Игры русского престола

ч. 1.
Император Петр III

 Игры русского престола. Часть 1.

…Зимний дворец был обречен. Все левое крыло уже превратилась в большую огнедышащую жаровню, и пламя быстро шло из комнаты в комнату, набрасываясь на новые и новые стены. Все окна были теперь озарены, черный дым вытягивался через крышу, и то, что еще не горело, должно было загореться с минуты на минуту. В воздухе, дрожащем от жара, танцевали искры, сияя как миллионы светляков.
Наверное, часть дворца еще можно было бы спасти, но у спасателей уже не было воды. Вернее, ее было очень мало, и не хватало рабочих рук, что бы таскать воду ведрами из Невы. Испуганная толпа простолюдинов и господ, дворцовых слуг и важных сановников, металась по двору без всякого смысла, кричала, причитала и рвала на себе волосы от отчаяния, только мешая тем, кто еще надеялся хоть что-то спасти.

Никто и не заметил, как из подъезда другого крыла Зимнего дворца, еще не объятого пламенем, выбежала служанка, прижимая к груди сверток с новорожденным младенцем. Она подбежала к стоявшей поодаль простой крестьянской повозке, запряженной парой невзрачных лошадок. Мгновение – и она уже исчезла под холщовым пологом, натянутым над телегой. Кучер свистнул, и лошадки резво тронули с места, унося прочь из Санкт-Петербурга того, чье рождение и стало причиной пожара, едва не уничтожившего вместе с Зимним дворцом и добрую половину столицы империи.
Пройдет еще несколько дней, и из-за этого ребенка содрогнется и сама Российская империя.


НАСЛЕДНИК ДВУХ ИМПЕРАТОРОВ 

Безусловно, принцу Карлу Петеру Ульриху было бы лучше стать шведским королем. Судьба одарила этого мальчика необыкновенным сочетанием царственной крови. Его отцом был герцог Карл Фридрих фон Гольштейн-Готторп, матерью — русская царевна Анна Петровна. И он был внуком одновременно Петра Великого и его извечного противника, шведского императора Карла XII, что отразилось в имени принца, соединившем в себе имена двух дедов.

Мать принца скончалась от чахотки ровно через два месяца после его рождения. Отец, которого современники описывают как слабого и хилого человека, умер, когда Кару исполнилось десять лет. Мальчика взял под опеку его двоюродный дядя Адольфа-Фридрих, епископ Любекский, и мальчик вырос в тиши монастыря, не зная, что за ним начали настоящую охоту две могущественных сверхдержавы.

Особенно старалась заполучить принца его тетка Елизавета Петровна, только что занявшая в результате военного переворота престол Российской империи. Дело в том, что по существовавшим тогда законам престолонаследия у юного Карла Петера Ульриха было больше прав на русский трон, чем у самой Елизаветы, считавшейся в глазах европейских монархов узурпатором. И новая императрица приложила массу усилий, что бы первой заполучить Карла и, посадив опасную «птичку» в золотую клетку, обезопасить себя. Тем более, что за Карла сражались и шведы. Как раз в те годы новый лантмаршал Швеции Карл Эмиль Левенгаупт развязал новую русско-шведскую войну, планируя вернуть территории, отнятые у шведов в начале XVIII века. Агитируя русских солдат переходить на сторону шведов, Левенгаупт распускал слухи, будто бы его поход на Петербург вызван лишь желанием «освободить» народ от тирании Елизаветы и посадить на трон «истинного» царя.

Но Елизавета Петровна обыграла шведов: посланные ей дипломаты тайно прибыли в город Киль и под именем «графа Дюкера» вывезли 13-летнего принца в Россию. Здесь он был крещен в православие под именем Петра Федоровича — будущего императора Петра III.

Престола ему пришлось ждать 20 лет.

Юность наследника прошла под самым строгим надзором властной тетушки-императрицы и многочисленных педагогов, которые за малейшую провинность лишали будущего императора еды и нещадно секли розгами.

Когда Петр повзрослел, ему подарили старый дворец Меншикова в Ораниенбауме. Когда-то это роскошное имение было конфисковано в казну, но потом пришло в совершеннейший упадок. И от скуки Петр, выписав из Германии архитектора Мартина Гофмана, велел сломать старый дворец и построить новый – замок Петерштадт, своего рода столицу его «Маленькой Голштинии, которая располагалась на берегах большого пруда, получившего название «Увеселительного моря».

Конечно, Петр уже не очень хорошо помнил свою родную страну, но это государство казалось ему потерянным раем, и он попытался хотя бы выстроить в зримой форме на земле Ораниенбаума свою мечту об этой идеальной стране, где бы он мог быть счастлив. В эту «Голштинию» можно было попасть только переплыв пруд на парусном кораблике, для которых была специально оборудована пристань. От пристани в глубь парка шли аккуратные дорожки, посыпанные гравием. Все они сходились у главных ворот Петерштадта – настоящей крепости, возведенной по всем законам фортификационного искусства тех лет. Земляные бастионы формировали правильный пятиугольник, окруженный рвами с подъемными мостами. Позади них, повторяя ту же форму, построили казармы для солдат, дома офицеров, арсенал, пороховой погреб. В центре Петерштадта располагалась резиденция наследника и лютеранская кирха – месте с Петром в крепости жили более 600 солдат и офицеров из Голштинии – его личная охрана и одновременно «потешный» полк, который чуть ли не ежедневно устраивал военные парады.

Один из таких парадов описал Андрей Болотов, ученый и писатель, преподававший наследник историю философии. «Не успел я молвить слова два-три, — писал Андрей Тимофеевич, — как сделавшийся на улице . шум привлекает нас всех к окнам, и какая же сцена представилась тогда глазам моим! Шел тут строем целый деташамент (т.е. отряд) гвардии, разряженный, распудренный и одетый в новые тогдашние мундиры. Но ничто меня так не поразило, как идущий перед первым взводом низенький и толстенький старичек с эспантоном (пика двухметровой длины) и в мундире, унизанном золотыми нашивками, с звездою на груди и голубою лентою под кафтаном…»

Помимо парадов Петр увлекался «кукольной комедией» – театром марионеток и пытался создавать новые костюмы. Наверное, из нег мог бы получиться толковый модельер или дизайнер – по крайней мере, именно Петр первым в России стал прививать вкус знати к новомодному тогда экстравагантному стилю рококо. Андрей Болотов даже описал свое первое впечатление от новых мундиров солдат «потешного» полка, дизайн которых придумал сам будущий император. «Все они были в новых своих мундирах … Истинно засмотрелся я на разноцветность и разнообразность оных! Каких это разных колеров тут не было! И какими разными и новыми прикрасами не различены они были друг от друга! Привыкнув до сего видеть везде одни только зеленые и синие единообразные мундиры и увидев тогда вдруг такую разнообразицу, не могли мы довольно начудиться…»

По сути, единственным серьезным делом, которое императрица доверила своему наследнику, было шефство над Сухопутным кадетским корпусом – самого первого в России. И Петр Федорович очень серьезно подошел к своим обязанностям – в кратчайшие сроки он выбил для кадетов новую форму, амуницию и учебные пособия. И даже периодически возил своих воспитанников на выступление оперного театра в Ораниенбаум, что бы будущие офицеры с самого начала были разносторонне образованы.

УСЛОВНОСТИ БРАЧНОЙ ЖИЗНИ 

Летом 1745 года Елизавета решила, что наследнику пора заняться более осмысленным занятием, чем игры в солдатики. Наследник, которому минуло уже 23 года, должен был жениться. Причем, невесту она подобрала лично – это была 14-летняя принцесса Софья Фредерика Августа, дочь Анхальт-Цербстского курфюрста, которая своему будущему мужу приходилась троюродной сестрой. Приняв православие, Софья Фредерика Августа превратилась в великую княжну Екатерину Алексеевну.

Молодожены ни дня не любили друг друга. Она его считала дурно воспитанным подростком, инфантильным солдафоном, не обладавшим и каплей рассудка.

Она же казалась жениху скучной и упрямой занудой, самовлюбленной и заносчивой стервой, вообразившей, будто бы на всем свете нет никого умнее нее.

Петр Федорович не имел никакого желания соблюдать условности этого политического брака.

Прямо на глазах супруги начал заводить романы с ее фрейлинами. «Помню, он мне сказал, между прочим, что ему больше всего нравится во мне то, что я его троюродная сестра, и что в качестве родственника он может говорить со мной по душе, — много лет спустя писала императрица Екатерина в своих мемуарах. — После чего он сказал, что влюблен в одну из фрейлин императрицы; что ему хотелось бы на ней жениться, но что он покоряется необходимости жениться на мне, потому что его тетка того желает».

За две недели после свадьбы Петр завел роман с некой девицей по фамилии Карр из свиты императрицы Елизаветы. Его пренебрежение к молодой жене было столь очевидно, что тетка была даже вынуждена удалить его возлюбленную из дворца, срочно выдав ее замуж за одного из князей Голицыных.

Следующей пассией Петра стала принцесса Курляндская, дочь герцога Эрнста Иоганна Бирона. «Она не была ни красива, ни мила, ни стройна, ибо она была горбата и довольно мала ростом, но у нее были красивые глаза, ум и необычайная способность к интриге, – вспоминала Екатерина. – Великий князь (т.е. Петр Федорович) не отходил от нее ни на шаг, говорил только с нею,— одним словом, дело это быстро шло вперед в моем присутствии и на глазах у всех, что начинало оскорблять мое тщеславие и самолюбие; мне обидно было, что этого маленького урода предпочитают мне».

Словно в продолжение программы унижения жены Петр соблазнил и всех личную фрейлину свой супруги Марфу Шафирову. Следом он завел роман с графиней Тепловой. Кроме того, как писала Екатерина, его пассией стала и некая немецкая певичка Леонора, которой он оплачивал все расходы.

Ну, а что же Екатерина?

Она тоже стала заводить себе любовников на глазах у всего двора. И самым известным ее фаворитом стал Сергей Васильевич Салтыков – камергер и блестяще образованный дипломат, которому благоволила сама императрица Елизавета. Собственно, она, раздосадованная тем, что Екатерина уже долгое время не может забеременеть, и подсказала Салтыкову приударить за невесткой.

«Ему было 26 лет; вообще, и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся, — вспоминала Екатерина. — Он нарисовал мне картину придуманного им плана, как покрыть глубокой тайной, говорил он, то счастье, которым некто мог бы наслаждаться в подобном случае. Я не говорила ни слова. Он воспользовался моим молчанием, чтобы убедить меня, что он страстно меня любит, и просил меня позволить ему надеяться, что я, по крайней мере, к нему не равнодушна…»

Словом, не стоит удивляться тому, что когда на девятом году совместной жизни — 20 сентября 1754 года — Екатерина родила наследника, названного Павлом, при дворе пошли слухи, что настоящим отцом будущего императора является граф Салтыков. Косвенно эти слухи подтверждались и тем, что сразу же после рождения Павла сам Салтыков был удален от двора и, получив генеральский чин, послан с дипломатической миссией в Швецию. Придворные понимающе ухмылялись – понятно, что опытная интриганка Елизавета вовсе не хотела, что бы кто-нибудь мог случайно уловить сходство между новорожденным царевичем и новоиспеченным генералом.

