Иконы

Иконоборчество и иконопочитание

Бога не видел никто никогда;
Единородный Сын,
сущий в недре Отчем,
Он явил.

Ин. 1.18

Эпоха иконоборческих споров, сотрясавших христианский мир в VIII-IX веках, оставила неизгладимый след в истории Церкви. Отголоски этого спора слышны в Церкви и по сей день. Это была жесточайшая борьба с жертвами с обеих сторон, и с величайшим трудом одержанная иконопочитателями победа вошла в церковный календарь как праздник Торжества Православия.

В чем же суть этих споров? Только ли за эстетические идеалы боролись друг с другом христиане, «не щадя живота своего», впрочем, как и чужого. В этой борьбе мучительно выкристаллизовывалось православное понимание мира, человека и человеческого творчества, вершиной которого, по мнению апологетов иконопочитания, и стала икона.

Иконоборчество родилось не где-то за пределами христианства, среди язычников, стремящихся к разрушению Церкви, а внутри самой Церкви, в среде православного монашества — духовной и интеллектуальной элиты своего времени. Споры об иконе начались с праведного гнева истинных ревнителей чистоты веры, тонких богословов, для которых проявления грубого магизма и суеверия не могли не оказаться соблазном. И действительно, было чем возмутиться. В Церкви получили распространение весьма странные формы почитания священных изображений, явно граничащие с идолопоклонством. Так, например, некоторые «благочестивые» священники соскабливали краску с икон и подмешивали ее в причастие, полагая тем самым, что причащаются тому, кто изображен на иконе. Бывали также случаи, когда, не чувствуя дистанции, отделяющей образ от Первообраза, верующие начинали относиться к иконам, как к живым, брали их в поручители при крещении, при пострижении в монашество, ответчиками и свидетелями на суде и т.д. Таких примеров множество, и все они свидетельствуют о потере правильной духовной ориентации, о размывании четких евангельских критериев отношения к жизни, которыми некогда была сильна первая Церковь.

Торжество ПравославияПричины подобных явлений, серьезно встревоживших защитников ортодоксии, следует искать в том новом состоянии Церкви, которое она обрела в постконстантиновскую эпоху. После Миланского эдикта (313 г.), даровавшего христианам свободу, Церковь стремительно развивалась вширь. В нее хлынул поток язычников, которые, воцерковляясь, меняли только внешний свой статус, но, в сущности, оставались по-прежнему язычниками. Немало способствовал этому получивший распространение обычай крещения детей, а также кардинальное изменение отношений Церкви и государства. Теперь вхождение в Церковь не было связано с риском и жертвами, как во времена первых христиан. Нередко поводом для принятия христианства становились причины политические или социальные, а отнюдь не глубокое внутреннее обращение, как некогда в апостольское время. То, что еще вчера казалось чуждым и неприемлемым, сегодня становилось привычным и терпимым: первые христиане умирали за свободу от диктата государства и отказ поклоняться императору, христиане Византии стали воздавать императору честь, едва ли не равную Богу, оправдывая принцип симфонии идеей сакрализации государства. Границы Церкви и империи в сознании простых людей стали сливаться. Все члены ранних христианских общин назывались верными, царственным священством (1 Петр. 2.9), а те, кто вне Церкви — мирянами. Со временем термин «миряне» стал обозначать церковный народ, в отличие от священнослужителей, поскольку в Византийской империи некрещеных практически не было. Это размывание границ Церкви и возрастание перегородок внутри нее сильно отзовется в последующие времена христианской истории. Таким образом, мир стремительно входил в Церковь, взрывая ее изнутри, и Церковь не всегда справлялась с этим разрушительным потоком. Мощное движение монашества, зародившегося в IV веке, было в определенной степени ответом на это обмирщение Церкви, ибо наиболее духовно чуткие люди воспринимали внешний триумф Церкви как духовную катастрофу, провидя за пышным фасадом ее внутреннее ослабление. Распространилось даже мнение, что в миру спастись невозможно, что необходимо бежать из мира. Раннее монашество и пустынножительство было своего рода духовным диссидентством и разбросанные по пустыне монашеские поселения ощущали себя как бы «Церковью внутри Церкви».

На этом этапе, сложном и переломном для всей Церкви, нужны были новые средства катехизации, которые были бы понятны тысячам обычных людей, не искушенных в тонкостях богословия, а просто нуждающихся в наставлении, в вере. Наиболее эффективным средством была икона; сильное эмоциональное воздействие, знаковая структура, несущая информацию на невербальном уровне, — эти свойства иконы способствовали ее широкому распространению, и заложенная в ней духовная основа становилась достоянием самых простых новообращенных душ. Вот почему именно на икону так уповали св. отцы, называя ее «Библией для неграмотных». Действительно, через икону вчерашние язычники лучше постигали тайну воплощенного Слова, нежели через книжные знания.

Нередко вчерашние язычники, обращаясь ко Христу, становились святыми, как это было, скажем, в случае с Блаженным Августином. Но чаще бывало другое — языческая стихия оказывалась сильнее христианского семени, и тернии заглушали ростки духа: в неофитском сознании неизбежно происходила фольклоризация веры, привносящая в традицию Церкви чуждые элементы, иноприродные обычаи. В конце концов проникновение магического отношения в культ вытесняло изначальную свободу духа, дарованную Самим Христом. Еще апостолам и ранним апологетам приходилось сталкиваться с проблемой очищения веры от примесей. Таких примеров много в посланиях Павла общинам Коринфа, Фессалоник, Галаты. К IV веку появилась необходимость систематизировать канон Ветхозаветных и Новозаветных книг, дать ответ на распространившиеся ереси, сформулировать основные догматы веры. В этом процессе, особенно на ранних этапах, с IV по VI век церковное искусство исполняло важную вероучительную функцию. Например, св. Григорий Нисский в похвальном слове великомученику Феодору говорит так: «живописец, изобразив на иконе доблестные подвиги (…) мученика (…), начертание человеческого образа подвигоположника Христа, все это искусно начертав красками, как бы в какой объяснительной книге, ясно рассказал нам подвиги мученика (…). Ибо и живопись молча умеет говорить на стенах и доставлять величайшую пользу». [1] Другой святой подвижник — Нил Синайский, ученик Иоанна Златоуста, дает следующий совет некоему префекту Олимпиодору, вознамерившемуся построить церковь и украсить ее фресками и мозаиками. «Пусть рука превосходнейшего живописца наполнит храм с обеих сторон изображениями Ветхого и Нового Завета, дабы те, кто не знает грамоты и не может читать Божественных писаний, рассматривая живописные изображения, приводили себе на память мужественные подвиги искренне послуживших Христу Богу и возбуждались к соревнованию достославным и приснопамятным доблестям, по которым землю обменяли на небо, предпочтя невидимое видимому». [2]

Однако широкое распространение иконописных изображений в народе было не только школой веры, но и той почвой, на которой неокрепшее в вере сознание невольно провоцировалось своим языческим прошлым. Не умея понять глубину различия образа и Прообраза, неофит отождествлял их и его почитание икон превращалось в идолопоклонство, а молитва перерастала в магическое действие. Отсюда и возникали те весьма опасные отклонения, столь возмущавшие строгих ортодоксов, о чем говорилось выше.

Наряду с этим византийская знать, которая в отличие от простолюдинов была образованна и изощренна в богословских вопросах, впадала в другие крайности. Так, например, при императорском дворе в моду вошли наряды, украшенные изображением святых, ангелов и даже Христа и Богородицы. Светская мода явно стремилась подражать стилю священнических одежд, восхищавших современников великолепием и пышностью. Но если употребление сакральных образов в церковных облачениях объяснимо их символической функцией, то использование священных изображений в светской одежде противоречило не только здравому смыслу, но и являлось явной профанацией святынь. И это также не могло не возмущать истинных ревнителей Православия. Некоторые из них даже приходили к выводу, что лучше вовсе не иметь икон, нежели поощрять возврат к язычеству. Этот неожиданный поворот ортодоксии вполне объясним, ибо когда маятник сильно оттягивают в одну сторону, то он неизбежно отклонится с той же силой в прямо противоположную сторону.

Надо помнить также, что в предиконоборческую эпоху процесс формирования художественного языка церковного искусства еще не завершился. Восприняв на определенном этапе традиции позднеантичной живописи, в иконописи (а также фреске и мозаике) происходил отбор собственных художественных принципов. Со временем икона сформировалась как сложнейшая и гармоничная знаковая структура. Таким образом, ее язык от первоначального чувственного реализма постепенно переходил к формам все более символическим и аскетическим. И на ранних этапах соединение античной (а в сознании людей того времени — просто языческой) традиции с христианским откровением вызывало по меньшей мере недоумение. В какой-то мере опасения об излишней чувственной природе античного искусства, обольщающего глаз и уводящего душу от чистого созерцания, были не лишены основания. Постоянно раздавались голоса: «Как даже осмеливаться посредством низкого эллинского искусства изображать Преславную Матерь Божию, в Которой вместилась вся полнота Божества, высшую небес и святейшую херувим?» Или: «Как не стыдятся посредством языческого искусства изображать имеющих царствовать со Христом, соделавшихся сопрестольными Ему, которым предстоит судить вселенную, уподобившихся образу славы Его, когда, как говорят слова Священного Писания, их не был достоин весь мир?»

Блаженный Августин в своем трактате «О Троице» также возмущается творчеством некоторых художников, которые позволяют изображать Христа слишком вольно, как им заблагорассудится, что немало смущает церковный народ и рождает в нем нежелательные эмоции.

