительную веру Христову и крестихомся во Имя Пресвятыя и Пребожественныя Троицы: тою верою избавихомся от праведнаго осуждения Божия, вечнаго рабства диаволя и адова мучительства: тою верою восприяхом благодать всыновления Богу и надежду наследования Небеснаго блаженства. Ты еси первый вождь наш к Начальнику и Совершителю нашего вечнаго спасения Господу Иисусу Христу; ты еси теплый молитвенник и ходатай о стране Русской, о воинстве и о всех людех. Не может язык наш изобразити величие и высоту благодеяний, тобою излиянных на землю нашу, отцев и праотцев наших и на нас, недостойных. О всеблагий отче и просветителю наш! Призри на немощи наша и умоли премилосердаго Царя Небеснаго, да не прогневается на ны зело, яко по немощем нашим по вся дни согрешаем, да не погубит нас со беззаконьми нашими, но да помилует и спасет нас, по милости Своей, да всадит в сердце наше спасительный страх Свой, да просветит Своею благодатию ум наш, во еже разумети нам пути Господни, оставити стези нечестия и заблуждений, тщатися же во стезях спасения и истины, неуклоннаго исполнения заповедей Божиих и уставов Святыя Церкве. Моли, благосерде, Человеколюбца Господа, да пробавит нам великую милость Свою, да избавит нас от нашествия иноплеменных, от внутренних нестроений, мятежей и раздоров, от глада, смертоносных болезней и от всякаго зла, да подаст нам благорастворение воздуха и плодоносие земли, да даст пастырем ревность о спасении пасомых, всем же людем споспешение о еже усердно службы своя исправляти, любовь между собою и единомыслие имети, на благо же Отечества и Святыя Церкве верне подвизатися, да возсияет свет спасительныя веры в стране нашей во всех концех ея, да упразднятся вся ереси и расколы, да тако поживше в мире на земли, сподобимся с тобою вечнаго блаженства, хваляще и превозносяще Бога во веки веков. Аминь.

  1. Молитва вторая святому равноапостольному князю Владимиру

О великий угодниче Божий, равноапостольный княже Владимире! Призри на немощи наши и умоли Премилосердаго Царя Небеснаго, да не прогневается на ны зело и да не погубит нас со беззаконьми нашими, но да помилует и спасет нас по милости Своей, да всадит в сердца наша покаяние и спасительный страх Божий, да просветит Своею благодатию ум наш, во еже оставити нам стези нечестия и на путь спасения обратитися, неуклонно же заповеди Божия творити и уставы Святыя Церкве соблюдати. Моли, благосерде, Человеколюбца Бога, да явит нам великую милость Свою: да избавит нас от смертоносных болезней и от всякаго зла, да сохранит и спасет рабов Божиих (имена) от всех козней и наветов вражиих и да все мы сподобимся с тобою вечнаго блаженства, хваляще и превозносяще Бога во веки веков.

  1. Князь-Владимирский собор в Санкт-Петербурге

Собор святого равноапостольного князя Владимира находится в Санкт-Петербурге на улице Блохина, 26.

В самом начале XVIII века, сразу после основания города, на этом месте построили деревянный храм, предшественник Князь-Владимирского собора. Это была трехпрестольная мазанковая церковь. Главный престол освятили в честь Успения Богородицы; богослужения совершали в присутствии императора Петра I. По царскому указу, церковь получила статус собора.

В 1740 году рядом с Успенским собором начали строить одноглавый каменный храм, но через два года, когда на престол взошла Елизаветы Петровна, строительство заморозили. Проект переделали — в 1766-ом по чертежам архитектора Ринальди начали возводить пятиглавый собор с трехъярусной колокольней. К 1772 году строительство прервал пожар — огонь уничтожил старинный деревянный Успенский собор и повредил строящийся каменный. Закончили строительство лишь 1 октября 1789 года. Собор освятили в честь святого равноапостольного князя Владимира.

В 1940—2001 годах в Князь-Владимирском соборе хранилась икона Казанской Божией Матери. Сейчас она возвращена в Казанский собор.

  1. Владимирский собор в Киеве

Владимирский собор был построен в Киеве по просьбе митрополита Киевского и Галицкого Филарета, с которой он в 1852 году обратился к императору Николаю I. Храм строился на благотворительные пожертвования по проекту архитектора Ивана Штрома.

Сбор пожертвований шел очень медленно, но когда в 1857 году проектом заинтересовался новый император Александр II, дело сдвинулось с мертвой точки. Смету переделали: храм решили строить меньшего размера и по другому проекту — архитектора Александра Беретти. Первый камень в фундамент собора заложили в 1862-ом, в день празднования памяти святого равноапостольного князя Владимира.

В 1866 году, когда здание было почти готово — оставалось установить купола, стены вдруг дали трещины. Работы заморозили и создали специальный технический комитет из ведущих киевских архитекторов. Из Петербурга прибыл Иван Штром, автор первоначального проекта собора. Он нашел ошибки в чертежах.

В итоге строящемуся собору снова поменяли архитектора. Владимир Николаев закончил двадцатилетнее строительство в 1882 году. Для росписей Свято-Владимирского собора пригласили Виктора Васнецова, Михаила Нестерова и других художников. Освятили храм в 1896 году, в присутствии императора Николая II и его семьи.

В годы советской власти собор не разрушили, но с 1929-го разместили в нем Музей антирелигиозной пропаганды. В период немецкой оккупации в Великую Отечественную войну Свято-Владимирский собор оставался действующим. Сейчас он принадлежит неканонической Украинской православной церкви Киевского патриархата.

Московский Епархиальный дом с храмом святого князя Владимира

 Московский Епархиальный дом находится практически на Садовом кольце в Лиховом переулке, 6.

Это здание, построенное новомучеником святым митрополитом Владимиром в 1901 году для целей народного просвещения, в 1917–1918 годах использовалось для проведения заседаний исторического Поместного Собора Русской Православной Церкви, в нем располагались Епархиальная библиотека, музей, а с 1918 года Богословский институт.

В 1920-е годы Епархиальный дом был закрыт, разграблен, передан центральной студии документальных фильмов и изуродован перестройкой. В 2003 году мемориальное здание было незаконно продано в частные руки в результате ложного банкротства.

Возвращение здания государству стало возможным благодаря объединенным поистине героическим усилиям сотрудников госадминистрации, юристов и членов Попечительского совета Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета (ПСТГУ). Было проведено более 30 арбитражных судов, выплачено более 2 млн. долларов.

В настоящее время получено распоряжение Росимущества и заключен договор о праве ПСТГУ на безвозмездное пользование зданием. К 1000-летию со дня кончины св. князя Владимира, которое будет отмечаться в 2015 году, здание должно быть полностью отреставрировано. Это единственный большой (есть еще только приделы и домовые храмы) Владимирский храм в Москве.

КИКТЕНКО Елизавета , foma.ru

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s