В тоске по Салтыкову Екатерина завела роман с польским дипломатом Станиславом Понятовским. Отношения с Понятовским не были секретом для Петра, и когда в 1757 году Екатерина родила дочь Анну, он ядовито заметил: «Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность; я не слишком-то знаю, мой ли это ребенок и должен ли я его принять на свой счет».

Но самой большой любовью императрицы стал поручик лейб-гвардии Измайловского полка Григорий Орлов.


ОРЛОВ И ЕГО БРАТЬЯ 

В то время Григорий Орлов был в своем роде самым легендарным персонажем петербургского бомонда. Гигантского роста, широкоплечий, с длинными мускулистыми ногами и торсом, словно вырубленным из камня, он заметно выделялся среди всех гвардейских офицеров. О его подвигах был наслышан весь свет. В сражении при Цорндорфе Орлов проявил не только отвагу, но и удивительную выносливость. Вокруг него падали убитые и раненые, а он бросился в самую гущу схватки, под смертоносную прусскую картечь. Заметив, что Григорий упал, боевые товарищи стали кричать ему, чтобы он спасался. К их изумлению, Орлов встал и вместо того, чтобы выбираться в безопасное место, вернулся в строй. Три раза Орлов был ранен, но из боя не вышел, а, напротив, взял в плен графа Шверина, адъютанта императора Фридриха Великого. Орлов сопровождал графа и в Санкт-Петербург, где пленника поселили в одном из лучших домов.

Но подвиги Орлова не ограничивались, как говорили, только военным поприщем. Вместе со своими братьями Иваном, Алексеем, Федором и Владимиром, также служившими в Измайловском полку, Орловы прославились и как первые кутилы и охотники за прекрасным полом.

В 1760 году Орлов стал адъютантом всемогущего графа Петра Шувалова – среднего из трех братьев Шуваловых, державших в кулаке все финансы и экономику России. Все боялись Шуваловых, и тем более было неожиданным известие, что новый адъютант начал свою службу с того, что соблазнил любовницу своего начальника Елену Куракину, считавшуюся первой красавицей двора. Весь свет только и говорил про отважного Орлова, который, презрев гнев графа, дерзко похитил «прекрасную Елену». Но еще больше сплетников поразил тот факт, что через пару недель Орлов бросил Куракину ради другой любовницы, имени которой никто не знал.

Новой пассией великолепного Орлова и была Екатерина, влюбившаяся в великолепного «русского геркулеса» с первого взгляда. И на этот раз Григорий постарался стать для Екатерины не просто очередным романтическим увлечением, ведь он прекрасно понимал, что его роман с царицей стал редкой возможностью достичь самого высокого положения в обществе. И в сентябре 1760 года Екатерина поняла, что она беременна. И на этот раз ее венценосный супруг имел все основания для гнева – после смерти в 1659 году их двухлетней дочери Анны, их отношения с супругой окончательно разладились, и с тех пор он ни разу не заходил в спальню Екатерины.

Конечно, царица была уже опытной женщиной, прекрасно знавшей, как скрыть беременность от окружающих. К тому же, дело значительно облегчалось и тем обстоятельством, что к тому времени Петр Федорович потерял всякий интерес к дворцовым сплетням и амурными интрижкам. Все свое время он проводил в личных покоях императрицы Елизаветы, которая, словно предчувствуя близкий конец, стала усиленно готовить племянника к бремени управления государством.

НЕДОЛГОЕ ЦАРСТВОВАНИЕ 

Императрица Елизавета умерла 25 декабря 1761 года – сразу же после праздничного обеда во дворце Петергофа в честь Рождества. Ее смерть не стала неожиданностью для придворных – весь последний год болезни мучили императрицу, и она все больше времени проводила в постели, больше уже не показываясь на балах и куртагах, до которых прежде она была большой охотницей. Поэтому передача власти прошла буднично: пока слуги готовили тело покойницы к последнему путешествию в столицу, митрополит Новгородский Димитрий Сеченов привел к присяге нового императора Петра III.

И все-таки, как не готовились сановники империи к возможной смене внутренней и внешней политики империи после смерти Елизаветы, никто из них не смог предугадать, что перемены будут такими стремительными. Прежде чем траурный кортеж успел покинуть Петергоф, как в Берлин уже унеслись гонцы с предложением о мире – первым делом, Петр III решил прекратить никому не нужную войну с Пруссией. В феврале 1762 года всем иностранным послам была вручена декларация, призывавшая к установлению в Европе всеобщего мира и отказу от всех завоеваний Семилетней войны, он отпускает всех пленных и возвращает все занятые русскими войсками земли.

Далее Петр перешел к реформам внутри государства, взявшись за управление страной с удвоенным энтузиазмом, словно компенсируя годы полного бездействия, когда его волевая тетка пресекала любые попытки наследника найти себе применение в политике. И список сделанного государем за полгода его недолгого царствования поражает – он в несколько месяцев полностью развернул ненавистную ему патриархальную Россию к европейской модели государственного устройства.

Во-первых, была упразднена Тайная канцелярия — знаменитая секретная государственная полиция, наводившая ужас на подданных империи. По одному доносу агенты Тайной канцелярии могли схватить любого человека, заключить его в казематы, предать самым страшным пыткам, казнить. (Впрочем, после смерти Петра Екатерина II восстановила секретную полицию.)

Во-вторых, Петр принял манифест «О вольности дворянской», отменив 25-летнюю обязательную и каторжную, по своей сути, службу при дворе. Указ подробно регламентировал все стороны жизни дворянского сословия, которому давалось больше экономической свободы. Все это было встречено прогрессивным дворянством с ликованием. Вот что писал граф Чернышев в письме 2 марта 1762 года: «Милостям Государя Императора нет конца. Продли Господь столь славнее и народу благоприятное государствование… Какие несказанные и неожиданные милости: вольность дворянству, рушение тайной канцелярии, и все это в шесть недель». Даже Екатерина Великая, старавшейся всегда очернить любые заслуги Петра, в своих мемуарах писала, что в те дни князь Дашков рыдал от радости: «Государь достоин, дабы ему воздвигнуть статую золотую; он всему дворянству дал вольность».

В-третьих, Петр объявил о введении в Российской империи гласного судопроизводства – впрочем, стоит уточнить, что план этих либеральных реформ был разработан в Комиссии по новому законодательству, учрежденном по воле покойной императрицы.

В-четвертых, Петр, будучи убежденным лютеранином, объявил свободу вероисповедания, что бы прекратить давний конфликт между официальной государственной церковью и старообрядцами, которые даже под угрозой самых суровых наказаний отказывались изменить «дедовской вере». Впрочем, стоит отметить, что преследование старообрядцев было вызвано не столько религиозной политикой, сколько жаждой наживы со стороны местных чиновников. Многие старообрядцы еще с давних пор освоения Сибири были обладателями огромных капиталов, и, естественно, многие чиновники и губернаторы мечтали при любом удобном случае провести операцию по «перераспределению собственности». Петр же считал такую позорную практику порочной как для самого государства, так и для развития экономики.

И, надо сказать, объявление свободы вероисповедания был почти немыслимым по меркам того времени шагом. Ведь даже и в «просвещенной Европе» до подобного уровня либерализма было еще очень далеко. Тем не менее, император не побоялся пойти на еще большее обострение отношений с иерархами Православной церкви. Следом он подписал указ об освобождении всех монастырских крепостных. Монастырские имения он подчинил гражданским коллегиям, отдал в вечное пользование бывшим монастырским крестьянам пахотную землю и обложил их рублевым оброком.

Но не стоит думать, что Петр Федорович был наивным мечтателем-идеалистом. Он ни на секунду не питал иллюзий относительно того, в какой стране он стал верховным правителем. Также он был и прекрасно осведомлен и о богатых традициях дворцовых переворотов и заговоров, которые преследовали каждого русского монарха. И поэтому он сделал все, что бы застраховаться от удара в спину. Как только он вступил на престол, он тут же вызвал в Петербург своего дядю — принца Георга Голштинского, генерала прусской армии. А с ним и пять тысяч отборных прусских гранадеров, которые должны были стать личной охраной императора. Скоро приехал еще один принц — Петр Август Фридрих Голштейн-Бекский, который был назначен на должность петербургского генерал-губернатором. Кроме того, Петр, справедливо опасаясь бунтарей в гвардейских полках, полностью сменил командование в гвардии, расставив на все ключевые посты преданных ему людей.

Наконец, из ссылки был возвращен и опальный фельдмаршал Бурхард Миних, имевший в армии прозвище Железный Рыцарь. В России Миних имел славу безжалостного ландскнехта, для которого не существовало ничего невозможного. Его боялись ми уважали, а простые солдаты были готовы идти за Минихом хоть в огонь и в воду. И лучшего кандидата для контроля за армией Петру найти было бы просто невозможно.

Единственное, чего не смог предусмотреть император, так это внезапного удара из детской комнаты.

ОГНЕННОЕ КРЕЩЕНИЕ 

Когда пошел восьмой месяц беременности, больше скрывать от любопытных выросший живот было уже невозможно. В отчаянии Екатерина даже объявила, что подвернула ногу и несколько недель не выходила из своей спальни. Но роды есть роды, и редко их можно утаить. И тут на помощь императрице пришел ее камердинер Василий Шкурин – человек, как говорится, непростой судьбы. Когда-то Шкурин был агентом Тайной Канцелярии, который по приказу императрицы Елизаветы был приставлен наблюдать за невестой ее племянника. Лишившись после смерти Елизаветы высокого покровительства, Шкурин открылся Екатерине и предложил ей свою помощь, разработав целую «операциюб прикрытия».

Итак, по совету Шкурина, Екатерина переехала из Петергофа в Зимний дворец – подальше от приближенных и доносчиков Петра. Когда в ночь с 11 на 12 апреля 1762 года у Екатерины начались родовые схватки, Шкурин для отвлечения внимания устроил большой переполох – он поджег свой собственный дом, специально для этого в рекордные сроки построенный возле дворца. Как и следовало ожидать, тут же вся челядь сбежала из дворца смотреть на пожар. Правда, Шкурин немного не рассчитал силы ветра – вскоре пожар перекинулся и на здание дворца, а уж следом полыхнуло так, что едва не сгорел и сам Петербург. Но пока придворные безуспешно пытались потушить пожар, знакомый доктор Шкурина благополучно принял роды.

Мальчика, названного Алексеем, отдали на попечение супруги Василия Шкурина, а сама Екатерина Алексеевна, отлежавшись, принялась как ни в чем не бывало изображать из себя бедную погорелицу. Но из сгоревшего дворца царственные супруги разъехались по разным квартирам: Петр уехал жить в Ораниенбаум, а Екатерина – в Петергоф.

Однако, несмотря не все ухищрения, оставить в тайне рождение бастарда не удалось — через две недели императору Петру III донесли, что его супруга родила мальчика от какого-то гвардейского офицера. Тут уж терпение Петра, обычно сквозь пальцы смотревшего на любовные похождения Екатерины, окончательно лопнуло.