В VI-VII вв. на границах Византийской империи появляется и активизируется ислам. Почитая Единого Бога, Бога Авраама, Исаака и Иакова, так же как иудеи, мусульмане отрицательно относились к священным изображениям, памятуя о заповеди Моисея. Влияние мусульманского ригоризма не могло не сказаться на христианском мире, православные «суперортодоксы» в восточных христианских провинциях во многом были согласны с правоверными последователями пророка Мухаммада. Первые серьезные конфликты по поводу икон и первые гонения на иконопочитателей начались на границе двух миров: христианского и исламского. В 723 г. халиф Иезид издал указ, обязывающий убрать иконы из христианских храмов на подвластных ему территориях. В 726 г. такой же указ издал византийский император Лев Исавр. Его поддержали епископы Малой Азии, известные своим строго аскетическим отношением к вере. С этого момента иконоборчество становится не просто интеллектуальным движением, но агрессивной силой, перешедшей в наступление.

Таким образом, православие встало перед проблемой защиты икон с двух прямо противоположных сторон: с одной стороны — от грубого магизма полуязыческой народной веры, с другой — от полного отрицания и уничтожения «ревнителями чистой духовности». Обе тенденции образовывали своего рода молот и наковальню, между которыми выковывалась в своей кристальной ясности богословская мысль, защищавшая иконопочитание как важнейший элемент православия.

Иконоборческая эпоха делится на два периода: с 726 по 787 г. (от указа Льва Исавра до VII Вселенского собора, созванного при императрице Ирине) и с 813 по 843 г. (с воцарения императора Льва V Армянина до созыва Константинопольского собора, установившего праздник Торжества Православия). Более ста лет продолжавшаяся борьба породила новых мучеников, кровь которых теперь была на руках и совести христиан.

Основной фронт борьбы был сосредоточен в Восточной части Церкви, хотя споры об иконе всколыхнули Церковь по всей ойкумене. На Западе иконоборческие тенденции проявлялись значительно меньше, в силу варварского состояния западных народов. Тем не менее Рим реагировал на события быстро и остро: уже в 727 г. папа Григорий II собрал Собор, который дал ответ на указ Льва Исавра и подтвердил ортодоксальность иконопочитания. Папа отправил Патриарху Константинопольскому послание, которое затем было зачитано на VII Вселенском Соборе и сыграло важную роль. Его преемник — папа Григорий III на Римском Соборе 731 года постановил лишать причастия и отлучать от Церкви тех, кто будет осквернять или оскорблять святые иконы.

Для западной ситуации иконоборческих времен показателен случай с марсельским епископом Серениусом, который приказал убрать иконы из храма под тем предлогом, что народ воздает им неправильное поклонение. На что папа Григорий 1, хваля его за ревность в борьбе с язычеством, но, предостерегая от осквернения святынь, писал, что иконы «выставляются в храмах, дабы неграмотные, смотря на стены, могли читать то, чего не могут читать в книгах».

Но в целом христианский Запад не испытывал тех крайностей иконоборчества, с которыми пришлось столкнуться христианскому Востоку. Это имело свои положительные стороны — в самый разгар борьбы иконопочитателей и иконоборцев, когда государственная власть силой своего давления перетягивала чащу весов в пользу отрицающих иконы, нередко именно голос римского епископа звучал как единственный трезвый голос в Церкви, поданный в защиту ортодоксии. С другой стороны, иконоборчество на Востоке, как это ни странно, способствовало развитию богословия иконы, заставляя в этой борьбе оттачивать мысль, искать более веские аргументы, отчего само православие обретало все большую глубину. На Западе же не было столь серьезной необходимости защиты иконопочитания, поэтому и богословская мысль не спешила развиваться в этом направлении. Запад не выработал иммунитета против иконоборчества, а потому оказался беззащитным перед иконоборческими тенденциями протестантизма в Новое время. И вся средневековая история церковного искусства на Западе, в противоположность Востоку, воспринимаемая как движение от иконы к религиозной картине, есть не что иное, как размывание и в конечном итоге — утрата иконного (богословско-символического) начала. В XX веке Запад мучительно возвращается к иконе.

Но вернемся к иконоборческим спорам VIII-IX вв. Первым актом иконоборчества было уничтожение по приказу императора иконы Спаса, висевшей в Константинополе над воротами в императорский дворец. Видя эту кощунственную акцию, возмущенный народ растерзал чиновника, исполнявшего приказ. На это император ответил репрессиями. Борьба из сферы теоретической перешла в открытую войну.

Не прекратились и богословские баталии, ибо каждая сторона искала свои аргументы в этом споре. Иконоборческий собор, созванный в 754 г., декларирует в своих постановлениях: «Нечестивое учреждение лжеименных икон не имеет для себя оснований ни в Христовом, ни в отеческом апостольском учении, нет также специальной молитвы, освящающей их, чтобы из обыкновенных предметов сделать их святыми; но они (т.е. иконы) постоянно остаются вещами обыкновенными, не имеющими никакого особенного значения, кроме того, какое сообщил им иконописец». [3] Иконоборцы не отрицали искусство как таковое, не отрицали даже церковное искусство (отстаивая в основном декоративные принципы украшения храмов), но восставали против иконопочитания как молитвенного акта и против иконы как сакрального изображения. Правда, в среде иконоборцев были различные мнения по поводу того, что и как следует изображать на иконах и фресках, но в целом их аргументы сводились к тому, что в Писании сказано «Бога не видел никто никогда» (Ин. 1.18), а потому, по их мнению, единственной иконой Бога может быть только Евхаристия — Тело и кровь Христовы. Эту точку зрения весьма пространно излагает император Константин Копроним в своем богословском трактате.

Аргументация иконопочитателей также опирается на евангельское откровение: «Бога не видел никто никогда…» (Ин. 1.18), но вторая половина этого стиха, которую так упорно не замечали противники икон, для сторонников иконопочитания становится объяснением не только возможности изображать Бога (Христа), но и проясняет отношения образа и Прообраза, архетипа, изображения и изображаемого. В законченном виде это место из Евангелия звучит так: «Бога не видел никто никогда, Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил» (Ин. 1.18) . Таким образом, в тайне Воплощения Слова — Невидимый, Неизреченный, Непостижимый Бог становится близким и понятным, и это дает основания для изображения Христа. «Если ты узрел, что Бестелесный стал человеком ради тебя, тогда, конечно, ты можешь воспроизвести Его человеческий образ. Если Невидимый, воплотившись, стал видимым, ты можешь изобразить подобие Того, Которого видели. Если пребывающий в Образе Божьем принял образ раба, низвел себя к количеству и качеству и облекся человеческим естеством, запечатлевай на дереве и предлагай Того, Кто стал видимым» (св. Иоанн Дамаскин).

Иконоборцы исходили изначально из неправильного определения термина «икона», считая, что здесь непременно подразумевается тождество образа и Прообраза, их единосущность. Но иконопочитатели настаивали на принципиальном различии их, поскольку различны уровни их бытия. «Иное есть изображение, иное то, что изображается» (св. Иоанн Дамаскин). «Икона сходна с архетипом благодаря совершенству искусства подражания, сущностью же она от Первообраза отлична. И если бы ни в чем не отличалась от Первообраза, то это была бы не икона, а не что иное, как сам архетип» (патриарх Никифор). На этом основании Евхаристию невозможно считать иконой, ибо здесь наличествует то самое тождество. «Сие есть Тело Мое, сия есть Кровь Моя» — сказал Господь Иисус Христос. Он не сказал: «это будет образом Тела и Крови», но «сие есть Тело, сия есть Кровь». Следовательно, мы и причащаемся Его естества. В молитвенном же созерцании иконы мы имеем общение с Первообразом, не смешивая цель и средство; видимое постигаем через невидимое, земное через небесное. «Никто не будь столь безумен, чтобы истину и тень ее, архетип и изображение его, причину и следствие мыслить по существу тождественными» (св. Федор Студит).

Выступая против грубых форм почитания икон, граничащих с идолопоклонством, и одновременно отметая аргументы обвиняющих православных в магизме и материализации духовности, св. Иоанн Дамаскин писал: «Я не поклоняюсь веществу, но Творцу вещества, соделавшемуся веществом ради меня, соблаговолившему вселиться в вещество и через посредство вещества соделавшемуся моим спасением». Св. Федор Студит прибавляет к этому следующее: «Оно (Божество) присутствует также в изображении Креста и других божественных предметов не по единству природы, т.к. эти предметы не плоть Божественная, но по относительному их Божественному причастию, т.к. они участвуют в благодати и чести». Другие богословы отмечали, что как мы чтим Библию, не поклоняясь «естеству кож и чернил», но Слову Божьему, заключенному в ней, так мы почитаем в иконе не краски и доски, а Того, чей образ написан этими красками на этой доске. Честь, воздаваемая иконе, относится к Первообразу.

В 787 году в Никее был созван Собор в защиту иконопочитания, который вошел в историю под названием VII Вселенского. В постановлениях собора даны четкие определения православной позиции относительно икон и иконопочитания. Суть соборных решений следующая: «Мы неприкосновенно сохраняем все церковные предания, утвержденные письменно и неписьменно. Одно из них заповедует делать живописные изображения, т.к. это согласно с историей Евангельской проповеди, служит подтверждением того, что Христос истинно, а не призрачно вочеловечился, и служит на пользу нам. На таком основании определяем, чтобы святые и честные иконы, точно также как и изображения честного животворящего креста, будут ли они сделаны из красок или мозаики или какого-нибудь другого вещества, только бы сделаны приличным образом, будут ли они находиться в церквах Божиих, на священных сосудах, или на стенах и на дощечках, или на домах, или на дорогах, а равно будут ли это иконы Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа или непорочной Владычицы нашей Богородицы или честных ангелов и всех святых и праведных мужей… Чем чаще при помощи икон они являются предметом нашего созерцания, тем больше взирающие на них возбуждаются к воспоминанию о самих первообразах; приобретают более любви к ним и получают побуждение воздавать им лобзание, почитание и поклонение, но никак не служение (λατρεία), которое по вере нашей приличествует только Божественному естеству…». [4] Отцы Собора подчеркивали также: «Не изобретение живописцев производят иконы, а ненарушимый закон и предание Православной церкви; не живописец, а свв. отцы изобретают и предписывают: им принадлежит сочинение, живописцу же — только исполнение».

Любопытно, что в ответ на нападки иконоборцев, утверждавших, что иконы не должны почитаться в церквах именно потому, что нет специальной молитвы, освящающей иконы, отцы Собора пишут так: «Над многими такими предметами, которые мы называем святыми, не читается священной молитвы, потому что они по самому имени полны святости и благодати». Практика освящения икон укоренилась в Церкви, видимо, довольно поздно.

Деяния VII Вселенского Собора были подписаны представителями всех поместных церквей, в том числе и Римского Престола.

VII Вселенский Собор состоялся в 787 году, но понадобилось еще более полувека, чтобы позиции иконопочитателей были закреплены. Окончательное подтверждение их на Константинопольском соборе 843 года поставило точку в долгой борьбе. Установленный на этом соборе праздник Торжества Православия был не просто признанием победы одной партии над другой, но свидетельством силы самого принципа ортодоксии. Иконопочитание явилось своего рода итогом догматического творчества Церкви, ибо богословие иконы вытекает непосредственно из христологии. Современный западный богослов Хр. фон Шеборн прослеживает ступени раскрытия тайны Боговоплощения в православной догматике. «Христологические споры длились много веков. В течение всего этого времени Церковь непрестанно исповедовала тайну, открытую ей и запечатленную в святом лике Иисуса Христа, единосущного Образа Отчего (Первый Никейский Собор), Слова, ставшего плотью без изменения (Ефесский Собор), истинного Бога и истинного Человека (Халкидонский Собор), единого во Святой Троице, пришедшего пострадать за нас (Второй Константинопольский Собор), Слово Божье, человеческие воля и действия Которого, в полном согласии с предначертанием Божиим, согласились на страдания до смерти (Третий Константинопольский Собор). Рассмотрев эти бурные века, эту страшную и мучительную борьбу вокруг истинного исповедания Христа, взгляд задерживается и останавливается на молчаливом и спокойном образе — иконе Христовой». [5] Таким образом, икона есть зримое завершение определенного этапа постижения Евангельского откровения.

  1. Л. Успенский. Богословие иконы православной Церкви. Париж, 1989, с. 53-54. ^
  2. Там же. ^
  3. Деяния Вселенских соборов, т. VII, с. 486. ^
  4. Цит. по кн.: С. Булгаков. «Икона и иконопочитание». Париж, 1931, с. 5-6. ^
  5. Л. Успенский. Богословие иконы православной Церкви. Париж, 1989, с. 112. ^

Печатается по книге И. Языкова. Богословие иконы. М., 2001 г.

Икона иконопочитателей

Иконография Торжества Православия сложилась к XIV - XV векам. Самое раннее дошедшее до нас изображение, символически передающее идею Торжества Православия и почитания икон, -- это византийская икона XIV века, хранящаяся в Лондоне, в Британском музееИкона «Торжество Православия» содержит множество загадок. По сути, это икона об иконе, рассказывающая о завершении периода иконоборчества. Почему же здесь изображена огромная икона Богородицы и три маленьких — Спасителя? Любопытно и множество фигур, стоящих в два ряда, учитывая, что некоторые из этих людей не только не стали святыми, но, скорее, наоборот.
Иконография Торжества Православия сложилась к XIV — XV векам. Самое раннее дошедшее до нас изображение, символически передающее идею Торжества Православия и почитания икон, — это византийская икона XIV века, хранящаяся в Лондоне, в Британском музее

О чем молилась святая Феодора?

В середине IX века закончился период иконоборчества. Полтора века длился страшный спор о том, можно ли изображать Христа, Богородицу, святых и молиться перед этими образами. Споры перерастали в жестокие гонения и убийства иконопочитателей. Этот драматический период церковной истории завершился событием, которое мы называем Торжеством Православия и вспоминаем в первое воскресенье Великого поста. О нем и рассказывает икона.

В центре иконографической композиции крупнее всего изображена икона Божией Матери «Одигитрия» («Путеводительница»). Икона стоит на Престоле, ее поддерживают два ангела в красных придворных одеждах.

«В Византии особенно почитали икону Богородицы “Одигитрию”, — говорит Юрий Земцов, иконописец, преподаватель кафедры теологии ТулГУ, кандидат философских наук. — Она считалась покровительницей Византийского государства. Ей воздавались почести, с заступничеством Пресвятой Богородицы связывали воинские победы. Если в период иконоборчества, говоря об иконе, имели в виду в первую очередь икону Христа, то к XIV веке, когда складывается иконография Торжества Православия, такой главной иконой Византии стала икона Богородицы, именно ее вспоминали в первую очередь. Престол, на котором помещена икона Богородицы, является знаком того, что икона — это литургический образ, она включена в Литургию. Например, Седьмой Вселенский собор (787 год) постановил почитать икону наряду с Крестом и Евангелием, а они помещаются на Престоле».

Размещение иконы на Престоле напоминает о молебне перед этой иконой, совершенном Константинопольским патриархом Мефодием, императрицей Феодорой, ее трехлетним сыном Михаилом и всем православным народом 11 марта (в том году это было первое воскресенье Поста) 843 года в храме Святой Софии. После молебна был совершен крестный ход по Константинополю, и верующие вернули сохраненные иконы на их места в храмах. По преданию, во время молебна Феодора благодарила Бога за прощение ее мужа, императора Феофила, прежде яростного иконоборца. На двенадцатом году правления он сильно заболел. Как-то Феодора услышала вопль императора: «Горе мне, несчастному: подвергаюсь побоям за святые иконы!» Несмотря на запрет, императрица тайно хранила в своей спальне несколько икон. Услышав крики мужа, она с молитвой возложила на больного образ Богородицы. Император поцеловал святой образ, и ему стало легче. Вскоре он умер.

После смерти мужа Феодора восстановила на константинопольском патриаршем престоле святителя Мефодия, свергнутого Феофилом, и созвала Собор, предавший иконоборцев анафеме. Участники Собора записали в еретики и императора, но его имя чудесным образом исчезло из списка. За это Феодора и благодарила Бога, возвращая иконы на их места.

Участники и очевидцы

Икона Торжества Православия разделена на два ряда. Вверху слева от иконы Богородицы — праведная императрица Феодора с сыном Михаилом. Царевич Михаил присутствует на иконе, несмотря на то что впоследствии его за беспутную жизнь прозвали Пьяницей. На иконе он изображен как участник исторического события, легшего в основу сюжета.

Справа от Престола — святитель Мефодий и преподобный Феодор Студит, игумен Студийского монастыря, автор многочисленных трудов в защиту иконопочитания. Даже будучи заключен императором-иконоборцем Львом Армянином в тюрьму, он продолжал в письмах защищать иконопочитание.

В нижнем ряду в центре изображены святой Феофан Сигрианский Исповедник (участник Седьмого Вселенского собора, при возобновившем иконоборчество Льве Армянине он несколько лет провел в заточении и умер в ссылке) и Стефан Новый (монах с Авксентиевой горы, был наставником всего Константинопольского монашества, советовал монахам не поддаваться на провокацию иконоборцев, а немощным — скрываться там, где нет гонений), держащие икону Христа. Справа от них — Феофилакт Исповедник, епископ Никомидийский, он участвовал в переговорах Льва Армянина и святого патриарха Тарасия, который пытался убедить императора не возобновлять иконоборческую ересь после Седьмого Вселенского собора. Дальше — два брата, Феодор и Феофан Начертанные. Такое странное прозвание братья — защитники икон получили, потому что на их лицах, по приказанию императора Феофила, раскаленными иглами выжгли оскорбительные стихи.

Слева от Престола изображена мученица Феодосия с иконой Христа-Эммануила в руках. Именно она не дала солдату сбросить медный образ Спасителя, висевший на воротах Константинополя более 400 лет. За это Феодосия была убита. Фигуры монахов между Феодосией и Феофаном исследователям идентифицировать не удалось из-за сильно поврежденных надписей.

«Помещая изображения в верхний регистр, часто хотят подчеркнуть их значимость, но в данном случае такой способ толкования неприменим, — комментирует Юрий Земцов. — В верхнем ряду мы видим или непосредственных участников, или близких современников событий 843 года. В нижнем регистре — святых, имеющих отношение к защите икон и иконопочитания, живших ранее, в VIII веке. Без их подвигов и трудов Торжество Православия не состоялось бы, они выступают как фундамент, как основание этой иконографии».

Богословие становится ближе

«Вопрос об иконопочитании долгое время был не вполне ясен для церковного сознания, и в первые столетия христианства, как для нас ни странно, иконопочитание соседствовало с иконоборчеством, — рассказывает прот. Александр Салтыков, декан факультета церковных искусств ПСТГУ. — Такая неясность была связана с тем, что в Ветхом Завете изображения были запрещены, но в тоже время существовали изображения   — херувимов в скинии и, затем, в храме   Соломоновом, а также медного змея. Эти свидетельства Ветхого Завета явились предпосылками будущего учения об иконопочитании, основание для которого дает Сам Иисус Христос, когда Он упоминает медного змея (Ин. 3:14), как прообраз Своего страдания на кресте, то есть, как Свою аллегорическую икону. Но ясное учение об иконопочитании в текстах Нового Завета не могло быть изложено, поскольку современники Спасителя этого не поняли бы. Когда начинается проповедь христианства среди язычников, огромное количество художников принимает крещение. И эти художники приносят Церкви свой дар, и   Церковь была на это согласна, о чем свидетельтвуют росписи катакомб. Но некоторые раннехристианские писатели, например, Тертуллиан высказывались против иконопочитания, основываясь на Ветхом Завете.

С таким   двойственным отношением к иконам Церковь дожила до VII-VIII веков, когда она раскрыла учение о Христе, о том, что в Нем две природы — Божественная и человеческая. Тогда встал вопрос об изобразимости Богочеловека.

Толчком к формулированию догмата иконопочитания было нападение на священные изображения, которое произошло в первой половине VIII века при императоре Льве Исавре. Причиной этого были мусульманские и иудейские влияния, а также то, что почитание икон порой принимало чрезмерные формы, например, иконы носили, как амулеты и даже их иногда брали в свидетели на суде. Лев Исавр решил с этим покончить и начал с сокрушения иконы Христа на Медных воротах Константинополя. Апогеем иконоборчества стало царствование Константина Копронима, сына Льва Исавра, в 754 г . он созвал собор, который сформулировал иконоборческое учение.