Правда, для того, что бы обрушить свой праведный гнев на голову неверной супруги, императору не хватало самого малого – во-первых, самого новорожденного ребенка, исчезнувшего в неизвестном направлении из царских покоев, и, во-вторых, имени любовника. Впрочем, даже одного подозрения на измену уже было вполне достаточно. В конце мая Петр объявил царице, что будет требовать у иерархов церкви разрешения на развод.

Новой невестой императора была объявлена Елизавета Романовна Воронцова – одна из фрейлин императрицы Екатерины и племянница канцлера империи Михаила Романцова.

История этой женщины требует отдельного рассказа.

ДВЕ СЕСТРЫ 

Елизавета Воронцова происходила из старинной дворянской фамилии – ее предки служили воеводами у самого Ивана Грозного. Но к началу XVIII века Воронцовы обеднели, – все их состояние ограничивалось лишь тремя деревеньками да парой сотен душ крепостных. И все это на шестерых наследников. Поэтому братьям Михаилу и Роману пришлось пробиваться своими силами.

Старший Михаил выбрал придворную карьеру – в 14 лет его взяли простым пажом к царевне Елизавете, которую в те годы при дворе Анны Иоанновны считали приживалкой. Но Михаил был далек от дворцовых интриг – он исправно чистил туфли царевне, подавал чай в спальню и смотрел на Елизавету влюбленными глазами. Вскоре преданного юношу произвели в камер-юнкеры, а еще через пару лет царевна назначила его своим личным секретарем.

Роман же решил проявить себя на военной службе. Как только ему исполнилось шестнадцать, он стал сержантом лейб-гвардии Измайловского полка. В 1736 году отличился при штурме турецкой крепости в Очаков, за что был произведен в прапорщики. Потом, как и положено бравому гвардейцу, женился – на 17-летней Марфе Сурминой, богатой наследнице костромского помещика. Интересно, что Марфа Ивановна была близкой подругой Елизаветы Петровны и часто ссужала ее деньгами, так что нет ничего удивительного, что когда у Воронцовых родилась первая дочь Мария, то Елизавета Петровна согласилась стать ее крестной матерью. Но самое главное, что братья Воронцовы стали верной опорой царевне и осенью 1941 года, когда она решилась на военный переворот против Анны Леопольдовны, правительницы при юном императоре Иване VI . Именно Роман вел гвардейцев на штурм Зимнего дворца, а Михаил готовил тексты манифестов о восшествии на престол новой императрицы.

Сразу же после переворота Воронцовы были осыпаны всеми знаками царской милости: Михаил стал вице-канцлером, Роман – генерал-аншефом. А когда в 1744 году в семье Романа Воронцова родилась третья дочка Катя, то императрица в знак особого расположения согласилась стать крестной матерью девочки, а великий князь Петр Федорович — крестным отцом. Но уже через год семейное счастье новоиспеченного генерала разбилось вдребезги – внезапно умерла Марфа Ивановна, оставив пятерых детей. Роман Илларионович от тоски запил и фактически самоустранился от воспитания детей, заботу о которых взял на себя двор императрицы. Старший сын Александр остался с отцом, Семена, которому не исполнилось и года, отправили в родовое поместье Воронцовых на попечение кормилиц и нянек, трехлетнюю Катю – к бабушке в Костромскую губернию. А вот старших девочек Марину и Елизавету императрица поселила в своем дворце на положении младших фрейлин.

«Старшей, Марии, могло быть около четырнадцати лет, ее сделали фрейлиной императрицы, — так в своих мемуарах Екатерина Великая описала появление девочек при дворе. — Младшая, Елисавета, имела всего одиннадцать лет; ее определили ко мне; это была очень некрасивая девочка, с оливковым цветом лица и неопрятная до крайности. Они обе начали в Петербурге с того, что схватили при дворе оспу, и младшая стала еще некрасивее, потому что черты ее совершенно обезобразились и все лицо покрылось не оспинами, а рубцами». (Впрочем, понятно, что Екатерина и не могла питать никаких теплых чувств к любовнице своего мужа, да и всех остальных фрейлин она считала либо дурами, либо уродинами.)

Вскоре Мария выскочила замуж за престарелого генерал-фельдмаршала Бутурлина и покинула дворец. Елизавету же определили в свиту царевны Екатерины – простой девочкой на побегушках.

Жизнь во фрейлинском корпусе была самой настоящей суровой «школой жизни» для любой благородной барышни того времени. Все фрейлины жили в особом флигеле, напоминавшем современное студенческое общежитие: длинный коридор, узкие комнаты с двумя – тремя кроватями в каждой. Причем, ширмы, создававшие хотя бы слабое ощущение приватности, выдавались лишь избранным. Впрочем, такие условия для фрейлин считались образцовыми, а вот когда императрица выезжала куда-нибудь за город, то придворным девушкам случалось ютиться и в одной комнате – семнадцать барышень на десяти квадратных метрах.

Командовала фрейлинским корпусом комендант общежития – некая Шмидт, жена придворного трубача. «Эта Шмидт была финляндка по происхождению, необычайно толстая и массивная; притом бой-баба, всецело сохранившая простой и грубый тон своего первобытного положения, — писала Екатерина. — Шмидт правила внутренней жизнью фрейлинского флигеля с большею строгостью, нежели умом, но никогда не появлялась при дворе».

Распорядок дня фрейлин тоже мало напоминал беззаботный праздник жизни. Подъем – рано утром, потом – подготовка к торжественному выходу императрицы на аудиенцию, потом в течении всего дня приемы гостей и занятия шитьем: императрица Елизавета каждый день издавала указы о том, употребление каких кружев и тканей сегодня разрешено, а каких – нет. И фрейлинам каждый день приходилось распарывать свои платья, что бы они соответствовали требованиям куртуазного времени. Вечером – занятия в театральных кружках, потом — бесконечные «куртаги», как тогда назывались балы-маскарады. И бесконечные женские интриги, скандалы и «подсиживания», ведь среди девушек шла отчаянная драка за внимание кавалеров, которые только и могли вырвать их из этого привилегированного «колхоза».

Но вернемся к Елизавете Воронцовой. Когда ей исполнилось 15 лет, на нее обратил внимание великий князь Петр Федорович. Что же зацепило сердце великого князя в этой маленькой фрейлине?

Возможно, Елизавета лучше других понимала одиночество Петра в его золотой клетке с придворными пауками. Ведь и у нее самой была похожая судьба – лишившись всех родных и близких, она с самого детства жила в окружении чужих ей людей, так и норовивших сделать ей какую-нибудь гадость. Так же, как и сам Петр, она выросла довольно замкнутым и осторожным человеком. И в то время, пока толпа подобострастных придворных за спиной великого князя потешались над его «играми в солдатики», она относилась к нему очень серьезно – ведь и ей самой хотелось иметь такую «Маленькую Голштинию», куда можно было бы сбежать от фальши и лицемерия дворцовой жизни.

Кроме того, с ней было просто интересно поговорить. В отличие от всех прочих фрейлин, занятых лишь светскими сплетнями, Лиза выросла очень начитанной и образованной девушкой. Не имея подруг при дворе, она все свободное время проводила с книгами, знала несколько иностранных языков, читала в подлиннике произведения Вольтера, Расина, Корнеля, Буало и других французских писателей.

В конце концов, может быть, Елизавета просто была первой женщиной, кто по-настоящему полюбил Петра, ничего не требуя взамен.

Так или иначе, но именно Воронцова стала первой и последней любовью будущего императора, и их роман продолжался более семи лет – вплоть до самой гибели Петра.

Конечно, отношения с великим князем были вовсе не безоблачными. Порой Петр прямо на глазах Воронцовой заводил интрижки с другими фрейлинами, несколько раз Елизавета Романовна после бурных сцен рыдала в ногах императрицы, умоляя отпустить ее с придворной службы в деревню к родственникам. Но рано или поздно Петр вновь возвращался к своей Елизавете, и все уже придворные знали, что Воронцова стала для наследника не просто очередной пассией. И даже суровая госпожа Шмидт, обычно грудью стоявшая на страже приличий, уже давно перестала бегать с доносами к императрице Елизавете Петровне, когда Воронцова уходила на ночь из фрейлинского флигеля в личные покои великого князя.

КРЕСТНИЦА ИМПЕРАТОРА

Совсем иначе сложилась судьба ее младшей сестры Екатерины Воронцовой. До четырех лет она жила в деревне под Костромой, а потом Михаил Воронцов взял племянницу на воспитание и поселил ее в своем доме в Санкт-Петербурге. Катя жила в одной комнате с единственной дочерью графа Анной, две девочки носили одинаковые платья, играли вместе в куклы, одни и те же учителя занимались с ними. Впоследствии, вспоминая своей детство, она писала: «Мой дядя не жалел денег на учителей, и мы, по своему времени, получили превосходное образование: мы говорили на четырех языках и в особенности владели отлично французским языком, хорошо танцевали, умели рисовать; некий статский советник преподавал нам итальянский язык… У нас были изысканные и любезные манеры, и потому немудрено было, что мы слыли за отлично воспитанных девиц».

Возможно, именно в то время в ее душе и зародилась чувство зависти к своей старшей сестре Елизавете. Конечно, она вынуждена целыми днями торчать с учителями под домашним арестом, а в это время ее сестрица развлекается на придворных балах и маскарадах! Еще больше Катя разозлилась, когда узнала, что возлюбленным ее сестры является сам будущий император!

Так что, когда Екатерину стали выводить в свет, первое, что она сделала – это в пику своей сестре отхватила самого шикарного кавалера – князя Михаила Дашкова, поручика лейб-гвардии Преображенского полка. Дашков был отпрыском одного из самых древних княжеских родов в России, чья родословная происходила чуть ли не от самого Рюрика; а сам Михаил Иванович считался в столице самым веселым щеголем. Во время одного из балов он подошел к юной Екатерине и стал говорить ей обычные светские фривольности. Но Катя среагировала моментально. Она позвала своего дядю, и тут же объявила в присутствии графа Воронцова, что поручик попросил ее руки и сердца. Князь Дашков замялся – конечно, он ничего такого вовсе не имел в виду, но с другой стороны, а почему бы и не породниться с всесильным канцлером империи? И вот, через несколько недель графиня Воронцова стала княгиней Екатериной Дашковой.

Когда же новоиспеченная 16-летняя княгиня узнала, что Елизавета Воронцова стала официальной любовницей великого князя, она в пику ненавистной сестре постаралась сдружиться с Екатериной. Возможно, именно она и познакомила царицу с Григорием Орловым – знаменитым сослуживцем своего мужа.

Общие интимные секреты позволили 16-летней Дашковой видеть в 32-летней царице близкую подружку, за которой она бегала как преданная собачонка. И даже посвящала своей благодетельнице свои неуклюжие вирши:

Природа, в свете тебя стараясь произвесть, 
Дары свои на тя едину истощила, 
Чтобы на верх величия возвесть, 
И, награждая всем, она нас наградила. 

Конечно, поначалу Екатерина сторонилась этой восторженной и чересчур назойливой девчонки – все-таки Дашкова была родной сестрой ее лютой соперницы Воронцовой. Но потом царица убедилась, что если и существуют на свете искренние чувства, то это зависть и ненависть Дашковой к своей более удачливой старшей сестре. И ради того, что бы отомстить сестре, эта злобная девочка не остановилась бы ни перед чем на свете. Так что, постепенно княгиня Дашкова вошла в самый близкий круг сторонников царицы.

Интересно, что ее демонстративные ухаживания за царицей привлекли к себе внимание и ее крестного отца. «Дочь моя,— говорил Петр Федорович своей крестнице,— помните, что благоразумнее и безопаснее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон».

Но тогда Дашкова слова государя пропустила мимо ушей. И когда над царицей начали сгущаться тучи, Дашкова простодушно рассказала все детали августейшей трагедии своему новому любовнику – графу Никите Панину.

Юная княгиня даже не понимала, в какие серьезные игры она ввязалась.

Самая страшная тайна Ропшинской крепости — как погиб государь-мученик?

Игры русского престола. Часть 2.

 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

…Это только со стороны кажется, будто бы всеми делами в империи заправляют сами монархи. На самом же деле, король или император подчас являются не более, чем парадными символами власти для простых подданных, а вот реальная власть принадлежат свите. Так было и в России середины XVIII века: императрица Елизавета Петровна предпочитала веселиться на званных обедах и куртагах, а вместо нее правил триумвират чиновников – три партии или, скорее, клана, давно уже договорившиеся между собой о разделе сфер влияния.
Первый клан – это уже знакомые нам братья Воронцовы, пользовавшиеся особым доверием у императрицы. Михаил Илларионович был даже женат на двоюродной сестре императрицы – графине Анне Скавронской.

Вторую группировку возглавлял канцлер Алексей Павлович Бестужев-Рюмин, представитель старой аристократии, в чьих руках находилась как внешняя политика страны, так и все назначения на ключевые посты в министерства. «Его несравненно больше страшились, чем любили, — так характеризовала Бестужева Екатерина. — Чрезвычайный пройдоха, подозрительный, твердый и неустрашимый, по своим убеждениям довольно-таки властный, враг непримиримый».

Третий клан – последний по счету, но не последний по значению — составляли братья Шуваловы, которые в свое время также входили в число заговорщиков, расчистивших дорогу к трону для Елизаветы Петровны. Старший Александр Шувалов был директором Государственного инквизиционного суда – так тогда называли Тайную канцелярию, «грозу двора, города и всей империи». Генерал-фельдмаршал Петр Шувалов занимал фактическое положение главы правительства Елизаветы. В историю страны Петр Иванович вошел как создатель системы «откупов», благодаря которой братья Шуваловы получили монопольное право на торговлю различными продуктами – к примеру, табаком, солью, медью, треской и моржовым салом. Почти половина стоимости с каждого мешка соли шла в карман Шуваловым, которые в мгновение ока превратились в самых богатых олигархов России. Наконец, их двоюродный брат Иван Шувалов был любовником императрицы и ее самым доверенным лицом в придворных интригах.

Спокойная жизнь этого триумвирата закончилась в самом начале 1757 года, когда здоровье 48–летней императрицы вдруг резко ухудшилось. Приближенным стало очевидно, что эпоха Елизаветы Петровна подходит к концу, многие стали прикидывать, как им жить при власти наследника.

И первым, кто начали интригу, был канцлер Бестужев, тайком предложивший Екатерине «протолкнуть» через императрицу завещание с формулировкой, что после ее смерти великий князь Петр Федорович будет объявлен «императором по праву», а царица Екатерина – «его соучастницей в управлении». За свои услуги канцлер потребовал сущие «мелочи»: пост главнокомандующего гвардией и председательство в трех государственных коллегиях — в коллегии иностранных дел, военной и адмиралтейской. То есть, по сути, статус третьего правителя, в чьих бы руках была сосредоточены все силовые рычаги. Екатерина взяла время на размышления, но о «плане Бестужева» узнал Александр Шувалов. Дело в том, что агенты Тайной канцелярии уже давно присматривали за неким итальянским ювелиром Бернарди, ловким интриганом, вхожего во все аристократические салоны Петербурга. «Так как он постоянно бывал везде, то все друг для друга давали ему какие-нибудь поручения, — вспоминала позже Екатерина. — Словечко в записке, посланной через Бернарди, достигало скорее и вернее, нежели через прислугу. Таким образом, арест Бернарди интриговал целый город, потому что он ото всех имел поручения, от меня так же, как и от других». И вот, изучив записочки ювелира, Шувалов понял, что Бестужев затеял свою игру с Екатериной.

Но свалить всесильного канцлера было не под силу даже начальнику Тайной канцелярии. Тогда Шуваловы объединились с Воронцовым и совместными усилиями добились у государыни согласия на арест Бестужева. Екатерину тогда спасло лишь чудо – накануне, словно предчувствуя опалу, Алексей Павлович сжег в камине всю переписку с женой наследника. Но отсутствие улик никак не повлияло на «дело Бестужева» — его все равно отстранили от всех дел и отправили под домашний арест в одно из его поместий. Пост канцлера империи перешел к Михаилу Воронцову.

Воронцов не питал никаких иллюзий по поводу своего союза с Шуваловыми. И понимал, что следующим они попытаются сожрать его самого. И он сразу же перешел в наступление против недавних союзников, стараясь выдавить из власти всех шуваловских ставленников.

Наибольшего же накала эта закулисная война достигла осенью 1759 года, когда при дворе появилась вакансия обер-гофмейстера – то есть, воспитателя малолетнего наследника Павла.

Надо сказать, что вряд ли можно было бы найти при дворе более престижной и безопасной должности. С одной стороны, перед воспитателем цесаревича были всегда открыты все двери, и, в первую очередь, двери кабинета императрицы, что превращало обер-гофмейстера в одну из самых влиятельных фигур. С другой же стороны, положение воспитателя было мало подвержено интригам и колебаниям придворной конъюнктуры. Но самое главное, что пост воспитателя был хорошей ступенькой к самым вершинам власти – их воспитанники, привыкшие всегда полагаться на мнение своего учителя, нередко поручали воспитателям управление всей страной.

Так что, когда Михаил Илларионович узнал, что на должность обер-гофмейстера претендует сам Иван Шувалов, он тут же предложил кандидатуру своего давнего приятеля – графа Панина, бывшего любовника императрицы.


ПАНИН  

Сохранился его портрет работы неизвестного художника: проницательные насмешливые глаза, полное холеное лицо любителя плотских удовольствий и хорошей кухни, мягкая улыбка. Говорят, он своей неторопливостью вальяжного кота часто выводил порывистую императрицу – даром, что немка! – из себя. Денис Фонвизин, когда-то служивщий у Панина личным секретарем, посвятил Никите Ивановичу немало теплых строк: «Нрав графа Панина достоин был искреннего почтения и непритворной любви. Твердость его доказывала величие души его. В делах, касательных до блага государства, ни обещания, ни угрозы поколебать его были не в силах. Ничто в свете не могло его принудить предложить монархине свое мнение противу внутреннего своего чувства. Коли-ко благ сия твердость даровала отечеству! От коликих зол она его предохранила! Други обожали его, самые враги его ощущали во глубине сердец своих к нему почтение, и от всех соотечественников его дано было ему наименование устного человека…»

Никита Иванович Панин родился в 1718 году, когда Россия переживала непростое время реформ Петра Великого. Его отец — Иван Васильевич Панин — был во всех отношениях человеком этой бурной эпохи. Преданный царю-преобразователю, он всю жизнь провел на военной службе и вышел в отставку в чине генерал-поручика. Несмотря на долгую и добросовестную службу, он был небогат и по смерти оставил своим четырем детям лишь доброе имя, прекрасное по тому времени образование и четыреста душ крепостных на всех.

Правда, женился он удачно — на племяннице знаменитого князя Меньшикова Аграфене Васильевне Еверлаковой. Хотя вышла она замуж за человека незнатного и небогатого, в доме «светлейшего» ее всегда ждал радушный прием, а вместе с ней и ее детей.

Благодаря родству с Меньшиковыми Никита Панин еще ребенком был представлен высшему петербургскому обществу, в том числе и великой княгине Елизавете Петровне, будущей императрице. Неудивительно поэтому, что карьеру свою он начал довольно успешно.

Панин проходил службу, по обычаю того времени, с самых нижних чинов, однако зачислен был в привилегированный Конногвардейский полк и в 1741 году оказался в числе тех гвардейцев, которые своими штыками расчистили Елизавете путь к престолу.

За что и был пожалован новой императрицей в чин камер-юнкера двора.

Но судьба, как известно, обладает ветреным характером. Однажды стоявшего в карауле красавца Панина пригласила к себе в спальню Елизавета Петровна, и это не ускользнуло от внимания ее прежнего фаворита Ивана Шувалова. И Панина тут же отправили подальше от августейших глаз — посланником в Данию.

В Дании Никита Иванович пробыл недолго. В 1748 году шведский король потребовал отозвать из Стокгольма русского посланника И. А. Корфа. Срочно понадобилась замена, и по протекции канцлера Бестужева-Рюмина молодого гвардейца перевели в столицу Швеции, где ему предстояло прожить долгие двенадцать лет.

В середине XVIII века Стокгольм, по европейским масштабам, был городом небольшим, малонаселенным и ничем особенно не примечательным. Но по накалу политических страстей он мог смело соперничать с любой другой столицей. После того как шведский король Карл XII положил свою армию под Полтавой и довел страну до полного разорения, шведское дворянство возроптало и в 1720 году приняло конституцию, урезавшую права короля. Власть в стране перешла к риксдагу и государственному совету. Но депутаты этих почтенных учреждений постоянно ссорились между собой, чем не преминули воспользоваться иностранные державы. Их стараниями в Стокгольме были созданы две партии, именовавшиеся в просторечии «шляпами» и «колпаками». Первые призывали к дружбе с Францией, за что получали финансовую помощь от французского посланника. Вторые предлагали вступить в союз с Россией, а деньги тянули соответственно из посланника русского. Существовала еще третья партия — «королевская». Ее сторонники надеялись со временем восстановить власть монарха, но встречали дружное сопротивление «шляп» и «колпаков». Ко времени приезда Панина в Стокгольм «шляпы» одержали над своими противниками решительную победу. Дело осложнялось и тем, что канцлер Бестужев-Рюмин, без толку истратив немалые деньги на подкуп шведских вельмож и сановников, махнул рукой на дела в Швеции. Постепенно в Петербурге забыли и о самом Панине — порой ему несколько месяцев подряд забывали прислать жалованье, и тогда российский посланник, к своему стыду, был вынужден даже брать в долг у знакомых ростовщиков и мелких лавочников, что бы купить себе хоть какой-нибудь еды.

К тому же, недруги распустили слухи, будто бы Панин по ночам собственноручно производит поджоги. Никите Ивановичу с трудом удалось отбиться от разъяренной толпы, намеревавшейся с ним расправиться. Но вскоре нападавшие подожгли его дом. Все его имущество сгорело дотла, и Панин остался на улице, да еще без гроша в кармане. Сложно сказать, как сложилась бы его дальнейшая судьба, но тут он получил срочные депеши от канцлера Воронцова и от самой императрицы Елизаветы с приказом срочно вернуться домой и взяться за воспитание Павла.