Через некоторое время защитники иконопочитания победили, при императрице Ирине в 787 г . был созван Седьмой Вселенский Собор. На нем было разработано то богословие иконопочитания, которым мы пользуемся до сих пор. В деяниях этого Собора сохранились выписки из решений иконоборческого собора 754 г . Например, иконоборцы говорили, что иконы почитать нельзя потому, что икона — это дерево, краски, в ней нет души, значит, она — идол. Иконопочитатели на это отвечали: конечно, там нет души, потому что там ведь   нет и тела; но есть образ. Это можно пояснить так. Когда мы видим изображение на фотографии, то мы видим не тело и   не душу, а образ человека. И когда мать целует фотографию ребенка, то целование воздается не бумаге, а образу любимого человека, это целование — символ, который связывает нас с тем, что отцы Седьмого Вселенского Собора назвали первообразом, к нему и относится почитание. Почитание мы воздаем первообразу, а не дереву и краске.

Но главный аргумент в защиту иконопочитания — воплощение Богочеловека — был высказан позднее Феодором Студитом. Через воплощение мы соединились с Богом. Именно воплощение было актом Божественной Любви, который совершенно изменил человеческое сознание. Свидетельство о воплощении мы встречаем в Евангелии, в словах апостола Петра: «Ты — Христос, Сын Бога Живого» (Мф. 16:16), в словах Иоанна Крестителя: «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира» (Ин. 1:29). Но видели Спасителя и слышали только первые христиане. А что же   следующие поколения? В Деяниях Апостолов мы читаем, что тень апостола Петра исцеляла больных. А тень — это образ человека. Икона — это тень Христа, возможность для нас видеть Его так же, как видели апостолы, Церковь создает равные условия встречи со Спасителем для всех поколений. Конечно, это равенство ярче всего явлено в Таинстве Тайной Вечери, которое совершается за каждой Литургией, но такова и вся церковная обстановка. В Церкви мы входим в пределы вечности, и Христос являет нам Себя в иконном образе. Икона не является картиной, она достовернее картины, потому что она являет не внешнее, а внутреннее, духовное, тайное. Ведь не все люди, которые воочию видели Иисуса Христа, признавали Его Сыном Божиим. Икона через знаки святости дает нам увидеть то сияние, которое Господь позволил увидеть в Себе   апостолам на Фаворской горе.

Догматичность учения об образе связана с учением о Святой Троице. «Видевший Меня видел Отца» (Ин. 14:9), — говорит Христос. В этом утверждении и есть подлинное догматическое обоснование иконопочитания. Святой Василий Великий объясняет: «Образ Божий — Христос, иже есть, как сказано, «Образ Бога невидимого» (Кол.1,15): образ же Сына — Дух,   и причастники Духа делаются сынами сообразными» (св. Василий Великий,»Опровержение злочестивого Евномия, кн. 5.О Духе Святом»). Как видим, все — в цепочке образов. Поэтому всякая живописная икона, как последнее звено,   свидетельствует нам о полной, совершенной соОбразности Лиц Святой Троицы, и через это — об Их единстве. Некоторым опосредованным путем икона подтверждает нам глубочайшую тайну Божества».

Ирина РЕДЬКО

Какой иконостас правильный?

В главе об иконостасе учебники Закона Божия или ОПК рассказывают обычно о высоком русском пятиярусном иконостасе. Но если мы зайдем в храм, то далеко не всегда увидим перед собой пять рядов икон, соответствующих схеме из книжки.

Почему для рассказа об иконостасе выбирают именно его пятиярусный вид, рассказывают протоиерей Сергий ПРАВДОЛЮБОВ, настоятель храма Живоначальной Троицы в Голенищеве (Москва), и Лариса ГАЧЕВА, иконописец, преподаватель ПСТГУ.

Как рос иконостас

IKONOSTAS_250Форма, высота, стиль иконостаса зависят от того, в каком храме он будет возведен. «Иконостас — это часть архитектурного облика храма. Создание иконостаса начинается с изучения архитектуры, истории, стиля того храма, куда он будет помещен. В идеале иконостас должен быть связан со стилистикой оформления храма, быть сомасштабен его пропорциям. В древности иконостас проектировали архитекторы. Сейчас не так много церковных архитекторов, поэтому бывает, что образ иконостаса делают иконописцы или монументалисты, которые проектируют всю систему росписей храма, но в любом случае конструкцию иконостаса должен разрабатывать или конструктор, или архитектор». Выбор у тех, кто создает иконостас, огромен. Конструкции иконостасов и состав икон в нем изменялись множество раз.
Первые сведения об отделении алтаря от остального пространства храма преградой или завесой относятся к IV веку. В византийских храмах алтарные преграды были невысокими, они состояли из парапета, колонок и каменной балки, называющейся «темплон». В центре ставился крест. По сторонам алтаря обычно помещались иконы Христа и Богоматери. Со временем на темплон начали ставить иконы или на нем самом вырезали рельефные изображения. Крест стал заменяться иконой Христа, а она, в свою очередь, — деисисом (от греч. «прошение, моление» — композиция из трех икон: в центре Христос Вседержитель и к нему в молитве обращены: слева Богородица, справа Иоанн Креститель. — Ред.). Иногда по бокам от деисиса размещался ряд праздничных икон (например, в монастыре святой Екатерины на Синае), иногда к деисисному чину прибавлялись отдельные иконы святых.
Убранство древнерусских храмов первоначально повторяло византийские образцы. Но это было не всегда возможно, например, в деревянных храмах, которых было большинство, не делалась настенная роспись, вместо нее увеличивалось количество икон в иконостасе, алтарная преграда росла.
Пятиярусный иконостас получил всеобщее распространение в России в первой половине — середине XVII века. Он состоит из местного ряда, деисиса, праздников, пророческого и праотеческого рядов. Самый известный пример — иконостас Благовещенского собора Московского Кремля. Иконостасы XV-XVII веков называют тябловыми. «Тябло» — это искаженное греческое слово «темплон». Расписанные орнаментом балки-тябла разделяли по горизонтали ряды икон, которые крепились к ним. Позднее появились вертикальные столбики между иконами. Поскольку пятиярусные иконостасы полностью закрывали всю восточную стену, в храмах Ростова Великого алтарь стал отделяться сплошной каменной стеной, прорезанной проемами врат, иконостасы писались фресками прямо по восточной стене храма, врата выделялись пышными порталами.
Стиль нарышкинского барокко украсил иконостасы объемной резьбой. Колонны, увитые виноградной лозой, заменили столбики и тябла. Последовательность вертикалей и горизонталей ордерной системы намеренно нарушалась, иконы делали круглой, овальной или другой более замысловатой формы. В барочных храмах иконостас превратился в пышную позолоченную раму с красочными вкраплениями икон. Такой иконостас напоминает чудесный райский сад, где пребывают святые (такой, например, можно увидеть в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря в Москве, в Троицком соборе Ипатьевского монастыря в Костроме, во многих храмах Ярославля).

Для классицистических храмов XVIII -XIX веков характерен высокий иконостас, открытое пространство верхней зоны алтаря, сам иконостас превращается в архитектурное произведение, он строится в форме портиков, триумфальных арок или храма в храме, при этом иконографическое содержание таких иконостасов минимальное (особенно ярко это проявилось в петербургских храмах).

Какой выбрать?

Какими принципами может руководствоваться создатель иконостаса, выбирая из такого разнообразия стилей, рассказывает Лариса Гачева: «Древние низкие алтарные преграды позволяли молящимся видеть роспись алтаря, делали ее частью пространства храма. Например, в Софии Киевской, становясь частью храмового пространства, образы Богородицы “Нерушимая Стена” и Евхаристии являют верующим то, что происходит в алтаре. Невысокий иконостас могут делать и в связи с архитектурной необходимостью — показать красивую конху (полукупол апсиды алтаря). В России пришли к образу высокого иконостаса, когда стали считать, что всю историю спасения можно и нужно явить на стене, отделяющей алтарь. Иногда алтарь надо как-то специально выделить. В Храме Гроба Господня кувуклия — особое, святое место — заключена в иконостас-храм. А храм Христа Спасителя такой огромный, что в этом пространстве просто нужен иконостас в форме шатрового храма».

Без каких икон не может обойтись иконостас? Лариса Гачева: «Сегодня иконостас невозможно представить без икон Спасителя и Божией Матери, без храмовой иконы, которая находится справа от иконы Спасителя. Если храм посвящен иконе Богородицы, то в иконостасе пишется именно эта икона, если храм посвящен Господскому празднику, то икона Спасителя заменяется праздничной иконой. Невозможен иконостас без царских врат, где изображено Благовещение, также могут быть евангелисты, святители Иоанн Златоуст и Василий Великий — составители литургий, пророки. Дьяконские врата могут быть просто завесой. Сейчас есть и храмы, где царские врата сделаны в виде завесы. Если иконостас ярусный, то в зависимости от пропорций алтарной арки архитектор и художник решают, какие там будут ярусы. Всегда есть местный ряд. К нему могут быть добавлены праздничный ряд или деисис, деисис может быть включен в праздничный ряд, иногда в него включается икона Троицы, пришедшая из пророческого ряда».

Что послать в космос?

«Высокий русский иконостас — это одно из великих   прозрений православного народа и православного миросозерцания, — считает протоиерей Сергий Правдолюбов. — Стоя перед иконостасом, человек созерцает своим земным, невозвышенным оком будущую реальность, точно так же, как на иконе Божией Матери «О Тебе радуется». На этой иконе собрана вся Церковь. Разве может простой человек сразу представить это? Может ли простой человек представить себе деисисный чин?