Возвращение Панина ко двору сразу же произвело настоящий фурор – он резко выделялся из толпы чиновников своей «шведской» сдержанностью, европейскими манерами и мягкой хваткой прирожденного дипломата. Уже через несколько месяцев его называли «самым сановитым вельможей империи», а вчерашние недоброжелатели заискивающе домогались его расположения. Тем более, что его покровитель Михаил Воронцов добрался до самых вершин власти.



ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО 

Казалось, сами небеса благоволили Воронцовым. Во-первых, император Священной Римской империи Франц I – союзник России по Семилетней войне — даровал новому канцлеру и его брату Романа титул графа. По этому случаю Романа Воронцова избирают сенатором и вводят в состав Комиссии по новому законодательству.

Во-вторых, после смерти Елизаветы Петровны само собой испарилось и могущество клана Шуваловых. Следом за императрицей – буквально через две недели – от сердечного приступа скончался и Петр Шувалов, и тут же как карточный домик обрушилась и вся монопольная торговая империя братьев. Далее последовала отставка и Александра Шувалова – по совету графа Воронцова император Петр III просто ликвидировал Тайную канцелярию.

Но, не успели братья Воронцовы отпраздновать победу над соперниками, как судьба преподнесла им новый подарок: стало известно, что царица Екатерина тайно родила бастарда от того самого Орлова, что когда-то увел любовницу у покойного Шувалова! Что ж, Воронцовы сделали все, что бы эта новость как можно скорее достигла ушей императора. В итоге все произошло так, как и хотели братья: Петр III решил разорвать брак с неверной Екатериной и объявил о намерении взять в жены Елизавету Воронцову. В доказательство серьезности своих намерений он наградил Елизавету Романовну орденом Святой Екатерины, а прежде такой чести удостаивались только лишь члены царской фамилии.

Смысл происходящих перемен лучше всего понял французский посланник Брейтель, отправивший срочную депешу в Версаль: «Многие полагают, что если у любовницы родится мальчик, император провозгласит ее женой, а мальчика сделает наследником».

Но такой сценарий как раз и не устраивал Панина.

Никита Иванович прекрасно знал, что у разведенных цариц в России есть только одна дорога – в монастырскую келью до конца жизни. Но куда больше он беспокоился за 8-летнего наследника Павла, которого ждал вовсе не монастырь на краю света, а холодная одиночная камера в Шлиссельбурге.

В 1741 году Панин сам арестовал правительницу Анну Леопольдовну с полуторагодовалым императором Иваном VI на руках и отвез все их «Брауншвейгское семейство» в Петропавловскую крепость – после переворота Елизавета побоялась проливать августейшую кровь родственников прусского короля. Поэтому смертную казнь им заменили на пожизненное заключение. Причем, хуже всего новая власть обошлась именно с маленьким Иваном. Когда мальчику исполнилось четыре года, его отобрали у родителей – видимо, Елизавета Петровна опасалась, что мать сможет воспитать из него «императора в изгнании». Поэтому тюремщики постарались даже стереть у Ивана память, кем он был на самом деле. Его имя было изменено на Григория, а охранявшим его солдатам было категорически запрещено даже говорить с узником, которого тайком перевезли в крепость Холмогоры. Даже на этом краю света с маленьким узником обращались крайне сурово: никто, кроме охранников, не должен был его видеть. Целыми днями напролет он сидел в темнице, слушая лишь глухой шум за стенами своей камеры, видел только лица своих тюремщиков, которые не отвечали ни на один его вопрос, а порой, напившись, жестоко избивали своего узника. Незадолго до смерти Елизаветы Петровны секретного узника зачем-то перевезли в Шлиссельбургскую крепость, где его однажды посетил и сам Панин. Иван произвел на него удручающее впечатление. «Разум его был поврежден, – вспоминал позже Панин. – Он говорил, что сам Иоанн умер, а сам он – Святой Дух. Он возбуждал к себе сострадание, одет был худо».

И Панин не сомневался, что точно такая же участь ожидает и его воспитанника, ведь Воронцовы сделают все, что бы убедить императора отказаться от якобы «незаконнорожденного» сына и посадить на трон империи своего внука. Кроме того, Панин имел все основания опасаться и за собственную жизнь – скорее всего, он бы тоже отправился в Шлиссельбург вслед за своим воспитанником.

Е. Дашкова.

ЗАГОВОР

С самой середины апреля Воронцова – уже на правах полноправной супруги – жила в покоях императора в Ораниенбауме, и весь двор только и говорил, что о предстоящей свадьбе. Екатерина же металась в покоях Петергофского дворца, не находя себе места от отчаяния. Братья Орловы строили различные планы покушения на императора и побега за границу, но что могли поделать эти бравые кутилы против всесильной государственной машины в лице Воронцовых?

Последний «звонок» для царицы прозвенел 9 июня 1762 года, когда на званном обеде Петр III из-за какой-то мелочи накинулся на Екатерину с оскорблениями, а потом отдал распоряжение дежурившим гвардейцам об аресте жены. Тогда будущую императрицу спас ее дядя — принц Георг Голштинский, уговоривший Петра не торопиться и соблюдать приличия. Дескать, вот дождемся официального развода, а там уж карайте по всей строгости закона…

И тут в дело вступил Никита Панин. Понимая, что времени осталось в обрез, он действовал быстро, решительно и крайне осмотрительно. Первым делом он привлек к заговору своего брата генерал-аншефа Петра Панина, командовавший войсками в столице; за ним – своего старого приятеля графа Кирилла Разумовского, командира Измайловского полка и младшего брата бывшего фаворита императрицы Елизаветы. В число заговорщиков вошел и начальник петербургской полиции барон Николай Андреевич Корф – да, тот самый Корф, что когда-то по заданию императрицы тайно вывез малолетнего принца Карла Петера Ульриха из Германии в Россию. Теперь же Корф был намерен везти подросшего принца еще дальше. Интересно, что у него, как и у Разумовского, были свои мотивы для участия в заговоре – оба сановника принадлежали к партии Бестужева и искренне презирали «выскочек» Воронцовых.

К концу июня для переворота все было уже готово. Среди заговорщиков насчитывалось уже несколько тысяч солдат и офицеров-гвардейцев, в университетской типографии, над которой начальствовал Разумовский, тайно печатался манифест о восшествии на престол Екатерины вследствие тяжелой болезни Петра III. Саму операцию по аресту императора было решено провести 29 июня в Петергофе, куда должен был в тот день для «последнего объяснения» с женой из своего дворца приехать император. Пользуясь отсутствием охраны императора, Панин вместе с несколькими офицерами успел осмотреть помещения Петергофского дворца, чтобы не упустить никакой мелочи. Предусмотрено было, кажется, все.

Кроме одной единственной мелочи – болтливости людей.

ПЕРЕВОРОТ! 

Утром 27-го июня капитан-поручик Измайловского полка Петр Богданович Пассек, как обычно, находился в полковой канцелярии, когда к нему подошел какой-то подпоручик – эдакий типичный представитель полковой «золотой молодежи». Желая показать свою сопричастность к политике высших сфер, он стал громко упрекать заговорщиков в бездействии – дескать, руки чешутся добраться до этих мерзав цев, сколько же можно ждать?! Пассек,действительно посвященный во все тонкости заговора, постарался было успокоить подпоручика, но тут их разговор совершенно некстати услышал другой офицер – капитан Измайлов. Капитан, совершенно не посвященный в детали заговора. Капитан отправился к майору Воейкову и донес о планах покушения на императора. Пассек тут же был арестован, а в Ораниенбаум было отправлено срочное донесение императору.

И тогда Панин решил действовать без всякого промедления. Один из братьев Орловых отправился в Петергоф за Екатериной, другие же братья отправились в казармы Кавалергардского, Измайловского, Семеновского и Преображенского полков поднимать гвардейцев — благо, Панин, заняв денег у знакомого английского купца, выдал им более 35 тысяч ведер водки для поднятия боевого духа. Уже пять утра 28 июня гвардейцы, скрутив верных императору офицеров, уже стояли на площади у Казанского собора, где они громко кричали слова присяги новой императрицы:

— Ура матушке-императрице Екатерине Второй!.

За рядами гвардейцев, окружавших собор, теснились солдаты армейских полков и петербургские обыватели, взволнованные непонятными событиями. Кто-то из гвардейцев крикнул:

— Ура государыне императрице!.

— Какой из них – Катька или Лизавесте? — зашумели сотни голосов.

После торопливого молебна Панин двинул войска на Ораниенбаум, куда накануне, по случаю именин императора и дня святых Петра и Павла, съехалось все придворное общество. Разумеется, Петру III и канцлер Воронцов, уже предупрежденные верные измайловцами, уже знали о приближении войск мятежников и готовили срочные меры для расправы с заговорщиками. «Железный рыцарь» Миних предложил отправить гонцов в Нарву, где находилось 80 тысяч солдат под командованием верного престолу Румянцева-Задунайского, а самому эвакуироваться в Кронштадт, под защиту флота.

Если бы этот план сработал, то заговор Панина был бы подавлен в крови за два дня. Только представьте себе: боевые корабли входят в Неву и расстреливают картечью пьяных гвардейцев. Высаживается десант, а разгром завершают бравые гренадеры Румянцева. Уцелевшие после кровавой бани остатки Измайловского и Преображенского полков расформированы, их командиры сосланы в Сибирь (как это позже сделал внук Петра III император Николай I). Екатерина, так и не ставшая Великой, заканчивает свои дни в монастыре, а ее имя известно только лишь узкому кругу профессиональных историков.

Но Панин оказался проворнее — кронштадский гарнизон к тому времени уже перешел на сторону Екатерины. Яхта императора была встречена пушечным и ружейным огнем, и Миних предпочел вернуться в Ораниенбаум, куда уже должны были придти полки графа Румянцева. Увы, они опоздали – на пристани их уже ждали гвардейцы Екатерины. Полк голштинцев в Петерштадте благоразумно сложил оружие без всякого сопротивления.

Петр был схвачен.

Дашкова, облаченная по случаю переворота в гвардейский мундир, сияла от счастья. Не говоря ни слова, она подошла к испуганной Елизавете Воронцовой и изо всех сил влепила ей пощечину. Да, теперь эта выскочка, эта подлая уродка, будет знать свое место!

Затем арестованного императора с его любовницей этапировали в Петерогоф и заперли в подвале дворца, где Петр Федорович и подписал отречение от престола.

«Я считаю несчастием всей моей жизни, — позже вспоминал Панин, — что принужден был видеть его тогда. Я нашел его утопающим в слезах. Он бросился ко мне, пытаясь поймать мою руку, чтобы поцеловать ее, любимица его бросилась на колени, испрашивая позволения остаться при нем.»

Но, разумеется, никто не собирался прислушиваться к мольбам свергнутого государя.

ГОСУДАРЬ-МУЧЕНИК 

Сложно сказать, какие у заговорщиков были намерения начет низложенного императора, но, видимо, Панин настоял на сохранении жизни Петру Федоровичу, поскольку цареубийство ставило Екатерину вне закона и делало из нее узурпатора престола. В архивах дворца даже сохранился любопытный документ – на следующий же день после своего переворота, Екатерина приказала коменданту Шлиссельбурга срочно «очистить самые лучшие покои и прибрать по известной мере до лучшей опрятности». Очевидно эти покои и были приготовлены для Петра. Кроме того, Екатерина распорядилась убрать из Шлиссельбурга «безымянного колодника Григория» (т.е. Ивана Антоновича) и отправить его в тюрьму Кексгольма – вероятно, императрица подумала, что два экс-императора для одной крепости все-таки будет явным перебором.