Просто видеть Престол и предстоящего, как теперь принято у католиков, лицом к  народу священника — этого недостаточно. Иконостас гораздо ближе простому человеку, который должен понять, что  именно мы совершаем на литургии, и иконостас ему помогает.

На иконе «О Тебе радуется» предстоящий народ  изображен без нимбов (с нимбами  только Иоанн Предтеча и Иоанн Дамаскин), там даже маленькие дети есть. На этой иконе Богородица обычно окружена не полным кругом (символ вечности), а разорванным. Сфера идет сверху, а внизу, где стоят люди, она разорвана. И вечность спускается к нам, простым людям. Если эта икона изображается на западной стене (это редко, но бывает), то лик святых перетекает в стоящих прихожан, а восточная стена — это иконостас, снова лик святых. Здесь наглядно видно, что Церковь — единая, это люди, которые молятся здесь, и святые, и призванные к святости.

В Ферапонтовом монастыре на северной стене находится фреска «О Тебе радуется», а икона с тем же сюжетом стоит в иконостасе рядом с Царскими вратами. При входе в храм помещены два песнотворца. Получается, что изображение «О Тебе радуется», этот «модуль пространства», многократно повторен. Мы видим этот образ и сбоку, и прямо перед собой, рядом с Царскими вратами. Мы смотрим на него, и он является изображением нас самих. Мы стоим внизу, и перед нами алтарь, Престол Божий. Эта икона является прекрасным символическим изображением всего человечества. Ее можно в космос посылать для других цивилизаций. Иконостас является также образом всей нашей истории».

О прошлом говорят  праотеческий и пророческий ряды. В праотеческом ряду располагаются иконы ветхозаветных святых, в основном — предков Христа, в том числе первых людей — Адама, Евы, Авеля. В пророческом ряду помещены иконы ветхозаветных пророков, держащих свитки с цитатами из их пророчеств. Здесь изображаются не только авторы пророческих книг, но и цари Давид, Соломон и другие люди, связанные с предвестием рождения Христа. Евангельские события показывает праздничный ряд. Местный ряд — это настоящее, он приближен к нам, в нем находится храмовая икона. Иконостас говорит и о будущем: деисис, когда Церковь молит Христа-Судию за человечество, показывает момент второго пришествия Христа и Страшного суда.

Всякий раз, заходя в храм, мы останавливаемся перед иконостасом. Мы можем не обратить внимания на роспись купола или фрески на колоннах, но не увидеть иконостас невозможно. При этом если искусствоведческих исследований о нем много, то единственным трудом, раскрывающим его смысл, остается книга отца Павла Флоренского «Иконостас», написанная почти сто лет назад.

Ирина РЕДЬКО

протоиерей Сергий ПРАВДОЛЮБОВ и Лариса ГАЧЕВА, иконописец. Журнал «Нескучный Сад», pravmir.ru

Изображая Бога

Икона Христа занимает центральное место любого иконостаса, но вариантов ее написания не так много. С чем связана эта сдержанность, как появилось первое изображение Христа и о чем спорили иконоборцы.

Ангел «Благое молчание», Спас «Благое молчание». «Еще более непонятный образ, -- считает Ирина Языкова, -- Христос, изображенный в виде ангела. Ангела Софии. Можно толковать это как один из доипостасных образов Христа. То есть до Его воплощения. Однако образ настолько сложен, что даже главы Собора говорили, что такие иконы не стоит писать. Икона должна сама объяснять веру, а здесь приходится объяснять икону. Поэтому подобные иконы Вселенские соборы не поощряли. Тем не менее в XVI веке они получают распространение и популярность»

Как изобразить Бога? И можно ли? Этими вопросами задавались богословы до VIII века. Разногласия были так существенны , что приводили к ожесточенным спорам между иконоборцами и иконопочитателями. Отвергая иконы Христа, иконоборцы ссылались на ветхозаветную заповедь , запрещавшую изображать Бога. А иконопочитатели, наоборот, утверждали право изображать Христа как Второе Лицо С вятой Троицы , как Бога , пришедшего во плоти, ведь сказано в Евангелии , что « Слово стало плотью и обитало с нами , полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца» ( Ин . 1: 14). Споры завершились победой защитников иконопочитания в 787 году на Седьмом Вселенском соборе . Но и они подчеркивали, что икона изображает всего лишь человеческую природу Христа , тогда как Его Божественная природа по — прежнему остается неизобразимой .

— Первые иконы Христа, появляются незадолго до иконоборческих споров, — рассказывает искусствовед Ирина Языкова . — Одна из таких икон , сохранившаяся в синайском монастыре Святой Екатерины , — образ Христа Пантократора, написанный в позднеантичной живописной технике энкаустики. Несмотря на непривычный (с точки зрения классической иконографии) реализм живописи , этот иконографический тип выглядит вполне сложившимся, и найденные здесь физиогномические черты будут затем устойчивы на протяжении многих веков, вплоть до XX века. К ранним изображениям Иисуса Христа можно также отнести образ Спасителя в композиции « Преображение » из этого же монастыря ( VI в .), образ Христа Грядущего на облаках из церкви Святых Космы и Дамиана в Риме (VI — VII вв.), поясное изображение Пантократора из церкви Санта Мария в Кастельсеприо ( VII — VIII вв .). Все они достаточно близки между собой и свидетельствуют , что в V — VI веке образ Иисуса Христа в церковном искусстве уже сформировался .

Внешность Христа

Но как изображали Христа до V века, в апостольские времена , ведь, вероятно, апостолы помнили, как именно Он выглядел ?

— Во времена первых христиан, которые были временами гонений на Церковь, преобладали символические изображения , не претендующие на реализм и достоверность, — говорит Ирина Языкова, — чтобы их сакральный смысл, понятный посвященным , оставался недоступным для людей внешних , находящихся вне пределов христианской общины .

Символом Христа нередко становилось изображение рыбы.  Слово ΙΧΘΥΣ (по — гречески « рыба») можно прочитать как аббревиатуру: Ἰησοὺς Χριστὸς Θε o ὺ῾Υιὸς Σωτήρ (Иисус Христос Сын Божий Спаситель). Символом Христа являлось также изображение пеликана, поскольку считалось , что в крови этой птицы есть противоядие от змеиных укусов и в случае нападения змеи она, разрывая себе грудь, кормит детей своей плотью , чтобы их спасти, что является аналогией Евхаристической Жертвы Христа. Позже появляются изображения Христа в виде юноши с агнцем на плечах, мозаика с подобным сюжетом « Христос — Добрый Пастырь», например, украшает мавзолей Галы Плацидии в Риме ( V в .).

— То была прикровенная проповедь христиан первых веков , — объясняет Ирина Языкова. — Но на Пято-шестом Трулльском соборе (691-692 гг.) решили отказаться от подобных символических изображений , так как они зачастую вводили в заблуждение вчерашних язычников. Было решено изображать Христа открыто в человеческом образе, в каком Он воплотился. Правда, оказалось, что, кроме икон V века, никаких, даже словесных, описаний внешности Христа не сохранилось. Евангелие об этом молчит.

Вокруг внешности Иисуса Христа велись жаркие споры. Одни говорили, что в псалмах сказано, будто Он «прекраснее сынов человеческих» (Пс. 44: 3), и писали Христа прекрасным юношей, по типу греческих богов; а другие, наоборот, писали Христа подчеркнуто некрасивым, ссылаясь на пророчество Исайи: «…мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое» (Ис. 53: 2-3).

Но с годами выработался единый исторический тип, созданный по принципу золотого сечения: гармонические пропорции лица с большими глазами, с прямым тонким носом, темные, но не черные волосы , до плеч (так носили мужчины и в Иудее, и в Греции), с небольшой бородой. Хотя в разных странах этот образ (искусствоведы его называют греко — семитским) несколько меняется: например, эфиопы Его изображают темнокожим, китайцы — узкоглазым, а в рублевское время на Руси Христу придавали славянские черты — русые волосы, светлые глаза. Впрочем, несмотря на все различия, Христа на иконе всегда можно узнать.

Плащаница

Все разговоры о первообразе так или иначе приводят к Нерукотворному образу Спасителя , иконе икон .

— В самом его названии уже заложена концепция любой иконы , в которой важное место всегда отводится тому , что лежит за пределами человеческого творчества , — говорит Ирина Языкова. — Нерукотворный образ  содержит веру в Боговоплощение , действительное свидетельство этого воплощения. Веру в то, что невидимый Бог становится видимым. Неслучайно отцы Седьмого Вселенского собора говорили, что иконы — это свидетельство того, что Христос не призрачно, а истинно воплотился .

В предании сохранились две версии происхождения нерукотворного образа ( правда , обе прослеживаются только с VI века ): одна из них была распространена на Западе , другая — на Востоке. В первой рассказывается о праведной женщине Веронике, которая из чувства сострадания отерла Лик Спасителя своим платком, когда Он нес на Голгофу Крест. И чудесным образом Лик Христа запечатлелся на ткани .

Вторая история повествует о заболевшем проказой царе Авгаре. Христос передал царю холст, на котором запечатлелись Его черты, и царь исцелился, приложившись к нерукотворному образу. Позже произошло другое чудо: оберегая от врагов, полученную от Христа святыню замуровали в стене, однако образ Спасителя проявился на камне . В иконографии, особенно русской, были распространены два типа Нерукотворного образа: « Спас на убрусе» , то есть на куске ткани , и « Спас на чрепии» , то есть на черепице или камне .

— Обе истории, вероятно, восходят к Туринской Плащанице , — рассказывает Ирина Языкова, — ткани , на которой действительно нерукотворным образом отпечатался не только Лик , но и Тело Господа нашего Иисуса Христа. История П лащаницы полна загадок, однако для нас важно то, что она является прототипом иконографической схемы ( и идеи ) Нерукотворного Спаса — самой первой и главной иконы .

Христос Пантократор

Второй, очень распространенный тип иконы Иисуса Христа — образ Христа Пантократора (Вседержителя), творящего Вселенную, держащего все в Своей руке .

— В этой иконографии, — объясняет Ирина Языкова, — выражен уже не догмат Боговоплощения и не тайна вочеловечивания Христова , а идея пребывания Христа на земле как Богочеловека . Поэтому Христа изображают в красно — синих одеждах. Это символ двуединой природы : красная одежда — человеческая природа, а синяя (небесная) — Божественная .

Есть три варианта этой иконографии: изображение фигуры Христа в рост , на престоле и поясное. Самое частое — поясное .

— Обычно такой образ помещали в иконостасе возле Царских врат, — рассказывает Ирина Языкова, — Христос вводит молящегося в Царство Божье. «Я есмь дверь: кто войдет Мною , тот спасется…» ( Ин . 10: 9). Обычно на такой иконе Спаситель изображен с закрытым Евангелием, так как , подходя к вратам , мы только приближаемся к той тайне, которая откроется во всей полноте в последний день, в день Суда, когда « все тайное станет явным », с Книги Жизни будут сняты печати, и Слово будет судить мир. Но этот принцип не всегда соблюдается, иногда иконы Христа Пантократора в иконостас пишут с открытым Евангелием, хотя обычно такой тип иконографии больше используется в небольших иконах — моленных или келейных.

Явление Божией славы

«Спас в силах» — уже в самом названии этого иконографического образа отражена богословская концепция иконы — явление Иисуса Христа в силе и славе в конце времен . На этой иконе Христос восседает как Царь Царей — иконография показывает Второе пришествие. Обычно этот образ используется как центральный в композиции храмового иконостаса . В его основе лежит явление Господа пророку Иезекиилю: «…а над подобием престола было как бы подобие человека. И видел я как бы пылающий металл , как бы вид огня внутри него вокруг; от вида чресл его и выше, и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг Него. В каком виде бывает радуга на облаках во время дождя, такой вид имело это сияние кругом» ( Иез . 1: 26-28).

Божия слава, виденная пророком, передается на иконе символическими фигурами. Христос, восседающий на престоле, изображен на фоне красного квадрата , на который последовательно наложены синий круг (овал , мандорла) и красный ромб .

— На сочетании этих двух основных цветов, красного и синего, и строится вся композиция, — говорит Ирина Языкова. — Они символизируют соединение во Христе — милости и истины , божественной и человеческой Его природы, непознаваемости и воплощения .

Красный нижний квадрат означает землю. В четыре конца земли проповедуется Евангелие Царства, и в четырех уголках квадрата изображаются символы евангелистов : ангел символизирует евангелиста Матфея, телец — Луку, лев — Марка, орел — Иоанна. Следующая фигура — синий круг означает небесную сферу, мир бесплотных сил или ангельских чинов , как их называет Дионисий Ареопагит . Все, что изображено вокруг фигуры Христа и даже сам престол, — изображения различных небесных сил .

Фигура Самого Христа окружена красным ромбом . В отличие от «нижнего» квадрата, также красного, этот «верхний» ромб обозначает огонь, сходящий с небес , огненную природу Божества — «ибо Господь , Бог твой, есть огонь поядающий » (Втор. 4: 24). Бог говорит с молящимся из среды огня . Обычно Спаситель облачен в одежды красного и синего цвета, но иногда и в золотые , что обозначает сияние Его славы. Правой рукой Христос благословляет, левой придерживает раскрытую Книгу .

— Образ Книги — это и Книга Жизни, в которой вписаны имена спасенных (см. Ис. 32: 32; Откр. 3: 5), и Книга Откровения, написанной внутри и извне, запечатанная семью печатями, открыть и прочесть которую никто не может, кроме Агнца (см. Откр . 5: 1-7), это и Книга Завета и Закона (см. Втор . 30: 10) — Библия, и собственно Евангелие — Благая Весть, которую в мир принес Спаситель. И наконец, символ Самого Господа Иисуса Христа , Который есть Слово Божие, пришедшее в мир , — объясняет Ирина Языкова.

С нами Бог

Имя Эммануил появляется в Библии в словах пророчества Исайи ( Ис . 7: 14) и означает «с нами Бог». «Спас Эммануил» — один из самых необычных образов Христа, где Он изображен в виде младенца или отрока. Обычно Младенец держит в руке свиток , символизирующий учение, которое Он приносит в мир, Благую весть . Он изображен как человек, но Его учение в Нем и с Ним , ибо Он — Бог и Спаситель .

— В этой иконографии мы снова видим идею Боговоплощения, — поясняет Ирина Языкова, — Всемогущий Бог умалился до кроткого беззащитного Младенца. И хотя, вероятно, предстоять в молитве естественнее и понятнее перед иконой Нерукотворного Спаса или Христа Пантократора, но в образе «Спаса Эммануила» выражена глубокая богословская идея.

Основные типы иконографии Спасителя этим исчерпываются. Иконы Христа ближе к догматам, чем все другие иконы. Они строже, ближе к самой вере, и в них нет места для фантазии. Существуют и более поздние гимнографические, сложные и заумные образы, такие как «Недреманное Око», например, или «Благое Молчание», но их появление свидетельствует лишь о заимствованиях из других культур, в частности из западноевропейской. Заимствования эти не всегда бывали удачными, осмысленными и оправданными.

Православная аскетическая практика уделяет иконе Христа особое место, чтобы человека вела от видимого к невидимому не собственная фантазия и пустые мечтания, а Слово Божие, «ради слабости понимания нашего» (св. Иоанн Дамаскин) облеченное в образ. Митрополит Филарет Московский писал об этом так: «Чтобы в поисках присутствия Божия ум не впадал в химерические представления, чтобы мысли сосредотачивались и ограждались от рассеянности, святой образ Бога, являвшегося во плоти, представляется одновременно взору чувственному и созерцанию духовному и собирает мысли и чувства, внешние и внутренние, в едином созерцании Божественного».
Рассказала искусствовед Ирина ЯЗЫКОВА

Екатерина СТЕПАНОВА, Журнал «Нескучный Сад»

О чем говорят жесты на иконах?

Почему, глядя на каноническую икону, мы испытываем необычное чувство – будто мы видим особый мир, более возвышенный и светлый, чем наша повседневность? Во-первых, конечно, потому, что на иконах изображены святые жители Неба. А во-вторых, потому, что и сам способ изображения – необычный. Одна из главных   его особенностей – глубокое осмысление каждой детали. Цвета, позы, выражения лиц и жесты, любой предмет – всё имеет на иконе свое значение. Сестры из иконописной мастерской Ново-Тихвинского монастыря (Екатеринбург) готовят для сайта «Православие и мир» несколько рассказов о том, что значит на иконе та или иная деталь. Первый рассказ – о жестах.

За несколько веков сложился определенный канон – как писать руки и жесты святых. Однако не нужно думать, будто строгие рамки обедняют икону. Наоборот, именно такие на первый взгляд незаметные штрихи и делают икону богословием в красках.

Благословляющая десница. Пальцы правой руки (десницы) сложены в виде букв I и Х (Иисус Христос) – это благословение именем Господним; также распространено троеперстное сложение – благословение именем Святой Троицы. С таким жестом изображаются святители (то есть святые епископы, митрополиты и патриархи), а также преподобные и праведные, имевшие священный сан.

 

Например, святитель Иоанн Златоуст, который был архиепископом Константинопольским; святитель Николай Чудотворец, архиепископ Мир Ликийских; преподобный Серафим Саровский… При жизни они каждый день благословляли этим жестом множество людей, а теперь с Небес благословляют каждого, кто обращается к ним с молитвой.

 
 

 

 

Ладонь праведника . Праведные люди изображаются с характерным жестом: открытой ладонью, обращенной к молящимся. Праведный человек – человек правды – открыт для людей, в нем нет никакого лукавства, никакой тайной злой мысли или чувства. Такими были, например, святые князья Борис и Глеб. Как известно, им предлагали убить их брата-предателя Святополка, но они предпочли сами погибнуть от рук братоубийцы, чем совершить такое бесчестное дело.

 

С раскрытой ладонью изображен и праведный Феодор Ушаков. Этот прославленный флотоводец отличался исключительной честностью и открытостью души. Он ревностно исполнял свой воинский долг и одновременно был милостив ко всем людям: своих подчиненных берег, как зеницу ока (за все время военной службы не отдал в плен ни одного матроса!), щедро благотворил многим нуждающимся. И даже врагов, бывало, спасал от смерти.

 

 

 

Две ладони, раскрытые на груди. Некоторые исследователи толкуют это как жест приятия благодати, другие – как молитвенное обращение к Богу.

 

С таким жестом изображаются, например, праведный праотец Авраам, мать Пресвятой Богородицы праведная Анна, мученица Анастасия Римляныня.

 

 
 
 

 

Рука, приложенная к сердцу , – жест, означающий, что святой высоко преуспел в сердечной молитве. Так иногда пишут преподобного Серафима Саровского. Так же изображается преподобный Василиск Сибирский, недавно прославленный святой, который жил в XIX веке, но по преуспеянию в сердечной молитве был равен древним пустынникам.

 

 

Руки, скрещенные на груди . С таким жестом пишут, например, преподобную Марию Египетскую. Вероятнее всего, это изображение креста по подобию того, как мы складываем руки, когда подходим ко Причастию, утверждая этим жестом свою принадлежность Христу, усвоение себе Его Крестной Жертвы. Вся пустынная жизнь преподобной Марии была подвигом покаяния, а незадолго до своей блаженной кончины она причастилась Святых Христовых Таин, говоря: «Ныне отпущаеши рабу Твою, Владыко, по глаголу Твоему с миром, яко видеста очи мои спасение Твое…».

 

Особую роль играет предмет в руках святого – по нему можно узнать, за какой подвиг прославлен святой или какое служение он нес на земле.

 

Крест в руках символически указывает на мученический подвиг святого. Это   напоминание о крестных страданиях Спасителя, Которому подражают все мученики.

 

 
 
 

 

 

Апостол Петр держит в руках ключи от Царствия Небесного – те, о которых Господь Иисус Христос говорил ему: «Дам тебе ключи Царства Небесного» (Мф. 16, 19).