Но тут снова вмешались Орловы.

Пока в Шлиссельбурге готовили «лучшие покои», арестованного Петра под присмотром Алексея Орлова и пятерых офицеров (Ф. Барятинский, Н.Энгельгардт, Г.Потемкин, А.Шванович и Г.Теплов) отправили в Ропшу, что находилась в 8 километрах от Петергофа. Там Петр III и принял смерть, обстоятельства которой до сих пор остаются тайной.

Известно лишь, что 6 июля 1762 года Алексей Орлов направил в Петербург издевательское донесение: «Урод наш очень занемог и охватила его нечаенная колика, и я опасен, штоб он сегоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил…» Следом пришло второе письмо: «Боюсь гнева вашего величества, штоб вы чего на нас неистоваго подумать не изволили и штоб мы не были причиною смерти злодея вашего… Он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера…»

Через неделю – 13 июля — вышел так называемый «Обстоятельный манифест о восшествии ее императорского величества на всероссийский престол», в котором впервые было указано, что Петр скончался от «геморроидальных колик». Формулировку придумал Григорий Теплов – один из очевидцев смерти императора в Ропше. Этой же версии стала придерживаться и сама Екатерина. «В этот день он сильно напился, так как ему предоставлялось все, чего он ни желал, за исключением свободы, — писала императрица в письме своему Понятовскому. — Но тут у Петра начались геморроидальные колики в сопровождении с мозговыми приливами; болел он два дня, чрезвычайно ослабел и, несмотря на усилия врачей, испустил дух… Я боялась, не отравили ли его офицеры, и приказала произвести анатомическое вскрытие тела усопшего; оно удостоверило отсутствие всяких следов отравы».

Никто, естественно, не верил этим объяснениям.

К примеру, датский дипломат Андреас Шумахер в те дни писал, что столица переполнена слухами, будто бы подручные Орлова задушили государя при помощи то ли офицерского шарфа, то ли ружейного ремня. И для таких слухов были весьма веские основания.

Смерть Петра Федоровича была невыгодна никому, кроме самих братьев Орловых, лелеявших смелые планы женитьбы Григория Орлова на Екатерине. И живой Петр, пусть и навсегда заключенный в темницы Шлиссельбурга, был существенной помехой этим замыслам. К тому же, еще неизвестно, согласилась бы сама императрица Екатерина инициировать процедуру развода, ведь в таком случае возникли бы очень неудобные вопросы о внезапной «болезни» ее мужа. Словом, Петр должен был умереть. Ропша была идеальным местом для устранения императора: если бы Петр попал в застенки Шлиссельбурга, то Орловым пришлось бы привлекать к заговору коменданта крепости, солдат охраны, а это — лишние свидетели и лишние языки. Да еще большой вопрос, согласился бы комендант крепости замарать свое имя убийством государя.

Еще один момент, который часто упускается из вида. Алексей Орлов вовсе не случайно выбрал Ропшинский дворец в качестве пересыльной тюрьмы. Первым владельцем этой усадьбы был знаменитый князь-кесарь Федор Ромодановский, глава зловещего Преображенского приказа – тайной полиции императора Петра Великого.

«Ромодановский был человек нрава жестокого, один вид, взгляд и голос его вселял во всех ужас,» — так писали о нем современники. И, как гласила народная молва, в подвалах Ропши по приказу Ромодановского была построена секретная подземная тюрьма, где сам князь-кесарь пытал особо важных узников – непокорных бояр, приверженцев царевны Софьи, вожаков стрелецких бунтов. О наличии в Ропше пыточных камер свидетельствовал и Николай Карамзин, посетивший замок в самом начале XIX века: «Я видел глубокие ямы, где сидели несчастные; видел железные решетки в маленьких окнах, сквозь которые едва проходил воздух и свет».

И вот, горькая ирония судьбы: теперь в этих ямах, чьи стены были насквозь пропитаны кровью, болью и страхом сотен казненных, оказался и сам внук Петра Великого!

Любимой же изуверской «забавой» Ромодановского было посажение на кол – например, по приказу Петра I именно таким жутким способом, когда агония несчастного могла продолжаться целый день, был казнен капитан Степан Глебов, любовник опальной царицы Лопухиной. Впрочем, в XVIII веке это была обычная казнь для бунтовщиков и государственных изменников, которая практиковалась не только в «варварской» России, но и в «просвещенной» Европе — так, на кол сажали и в Швеции, и в Польше, и в Испании.

И в этом свете слова Алексея Орлова о «геморроидальных коликах» могли оказаться самой жуткой правдой. В тюрьме Ромодановского имелся в наличии богатый пыточный инвентарь, в том числе и оборудование для посажения на кол — а Возможно, смерть на колу грозила бы и самому Григорию Орлову, если бы их заговор провалился. Так что, ошалевшие от скуки и недельного пьянства гвардейцы Орлова вполне могли поддаться соблазну устроить садистское «возмездие» своему пленнику: ну-ка, ваше величество, попробуйте сами то, что вы охотно прописываете другим. Вполне в духе Алехана Орлова, славившегося своим жестоким необузданным нравом.

В пользу этой версии говорит и тот факт, что после мученической смерти Петра Федоровича Екатерина резко изменила отношение к своим поверженным врагам. После того, что произошло в подвалах Ропшинской тюрьмы, ее совесть не могла больше позволить ей никого карать.

Она простила даже Воронцову. На собственные деньги она купила особняк в Москве и подарила его Елизавете, никогда не имевшей никакого собственного жилья. В Первопрестольной Воронцова прожила три года, следуя негласному наказу императрицы: «Жить в тишине, не подавая людям причин о себе говорить». Впрочем, вряд ли после всего пережитого у Елизаветы Романовны могло возникнуть желание к бурной светской жизни. В 1765 году Екатерина Великая разрешила своей бывшей сопернице вернуться в столицу и даже выдала ее замуж за 44-летнего сенатора и статского советника Александра Полянского, от которого Елизавета Романовна родила двоих детей – дочь Анну и сына Александра.

При дворе остались и братья Воронцовы, причем, Михаил Илларионович даже сохранил за собой пост канцлера империи. Правда, это был уже скорее номинальная должность, а через два года Панин окончательно оттер своего бывшего благодетеля из политической жизни.

И даже личный секретарь Петра III Дмитрий Волков остался на государственной службе — императрица лишь удалила из столицы, определив вице-губернатором в Оренбург.

А вот зловещий Ропшинский замок императрица сразу же после коронации подарила Григорию Орлову. Подарок, согласитесь, был с большим значением.

Ропшинский дворец сегодня.


Григорий Орлов.

Алексей Орлов.

Часть 3.

Екатерина сделала все, что бы очернить память об убитом муже, но народ отомстил ей за гибель Петра III, который уже после смерти стал рекордсменом мира по числу самозванцев.

Игры русского престола. Часть 3.

ИНТРИГИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ 

Екатерина пышно отметила свое восшествие на трон. Все причастные к «петергофской революции» — так в окружении императрицы именовали переворот — были осыпаны деньгами, титулами и прочими знаками царской милости. Как подсчитали историки, Екатерина для награждения своих сторонников истратила огромное состояние: 186 тысяч рублей и 15 тысяч крепостных крестьян.

Разумеется, самый жирный кусок этого пирога достался Орловым — все братья были пожалованы графскими титулами, и каждый из них получил «для прокорма» земли и по восемьсот душ крепостных крестьян. Сам Григорий Орлов получил орден св. Александра Невского, чин камергера и генерал-адъютанта. Император Франц I Габсбург дал ему титул Князя Священной римской империи — и бывший поручик тут же стал вести себя как будущий император — тем более, что вопрос о его свадьбе с императрицей уже казался решенным, а сама Екатерина, уже ни от кого не скрываясь, была беременна вторым ребенком от Орлова (правда, младенец родился мертвым). Французский посланник Беранже писал: «Чем более я присматриваюсь к господину Орлову, тем более убеждаюсь, что ему недостает только титула императора… Он держит себя с императрицей так непринужденно, что поражает всех, говорят, что никто не помнит ничего подобного ни в одном государстве со времени учреждения монархии. Не признавая никакого этикета, он позволял себе в присутствии всех такие вольности с императрицей, каких в приличном обществе уважающая себя куртизанка не позволит своему любовнику.»

Но планы Орловых совершенно не устраивали Панина. Не нужно было обладать даром пророка, что бы понять, что Григорий Орлов первым делом постарается избавиться от наследника Павла Петровича и передать престол своему сыну. А это значит, что и после «революции» его воспитаннику вновь грозила вечная тюрьма.

И поэтому Панин был обязан во что бы то ни стало остановить Орлова и разрушить их союз с императрицей.

Он, собственно, и не скрывал своих замыслов. Когда на очередном заседании Государственного совета Екатерина II словно случайно заговорила о подготовке свадьбы, граф Панин, резко выпрямившись в своем роскошном кресле, твердо и негромко произнес:

— Императрица может поступать, как ей угодно, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей российской.

Повисла пауза. Все прятали глаза – до сих пор никто и никогда не смел подобным тоном разговаривать с императрицей. Но все знали, что мягкий и улыбчивый Панин не будет бросать слов на ветер. Тем более, что после «революции» именно в руках Панина были сосредоточены все рычаги управления империей – от вновь учрежденной Тайной канцелярии до министерства иностранных дел. Так что, дело принимало самый серьезный оборот.

И Екатерина отменила свадьбу, даже не посмев возразить.

Орлов в бешенстве крушил мебель, но понимал, что одной силой и гвардейской удалью Панина не возьмешь. Тут требовалось нечто иное, чем умение руками гнуть подковы. И тогда Орловы привлекли к делу престарелого интригана графа Бестужева-Рюмина, пообещав ему за свержение Панина вернуть пост канцлера.

Но Панин решил сыграть на опережение и первым запустил многоходовую интригу. Итак, он представил императрице проект манифеста о реформировании реформирования монархии по шведскому образцу. В частности, Никита Иванович предлагал учредить Императорский Совет – высший орган власти, куда вошли бы шесть – восемь высших сановников и министров, которые утверждали бы все самые важные решения; причем, императрица без предварительного одобрения большинства членов совета не имела бы права подписать ни одного ключевого указа. Екатерина II уже была готова подписать манифест, но Орлов с Бестужевым, как и следовало ожидать, убедили императрицу отвергнуть проект реформы — дескать, ваше величество, этот Панин хочет лишь отнять у вас власть, а потом посмеется над вами. И бумага с манифестом полетела в камин.

Неискушенный Орлов даже не понял, что именно на это Панин и рассчитывал: фаворит императрицы разом настроил против себя всех чиновников и царедворцев. Российская бюрократия, привыкшая к стабильному режиму правления Елизаветы Петровны, и в самом деле была бы не прочь ограничить власть непредсказуемой и своенравной немецкой принцессы, которая к тому же не имела никакого опыта в государственных делах. И теперь все чиновники мечтали убрать из дворца эту клику гвардейских солдафонов в нечищеных сапогах.