 

 

 


Стиль (заостренная палочка для письма) – принадлежность евангелистов Матфея, Марка, Луки и Иоанна, а также пророка Давида, написавшего Псалтирь.

Очень часто святые на иконах держат в руках книгу или свиток. Так изображаются и ветхозаветные пророки, и апостолы, и святители, и преподобные, и праведные, и новомученики… Книга – это слово Божие, проповедниками которого были они при жизни. На свитках написаны изречения самих святых или из Священного Писания – в наставление или утешение молящимся. Например, на свитке праведного Симеона Верхотурского написано поучение: «Молю вас, братие, внемлите себе, имейте страх Божий и чистоту душевную».

 

Святой праведный Феодор Ушаков держит в руке свиток с утешительной надписью – его собственными словами: «Не отчаивайтесь! Сии грозные бури обратятся к славе России».

 

 

По предмету, который держит в руках святой, часто можно узнать о том, чем он занимался во время земной жизни. Изображаются те занятия, которыми святой особенно угодил Богу, которыми он прославлял Его имя.

 

Например, великомученик целитель Пантелеимон держит в руках ларец с лекарствами и лжицу (длинную узкую ложку) – он был искусным врачом, а когда уверовал во Христа, стал исцелять Его именем даже безнадежно больных людей, и многие из них благодаря чудесному исцелению   пришли к вере.

 


Святая Мария Магдалина
, одна из жен-мироносиц, пришедших ко гробу Христа, чтобы помазать Его тело миром, изображается с сосудом в руках, в котором она несла миро.

 

А в руке у святой Анастасии Узорешительницы сосуд с елеем, с которым она приходила к узникам в темницы.

 

 

 

Святые иконописцы Андрей Рублев, Алипий Печерский и другие изображаются с написанными ими иконами.

 

У святого праведного Иоанна Кронштадтского в руке Потир, Евхаристическая Чаша – символ литургического служения. Известно, что отец Иоанн был пламенным служителем Божественной литургии. На богослужениях, которые он совершал, люди плакали, испытывали сильное покаяние, чувствовали укрепление в вере.

 

 

 

 

Преподобные Серафим Саровский, Нил Сорский, Зосима Верховский держат в руках четки. По четкам, которые называют «мечом духовным», монахи совершают непрестанную молитву, и потому этот предмет является    символом молитвенного подвига.

 

 

Основатели или ктиторы (благотворители) иноческих обителей часто держат в руках храмы. Например, преподобномученица Великая Княгиня Елисавета Феодоровна изображается с одним из храмов Марфо-Мариинской обители.

 

Великая равноапостольная княгиня Ольга тоже держит в руках храм – в знак того, что она построила первую церковь на Руси.

 

 

 

Необычный предмет в руках у праведного Симеона Верхотурского – удочка. Казалось бы, может ли быть особенно угодным Богу такое занятие, как рыбная ловля? Однако именно во время рыбной ловли, в глубоком уединении святой Симеон усердно молился Господу – «выну (то есть всегда, постоянно) мысль к Богу имел еси… да не удицею греха уловлен будет от вселукавого врага спасения нашего», как говорится в службе ему.

 

 

Вот только одна деталь иконы – жест, – но как много она говорит о святом! По ней мы можем узнать о его служении и главном подвиге, получить благословление или наставление от святого. Как в жизни по некоторым жестам мы можем догадаться о чувствах и мыслях человека, так и каноническая икона, если мы умеем понимать ее символы, живо передает нам мысли и чувства святых.

В иллюстрациях использованы фотографии икон, изготовленных в иконописной мастерской Ново-Тихвинского монастыря.

pravmir.ru

+++

Пять византийских икон, ради которых стоит идти в Третьяковку

Икона Богоматери Кардиотисса (XV век) – центр экспозиции «Шедевры Византии», которая недавно открылась в Третьяковской галерее. Здесь тот редкий случай для византийской традиции, когда мы знаем имя художника. На нижнем поле по-гречески написано – «Рука Ангела». «Правмир» отправился в путешествие по выставке вместе с византологом Алексеем Лидовым, директором Научного центра восточнохристианской культуры, заведующим отделом Института мировой культуры МГУ, академиком Российской академии художеств.

Пять византийских икон, ради которых стоит идти в Третьяковку
Фото: m24.ru/Игорь Иванко

Почему византийскую икону мы не отличаем от русской?

Выставка «Шедевры Византии» – большое и редкое событие, которое нельзя пропустить. Первый раз в Москву привезли целое собрание византийских икон. Это особенно ценно потому, что получить серьезное представление о византийской иконописи по нескольким произведениям, находящимся в Пушкинском музее, не так просто. Хорошо известно, что вся древнерусская иконопись вышла из византийской традиции, что на Руси работало очень много византийских художников. О многих домонгольских иконах до сих пор идут споры по поводу того, кем они написаны – греческими художниками-иконописцами, работавшими на Руси, или их талантливыми русскими учениками. Многие знают, что одновременно с Андреем Рублевым, как его старший коллега и, вероятно, учитель, работал византийский иконописец Феофан Грек. И он, судя по всему, был отнюдь не единственный из великих греческих художников, которые творили на Руси на рубеже XIV-XV веков.

И потому для нас византийская икона практически неотличима от русской. К сожалению, точных формальных критериев для определения «русскости», когда мы говорим об искусстве до середины XV века, наука так и не выработала. Но это отличие существует и в этом можно убедиться воочию на выставке в Третьяковке, ведь из афинского «Византийского и христианского музея» и некоторых других собраний к нам приехало несколько настоящих шедевров греческой иконописи.

Хочу еще раз поблагодарить людей, которые организовали эту выставку, и в первую очередь инициатора и куратора проекта, научного сотрудника Третьяковской галереи Елену Михайловну Саенкову, заведующую отделом древнерусского искусства Наталью Николаевну Шаредегу, да и весь отдел древнерусского искусства, который принял активное участие в подготовке этой уникальной выставки.

Воскрешение Лазаря (XII век)

Самая ранняя икона на выставке. Небольшого размера, находится в центре зала в витрине. Икона представляет собой часть тябла (или эпистилия) – деревянной расписанной балки или большой доски, которая в византийской традиции ставилась на перекрытие мраморных алтарных преград. Эти тябла были первоосновой будущего высокого иконостаса, возникшего на рубеже XIV-XV века.

В XII веке на эпистилии обычно были написаны 12 великих праздников (так называемый Додекаортон), а в центре часто размещали Деисус. Икона, которую мы видим на выставке – фрагмент такого эпистилия с одной сценой «Воскрешения Лазаря». Ценно, что мы знаем, откуда происходит этот эпистилий – с Афона. По всей видимости, в XIX веке он был распилен на части, которые оказались в совершенно разных местах. За последние годы исследователям удалось обнаружить несколько его частей.

01. Воскрешение Лазаря. XII век. Дерево, темпера. Византийский и Христианский музей, Афины

«Воскрешение Лазаря» находится в Афинском византийском музее. Другая часть, с изображением «Преображения Господня» оказалась в Государственном Эрмитаже, третья – со сценой «Тайной вечери» – находится в монастыре Ватопед на Афоне.

Икона, будучи не константинопольской, не столичной работой, демонстрирует тот высочайший уровень, которого достигла византийская иконопись в XII веке. Судя по стилю, икона относится к первой половине этого столетия и, с большой вероятностью, была написана на самом Афоне для монастырских нужд. В живописи мы не видим золота, которое всегда было дорогостоящим материалом.

Традиционный для Византии золотой фон здесь заменен красным. В ситуации, когда в распоряжении мастера не было золота, он использовал символический заменитель золота – красный цвет.

Так что перед нами один из ранних примеров краснофонных византийских икон – истоки традиции, получившей развитие на Руси XIII-XIV вв.

Богоматерь с Младенцем (начало XIII века)

Эта икона интересна не только своим стилистическим решением, которое не вполне вписывается в чисто византийскую традицию. Предполагают, что икона написана на Кипре, но, возможно, в ее создании принимал участие итальянский мастер. Стилистически она очень похожа на иконы Южной Италии, в течение столетий находившейся в орбите политического, культурного и религиозного влияния Византии.

Богоматерь с Младенцем. XIII век. Дерево, темпера. Византийский и Христианский музей, Афины

Впрочем, кипрское происхождение также исключить нельзя, потому что в начале XIII века на Кипре существовали совершенно разные стилевые манеры, и рядом с греческими работали и западные мастера. Вполне возможно, что особый стиль этой иконы – результат взаимодействия и своеобразного западного влияния, которое выражается, в первую очередь, в нарушении естественной пластики фигуры, которого греки обычно не допускали, и нарочитой экспрессии рисунка, а также декоративности деталей.

Любопытна иконография этой иконы. Младенец на ней показан в бело-голубой длинной рубахе с широкими полосами, которые идут от плеч к краям, при этом ноги Младенца обнажены. Длинную рубаху покрывает странный плащ, больше похожий на драпировку. По замыслу автора иконы, перед нами – некая плащаница, в которую обернуто тело Младенца.

На мой взгляд, эти одеяния имеют символический смысл и связаны с темой священства. Младенец Христос представлен и в образе Первосвященника. С этим замыслом связаны широкие полосы-клавы, идущие от плеча до нижнего края, – важная отличительная особенность архиерейского стихаря. Сочетание бело-голубых и золотоносных одежд, по всей видимости, связано с темой покровов на алтарном Престоле.

Как известно, Престол и в византийском храме, и в русском имеет два главных покрова. Нижнее одеяние – плащаница, льняной покров, который кладется на Престол, а поверх уже выкладывается драгоценная индития, часто сделанная из драгоценной ткани, украшенная золотой вышивкой, символизирующая небесную славу и царское достоинство. В византийских литургических толкованиях, в частности, в знаменитых толкованиях Симеона Солунского начала XV в., встречаем именно такое понимание двух покровов: погребальная Плащаница и одеяния небесного Владыки.