Далее Панин перешел к дискредитации Орловых в глазах самой императрицы, что было весьма трудным предприятием. Дело в том, что стремительное возвысившиеся Орловы моментально нажили себе множество врагов и завистников. Хватало и тех, кто считал себя несправедливо обойденным при раздаче наград за «петергофскую революцию» — одним из них был камер-юнкер Федор Хитрово, который начал строить планы по убийству братьев Орловых. Камергеры Михаил Ласунский и Александр Рославлев, вовлеченные в заговор, согласились с Хитрово в том, что всех Орловых следует истребить, и что «Григорий Орлов глуп; но больше всего делает брат его Алексей: он великий плут и всему делу причиной».

А вот камер-юнкер князь Иван Несвижский после разговора с Хитрово сразу же настрочил донос на Хитрово, и заговор тут же и закончился. Впрочем, поскольку никаких действий, помимо опасных разговоров, камер-юнкер не предпринимал, Хитрово отделался легким испугом: Екатерина выслала Федора в родовое имение, да и остальные заговорщики отделались не более строгими наказаниями, получив строгое предписание, хранить всё дело в тайне.

Но с тех пор Екатерина и слушать не хотела ничего дурного о своем любимом, полая что все эти злые сплетни распускают завистники.

Панину неожиданно «помог» сам Григорий Орлов, который во время одного из балов принялся смеяться над незадачливым камер-юнкером Хитрово и стал хвастаться о своей популярности в гвардии.

— Ну что за дурак этот Федька! – запальчиво кричал он. — Да мне хватило бы и месяца, чтобы устроить новый переворот!

Потрясенные слушатели, разумеется, тут же передали эти слова Екатерине.

Ну что ж, переворот так переворот. Панину оставалось лишь придумать «заговор» и свалить все на ослепленных алчностью гвардейцев.

БЕДНЫЙ ИВАН 

И Панин вновь вспомнил о несчастном Иване Антоновиче, который после гибели Петра III был вновь водворен в свои «апартаменты» в Шлиссельбургской крепости. Идея заговора лежала на поверхности: действительно, почему бы господам гвардейцам не утроить новой «революции» в пользу государя Ивана VI, который, несмотря на свое явное слабоумие, имел на трон ничуть не меньше прав, нежели сама Екатерина? К тому же, если подумать, то душевнобольной Иван был бы для Орловых куда более удобным императором – по крайней мере, он будет тихо сидеть во дворце и ни во что не вмешиваться, пока страной будут править гвардейцы.

Вскоре нашелся и идеальный исполнитель для «заговора»: Василий Мирович, 24-летний подпоручик Смоленского пехотного полка, солдаты которого и несли службу в Шлиссельбургской крепости в качестве гарнизонной команды.

Казалось, сама судьба толкала этого человека в пропасть. Когда-то Мировичи были самыми богатыми людьми на Украине, но потом его дед – гетман Федор Мирович — примкнул к украинскому гетману Мазепе. Естественно, добром это не кончилось. Петр I приказал конфисковать все имения «предателя», а его жену с детьми выслал на вечное поселение в Тобольск (сам Федор Мирович успел сбежать в Польшу). При императрице Анне Иоанновне семью Мировичей частично реабилитировали – в частности, она разрешила сыновьям беглого гетмана вернуться в Петербург, где они за короткий срок сделали неплохую карьеру. Так, старший Пётр служил секретарём царевны Елизаветы Петровны, а младший Яков устроился в канцелярию польского посланника графа Потоцкого. Братья уже мечтали о возвращении принадлежавших им земель, но тут при дворе стала раскручиваться интрига против царевны Елизаветы. В конечном итоге, как мы знаем, победила Елизавета, сославшая свою соперницу Анну Леопольдовну к самому полярному кругу, но эти политические баталии едва не стоили Мировичам жизни. Оба брата были обвинены в шпионаже и отправлены обратно в Тобольск. Там и родился Василий Яковлевич Мирович – «бунтовщик, сын и внук бунтовщиков», столь же одержимый идеей вернуть поместья. Ради этого он был готов практически на все. Оказавшись в Петербурге, он писал челобитные к императрице, но каждый раз ему отвечали отказом. Он пробовал было заручиться поддержкой у своего земляка Кирилла Разумовского, но и тот послал его прочь. В конце концов, как много лет спустя вспоминала княгиня Дашкова, Мирович обратился за помощью к генералу Петру Панину и даже стал частым гостем в его доме. Несомненно, в один из таких визитов он и познакомился с всемогущим Никитой Паниным, который и пообещал поручику решить его вопрос — в обмен за одну тайную услугу. Нужно было лишь «сделать то, что и Орловы сделали».

И подпоручик согласился. В ночь с 4 на 5 июля 1764 года Мирович, дежуривший начальником караула Шлиссельбургской крепости, поднял восстание. Преданные ему солдаты арестовали коменданта, закрыли ворота и пошли на штурм внутренней тюрьмы, где содержался Иван Антонович. Завязалась перестрелка, и тогда Мирович приказал выстрелить по воротам тюрьмы из небольшой пушки. Это и решило дело – охрана, побросав оружие, пропустила восставших в покои «колодника Григория».

Но Мирович опоздал. Как выяснилось, Ивана Антоновича охраняли не только тюремные надзиратели, но и два приставленных к нему офицера: прапорщик Власьев и подпоручик Чекин, которые получили от Панина секретную инструкцию: «Буде ж сверх нашего чаяния, кто б отважился арестанта у вас отнять, в таком случае противится сколько можно и арестанта живого в руки не отдавать».

Так что, как только во дворе крепости грянули первые выстрелы, Власьев и Чекин тут же бросились исполнять приказ начальства. Сцена убийства была ужасной. Иван Антонович, также разбуженный выстрелами, отчаянно защищался от наседавших на него офицеров. Он даже умудрился порезанными руками сломать одному из убийц шпагу, но другой в этот момент ударил его в спину.

В итоге ворвавшиеся в камеру солдаты увидели лишь бездыханное тело на полу, залитом кровью. В итоге Мирович и все его сообщники были вынуждены сложить оружие и сдаться на милость коменданта. Ареста и допросов он, судя по всему, нисколько не боялся – ведь за его спиной стоял сам начальник Тайной канцелярии.

РУБИТЬ КОНЦЫ! 

На первом же допросе Мирович выдал тщательно продуманное признание: дескать, после восстания в Шлиссельбурге он планировал тайно переправить Ивана Антоновича в столицу и поднять восстание армейских полков против «немецкой царицы». Заранее уже были подготовлены манифесты от имени нового царя, разработан план штурма Зимнего дворца. Особенно же поразило Екатерину, как точно Мирович рассчитал время для «революции» – еще в середине июня она со всеми придворными покинула Петербург и отправилась в давно запланированную поездку по Прибалтике. То есть, если бы план поручика увенчался успехом, то к тому моменту, когда бы она узнала о перевороте, в столице все было бы уже давно закончено.

Конечно, тут же возникли вопросы о сообщниках – ясно же, что Мирович никак не мог рассчитывать, что ему удастся в одиночку провернуть весь переворот. Кроме того, следователям очень хотелось понять, откуда поручик вообще смог узнать о существовании Ивана Антоновича? За два десятилетия, прошедших с переворота, Елизавета Петровна постаралась уничтожить все, что было хоть как-то связано с именем малолетнего императора, были сожжены все книги и архивные указы. Истории известны случаи, когда на каторгу отправлялись чиновники только за то, что они вовремя не уничтожили бумаг с титулом Ивана VI. Никто не должен был знать, что свергнутый император жив, а уж о месте заключения «безымянного колодника» знал лишь самый узкий круг придворных, которых можно было бы сосчитать на пальцах.

Но тут Мирович проявил потрясающее упорство – как его ни пытали, он не выдал следствию ни одного человека, за исключением лишь своего приятеля – некоего Аполлона Ушакова, поручика Великолуцкого пехотного полка, также расквартированного в Петербурге.

Но именно фигура Ушакова и была ключом ко всему заговору. Дело в том, что Аполлон Ушаков служил адъютантом генерал-аншефа Михаила Никитича Волконского, командовавшего корпусом русской армии на западных границах империи. А князь Волконский был родным племянником бывшего канцлера Бестужева-Рюмина, который, в свою очередь, был тесно связан с братьями Орловыми. Да и самого Ушакова не раз видели в пьяной кампании гвардейцев, вываливавшихся из ночного трактира. Словом, как только Мирович назвал фамилию Ушакова, так сразу же все и прояснилось.

Правда, проверить показания Мировича было уже невозможно – как раз накануне мятежа поручик Ушаков погиб при весьма странных обстоятельствах. Его вместе с курьером Новичковым отправили в ставку Волконского под Смоленском – требовалось срочно доставить генералу 15 тысяч рублей серебром. Как рассказал Новичков, где-то возле города Порхов поручик Ушаков серьезно заболел лихорадкой и буквально свалился с ног. В итоге казну к генералу повез один Новичков, оставивший Ушакова в бессознательном состоянии какой-то крестьянской избе. А через несколько дней труп Ушакова с проломленной головой нашли в реке Шелонь. Но расследования о смерти поручика решили не проводить, сославшись на несчастный случай. Дескать, пошел поручик погулять по берегу, да поскользнулся случайно, упал в воду и ударился головой о камушек.

Интересное совпадение: примерно в то же время скончался и другой адъютант князя Волконского – 28-летний князь Михаил Дашков – супруг Екатерины Дашковой. Потрясенной княгине объявили, что князь умер от какой-то «лихорадки». Что ж, похоже, кто-то старательно «рубил концы» этого мнимого заговора.

ПАДЕНИЕ ОРЛОВЫХ 

«Дело Мировича» старалась замять и сама императрица Екатерина, спешно вернувшаяся из Риги. Видимо, она всерьез опасалась, что от Ушакова нити заговора могут привести в ее самое ближайшее окружение. При дворе, как вспоминала княгиня Дашкова, и так уже пошли разговоры, что этот дерзкий поручик как две капли воды был похож на ее фаворита: «В человеке без воспитания, надменном своим невежеством и неспособном даже оценить последствия своего предприятия, трудно было не узнать развернутую характеристику Григория Орлова». Теперь императрица и сама убедилась, несколько было опасно приближать к трону всех этих беспринципных и алчных солдафонов, жаждавших только удовлетворения своих.

Но Екатерина предпочла сделать вид, что на самом деле ничего не произошло. По повелению императрицы расследование «заговора» было прекращено, а Мирович объявлен «сумасшедшим одиночкой». Что ж, логика императрицы понятна. Да, пусть Орловы будут хоть трижды подозреваемы в заговоре, но лучше уж вообще не выносить сор из избы. Екатерина решила сама быть судьей для Орлова, чем допустить, что их личные взаимоотношения могут стать предметом для осуждения чиновников Тайной канцелярии.

Панин так или иначе добился своего: вскоре после «заговора Мировича» Екатерина начала операцию «по равноудалению» фаворитов – настолько осторожную, что никто и не мог заподозрить подвоха.

Итак, в том же 1764 году Бестужев-Рюмин был уволен со службы. Старший Иван Орлов был отправлен подальше из столицы –императрица подарила ему богатые поволжские имения, настоятельно порекомендовав заняться садоводством. Иван намек понял и навсегда уехал из Петербурга.

Алексея Орлова императрица отправила на южные границы России – нужно было провести обстоятельную инспекцию всех армейских полков. Оттуда, понимая, видимо, что прежней жизни при дворе уже не будет, Алехан сам уехал в Италию.

Федор Орлов был назначен представителем дворянства Орловской губернии. Императрица хотела принять новое законодательство, и Орлов должен был собрать у местных помещиков все толковые предложения по части земельных вопросов.

Наконец, самый младший Владимир Орлов был на три года отправлен учиться в Лейпциг.

В итоге Григорий Орлов остался в одиночестве, потеряв прежнее влияние. Вскоре он влюбился во фрейлину императрицы Екатерину Николаевну Зиновьеву. Орлов еще долгое время оставался при дворе, но для Панина он перестал представлять реальную опасность, став лишь источником раздражения.

Монарший гнев обрушился и на голову вдовы Дашковой, которой Екатерина приказала покинуть двор и сам Петербург. Дашкова отправилась в деревню, где она всеми забытая прозябала в полной нищете. В своем дневнике она писала: «Если бы мне сказали до моего замужества, что я, воспитанная в роскоши и расточительности, сумею в течение нескольких лет лишать себя всего и носить самую скромную одежду, я бы этому не поверила».

И Панин стал самым могущественным человеком в империи.

…«Золотой» панинский век продолжался до 1781 года, когда смертельно заболевший Никита Иванович, уехавший в свое смоленское имение Дугино, был отстранен Екатериной от всех дел. В последний раз Екатерина вспомнила о Панине в 1782 году — по случаю 25-летия своего коронования она учредила орден св. Равноапостольного князя Владимира и наградила им знатнейших сановников империи: Потемкина, фельдмаршала Румянцева, Григория Орлова, Репнина и Панина.

Весной 1783 года из заграничного путешествия вернулся великий князь Павел, и сразу же навестил Панина. Никита Иванович хоть и был слаб, но нашел силы выйти и целый вечер провести со своим бывшим воспитанником, а на следующий день — 31 марта 1783 года — граф Никита Иванович Панин скончался.

Панина похоронили в Александро-Невской лавре, императрица на похороны не пришла.

Примечательно, что через две недели — 13 апреля 1783 года – в Москве умер и его вечный враг Григорий Орлов. Рассказывали, что граф перед смертью был запойным пьяницей, сошел с ума и гонялся с топором за призраком убитого им Государя.

ОТМЩЕНИЕ 

В своих мемуарах Екатерина Великая утверждала, что ее восшествие на престол было встречено народным ликованием. Но на самом деле, никакого ликования не было и в помине. Напротив, как писал австрийский посланник граф Мерси д’Аржанто, народ встретил новую глухим недовольством. «Большая часть нации казалась раз и навсегда нерасположенною к иностранному происхождению новой Государыни, — отметил граф. — Русский народ при въезде упомянутой Государыни выразил лишь общее любопытство, обыкновенно вызываемое каждым новым общественным зрелищем. Вне сего не было никакой возможности побудить публику к выражению малейшей радости или удовольствия, и радостные восклицания некоторого числа деньгами подкупленных людей дали мне тем яснее понять, что недовольные действительно составляют большинство».

Даже самые лояльные подданные были сбиты с толку. Сначала императрица объявила, что она, отстранив своего мужа, лишь печется о восстановлении справедливость – якобы покойная Елизавета Петровна в своем завещании хотела передать престол юному Павлу Петровичу, при котором царица Екатерина была бы регентшей, а Петр III будто бы сжег завещание и незаконно захватил трон. Потом появился манифест о смерти Петра, которая стала шоком для всей России. А следом и сама Екатерина, начисто позабыв о воле покойной Елизаветы, объявила себя императрицей. И народ пришел к выводу, что его обманывают.

«Государь жив, но находится сейчас на чужбине», — шептались в народе. Другие утверждали, что «настоящий царь сбежал, а похоронили куклу тряпочную, но скоро настоящий царь вернется». Третьи утверждали, что «государь находился в крепости, но его выкрали донские казаки», и сейчас собирает армию, что бы наказать врагов и отвоевать трон. Словом, мнений насчет местонахождения императора Петра было много, но все сходились в одном: «Петр Федорович после возвращения станет льготить крестьян». Либеральные реформы Петра III не прошли не замеченными, и многие были убеждены, что Катька со своими дворянами потому и свергли «истинного государя», что бы скрыть от народа уже подписанный им «манифест о вольности мужицкой». Дескать, если дворяне ныне были не обязаны служить государю, то почему мужики должны были служить дворянам? И народ решил во что бы то ни стало отвоевать украденные у него свободы.

В итоге Петр III стал рекордсменом мира по числу самозванцев, выдававших себя за чудом спасшегося «истинного государя».

Первый самозванец появился в том же 1764 году. Некий купец Антон Асланбеков из Курской губернии объявил себя «чудесно спасенным государем» и стал собирать сообщников, что бы вести их на Петербург. Правда, вскоре Асланбеков был схвачен, бит плетьми и выслан на вечную каторгу.

Но уже в следующем году в России объявилось сразу четыре «лже-Петра». Например, ыв Нижегородской губернии императором был провозглашен беглый солдат Иван Евдокимов, в Воронеже – крестьянин Гаврила Кремнев, в Чернигове – Николай Колченко, а на Украине недовольных собирал бывший солдат Петр Федорович Чернышев. Правительство жестоко карало самозванцев, но новые «государи» все равно появлялись каждый год в самых разных губерниях. Самым известным из них стал казак Емельян Пугачев, объявивший в 1773 году настоящую войну против Екатерины. И тогда на верность «истинному императору Петру III» присягнула почти треть населения России. Для Екатерины подобная статистика означала полную катастрофу. И именно ради того, что бы разубедить подданных в августейшем происхождении Пугачева, его и привезли в Москву для опознания и публичной казни.

Самозванцы появлялись даже за границами империи. Так, в 1776 году в Черногории, которапя тогда вела борьбу за независимость против турок, объявился некий сельский знахарь Стефан по прозвищу Малый. Строго говоря, этот человек, явившийся неизвестно откуда, никогда не объявлял себя «истинным императором», но некий капитан Танович, бывший в Петербурге, «узнал» в нём Петра. Собравшиеся на совет старшины сумели найти какой-то портрет Петра III, и тоже обнаружили, что Стефан весьма похож на изображение государя. В итоге старцы убедили Стефана принять власть над страной, и он показал себя весьма дельным правителем, чем окончательно убедил черногорцев в своем «царственном происхождении». Правда, правил Стефан всего пять лет, а потом его по приказу турков убил его личный врач. Но пример Стефана оказался заразительным – в истории известно еще как минимум три «лже-Петра», действовавших на Балканском полуострове.

В конце концов за убитого отца Орловым отомстил император Павел I, который велел извлечь из склепа Александро-Невской лавры гроб с истлевшим телом отца и поставить его рядом с гробом матери в Петропавловском соборе. Один из убийц Петра III — Алексей Орлов — по воле Павла стоял у гроба императора, а потом нес на подушке корону, которую некогда сам сорвал с головы несчастного царя.

СУДЬБА БАСТАРДА 

А что же случилось с тем мальчиком, сыном Екатерины и Орлова, которого верный слуга Василий Шкурин вынес из пылающего Зимнего дворца?

Когда ребенка тайно передавали в семью камер-лакея Шкурина, Екатерина запомнила, как Алексея спрятали в шубу из бобра. Она увидела в этом особый знак. А спустя некоторое время фамилию Алексей получит по названию Бобринской волости, хотя первоначально самодержица хотела «определить» сына князем из угасшего рода Сицких (потомки Всеволода «Большое Гнездо»). Черновик ее указа на этот счет так и не был обнародован.

Зато она пожаловала сыну герб, на котором изображены двуглавый орел, зверек бобер и графская корона. И девиз: «Богу — слава, жизнь — тебе».

Разговоры вокруг сына императрицы всегда бродили в обществе, он вызывал у всех особый интерес. Когда Алексею было четыре года, он вместе со своим опекуном Иваном Бецким, который знал о тайне Екатерины II, на год уехал в Швейцарию. После этого Екатерина едет с Алексеем по Волге. Эта поездка имела серьезное значение для нее. Сын императрицы Павел заболел, и у Алексея появилась возможность стать заметной фигурой в России, быть может, наследником самой Екатерины. Однако все обошлось, Павел выздоровел.

Вскоре Бецкой поместил мальчика в Кадетский корпус, который тот и закончил в 1782 году. Мальчик был выпущен поручиком и тут же уволен для обучения за границей. Накануне путешествия мать и сын встретились. Но что это была за встреча! Запись в дневнике Бобринского: «Я имел счастие поцеловать у нее руку и приветствовать ее. Она играла в биллиард с Ланским… Ея величество села и стала говорить со мною о предстоящем мне путешествии… Она милостиво сказала мне, что надеется, что я доволен распоряжениями, сделанными относительно меня. У меня выступили слезы и я едва сдержался, чтобы не расплакаться. Через несколько времени она встала и ушла».

Бобринский отправился в Вену в компании еще двух молодых людей и наставника. Оказавшись за пределами России, на свободе, русский человек становится таким, как его создала природа. Природа тотчас проявилась и в Бобринском. Выяснилось, что все годы он носил в себе чувство превосходства над другими, одновременно с проявившейся спесью и пренебрежением к людям, в нем был виден замеченный еще Бецким сон души. Как писал сопровождающий, «из главных слабостей есть в нем еще беспечность и нерадение видеть или узнать что ни есть полезное. Его ничто не трогает, ничто не заманивает».

Дальше — больше. Мать посылала Бобринскому довольно много денег, и вскоре он прославился в Париже и Лондоне своими кутежами, вел, как пишет современник, «жизнь развратную, проигрывал целые ночи в карты и наделал множество долгов». Екатерина потребовала немедленного возвращения сына, он отказался.

С большим трудом, 6 лет спустя после отъезда, Бобринского, обремененного огромными долгами, удалось заманить в Россию, и императрица посадила сына под надзор в эстляндском имении. Там он и жил до смерти Екатерины. Она была настроена против сына — он не оправдал ее надежд. А на что же она рассчитывала?

Впрочем, жизнь эта тратилась впустую. С годами Бобринский стал ленивым барином. Вопроеки воле матери, мечтавшей женить его на какой-нибудь немецкой принцессе, он женился на немецкой баронессе Анне Унгерн-Штернберг – дочери коменданта крепости Ревель, которая вскоре родила сына Алексея.

Когда к власти пришел Павел I, он разрешил Алексею приехать в Петербург, назвал его братом, пожаловал генералом и графом, определил в службу. Но близкими людьми они так и не смогли стать.

Бобринский ушел в отставку и до самой смерти в 1813 г. жил помещиком то в Бобриках, то в Эстляндии.

Современники описывали его как обычного барина: неопрятный, в засаленном сюртуке, кое-как прикрыв плешивую голову париком, он слонялся по имению, строгал какие-то палочки и, не мыв рук, шел обедать… Обычный помещик, каких были тысячи.

Владимир Тихомиров, istpravda.ru

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s