Еще одна очень характерная деталь этой иконографии – ножки Младенца обнажены до колен и Богоматерь зажимает рукой Его правую пятку. Эта акцентация пятки Младенца присутствует в целом ряде Богородичных иконографий и связана с темой Жертвоприношения и Евхаристии. Мы видим здесь перекличку с темой 23-го псалма и так называемого Эдемского обетования о том, что сын жены поразит искусителя в голову, а сам искуситель ужалит этого сына в пятку (см. Быт. 3:15).

Таким образом, обнаженная пятка – это одновременно намек на жертву Христа и грядущее Спасение – воплощение высокой духовной «диалектики» общеизвестного пасхального песнопения «Смертию смерть поправ».

Автор иконы подчеркивает мысль о Христе, который претерпел страдания, но именно через эти страдания поразил искусителя в голову и одержал победу над смертью.

Рельефная икона святого Георгия (середина XIII века)

Рельефные иконы, которые непривычны для нас, в Византии хорошо известны. Кстати, в рельефе довольно часто изображался именно святой Георгий. Византийские иконы делались из золота и серебра, и их было довольно много (об этом мы знаем из дошедших до нас описей византийских монастырей). Несколько таких замечательных икон сохранились, и их можно увидеть в сокровищнице собора Сан-Марко в Венеции, куда они попали в качестве трофеев Четвертого крестового похода.

Деревянные рельефные иконы – попытка заменить драгоценности более экономичными материалами. В дереве привлекала и возможность чувственной осязаемости скульптурного образа. Хотя в Византии скульптура как иконная техника была не очень распространена, надо помнить, что улицы Константинополя до разорения его крестоносцами в XIII веке были уставлены античными статуями. И скульптурные образы были у византийцев, что называется, «в крови».

Великомученик Георгий, со сценами жития. Великомученицы Марина и Ирина (?). Двусторонняя икона. XIII век. Дерево, резьба, темпера. Византийский и Христианский музей, Афины

На иконе в рост показан молящийся святой Георгий, который обращается к Христу, как бы слетающему с небес в правом верхнем углу средника этой иконы. На полях – подробный житийный цикл. Над образом показаны два архангела, которые фланкируют не сохранившийся образ «Престола Уготованного (Этимасии)». Он вносит в икону очень важное временное измерение, напоминая о грядущем Втором пришествии.

То есть речь идет не о реальном времени, или даже историческом измерении древнехристианской истории, а о так называемом иконном или литургическом времени, в котором в единое целое сплетено прошлое, настоящее и будущее.

В этой иконе, как и на многих других иконах середины XIII века, видны определенные западные черты. В эту эпоху основная часть Византийской империи занята крестоносцами. Можно предположить, что заказчица иконы могла быть связана с этой средой. Об этом говорит очень не византийский, не греческий щит Георгия, который весьма напоминает щиты с гербами западных рыцарей. По краям щит окружает своеобразный орнамент, в котором легко узнать имитацию арабского куфического письма, в эту эпоху оно было особенно популярно и считалось знаком сакрального.

Ангел. Фрагмент иконы «Великомученик Георгий, со сценами жития. Великомученицы Марина и Ирина (?)». Двусторонняя икона. XIII век. Дерево, резьба, темпера. Византийский и Христианский музей, Афины

В нижней левой части, у ног святого Георгия – женская фигурка в богатом, но очень строгом облачении, которая в молитве припадает к стопам святого. Это и есть неизвестная нам заказчица этой иконы, по всей видимости соименная одной из двух святых жен, изображенных на обороте иконы (одна подписана именем «Марина», вторая мученица в царских одеяниях является изображением святой Екатерины или святой Ирины).

Святой Георгий – покровитель воинов, и, учитывая это, можно предположить, что заказанная неизвестной женой икона – обетный образ с молитвой о муже, который в это очень неспокойное время где-то сражается и нуждается в самом непосредственном покровительстве главного воина из чина мучеников.

Икона Богоматери с Младенцем с Распятием на обороте (XIV век)

Самая замечательная в художественном отношении икона этой выставки – большая икона Богоматери с Младенцем с Распятием на обороте. Это шедевр константинопольской живописи, с огромной вероятностью написанный выдающимся, можно даже сказать, великим художником в первой половине XIV века, время расцвета так называемого «Палеологовского Ренессанса».

В эту эпоху появляются знаменитые мозаики и фрески монастыря Хора в Константинополе, многим известного под турецким именем Кахрие-Джами. К сожалению, икона сильно пострадала, видимо, от целенаправленного разрушения: от образа Богоматери с Младенцем сохранилось буквально несколько фрагментов. К великому сожалению, мы видим в основном поздние дописи. Оборот с распятием сохранился гораздо лучше. Но и тут кто-то целенаправленно уничтожил лики.

Но даже то, что сохранилось, говорит о руке выдающегося художника. Причем не просто большого мастера, а человека незаурядного таланта, который ставил перед собой особые духовные задачи.

Он убирает из сцены Распятия все лишнее, концентрируя внимание на трех главных фигурах, в которых, с одной стороны, прочитывается античная основа, никогда не исчезавшая в византийском искусстве – потрясающая скульптурная пластика, которая, однако, преображена духовной энергией. К примеру, фигуры Богоматери и Иоанна Богослова – словно бы написаны на грани реального и сверхъестественного, но эта грань оказывается не перейденной.

Фигура Богоматери, укутанная в одеяния, написана лазуритом – очень дорогой краской, ценившейся буквально на вес золота. По краю мафория – золотая кайма с длинными кистями. Византийского толкования этой детали не сохранилось. Однако в одной из своих работ я предположил, что она тоже связана с идеей священства. Потому что такие же кисти по краю одеяния, еще дополненные золотыми колокольчиками, были важной особенностью одеяний ветхозаветного первосвященника в Иерусалимском храме. Художник очень деликатно напоминает об этой внутренней связи Богоматери, которая приносит в жертву Своего Сына, с темой священства.

Гора Голгофа показана как небольшой холмик, за ним видна невысокая стена града Иерусалима, которая на других иконах бывает значительно более внушительной. Но здесь художник словно бы показывает сцену Распятия на уровне птичьего полета. И поэтому стена Иерусалима оказывается в глубине, а все внимание за счет выбранного ракурса концентрируется на главной фигуре Христа и обрамляющих Его фигурах Иоанна Богослова и Богоматери, создающих образ возвышенного пространственного действа.

Пространственная составляющая имеет принципиальное значение для понимания замысла всей двусторонней иконы, которая обычно является процессионным образом, воспринимаемым в пространстве и движении. Сочетание двух изображений – Богоматери Одигитрии с одной стороны и Распятия – имеет свой высокий прототип. Эти же два изображения были на двух сторонах палладиума Византии – иконы Одигитрии Константинопольской.

Богоматерь Одигитрия, с двунадесятыми праздниками. Престол Уготованный (Этимасия). Двусторонняя икона. Вторая половина XIV века. Дерево, темпера. Византийский и Христианский музей, Афины

Вероятнее всего, эта икона неизвестного происхождения воспроизводила тему Одигитрии Константинопольской. Не исключено, что она могла быть связана с главным чудесным действом, которое происходило с Одигитрией Константинопольской каждый вторник, когда ее выносили на площадь перед монастырем Одигон, и там происходило еженедельное чудо – икона начинала летать по кругу на площади и вращаться вокруг своей оси. У нас есть свидетельство об этом многих людей – представителей разных народов: и латинян, и испанцев, и русских, которые видели это удивительное действо.

Две стороны иконы на выставке в Москве напоминают нам, что две стороны Константинопольской иконы образовывали нерасторжимое двуединство Воплощения и Искупительной Жертвы.

Икона Богоматери Кардиотисса (XV век)

Икона выбрана создателями выставки как центральная. Здесь тот редкий случай для византийской традиции, когда мы знаем имя художника. Он подписал эту икону, на нижнем поле по-гречески написано – «Рука Ангела». Это знаменитый Ангелос Акотантос – художник первой половины XV века, от которого осталось достаточно большое число икон. О нем мы знаем больше, чем о других византийских мастерах. Сохранился целый ряд документов, и в том числе его завещание, которое он написал в 1436 году. Завещание ему не понадобилось, он умер значительно позже, но документ сохранился.

Греческая надпись на иконе «Матерь Божия Кардиотисса» – не особенность иконографического типа, а скорее эпитет – характеристика образа. Думаю, что даже человек, который не знаком с византийской иконографией, может догадаться, о чем идет речь: все мы знаем слово кардиология. Кардиотисса – сердечная.

img_1294

Особенно интересной с точки зрения иконографии является поза Младенца, который, с одной стороны, обнимает Богоматерь, а с другой – как бы опрокидывается назад. И если Богоматерь смотрит на нас, то Младенец смотрит в Небеса, как бы вдаль от Нее. Странная поза, которую иногда в русской традиции называли Взыграние. То есть на иконе – вроде бы играющий Младенец, но играет Он довольно странно и очень не по-младенчески. Именно в этой позе опрокидывающегося тела есть указание, прозрачный намек на тему Снятия с Креста, и соответственно страдания Богочеловека в момент Распятия.

Здесь мы встречаемся с великой византийской драматургией, когда трагедия и торжество объединяются в одно, праздник – это и величайшее горе, и одновременно замечательная победа, спасение человечества. Играющий Младенец провидит Свою грядущую жертву. И Богоматерь, страдая, принимает Божественный замысел.

В этой иконе – бесконечная глубина византийской традиции, но, если приглядеться, мы увидим изменения, которые приведут к новому пониманию иконы в очень скором времени. Икона написана на Крите, принадлежавшем в ту эпоху венецианцам. После падения Константинополя он стал главным центром иконописания во всем греческом мире.

В этой иконе выдающегося мастера Ангелоса мы видим, как он балансирует на грани превращения уникального образа в своего рода клише для стандартных воспроизведений. Уже несколько механистическими становятся изображения светов-пробелов, которые выглядят жесткой сеткой, положенной на живую пластическую основу, чего никогда не допускали художники более раннего времени.

img_1296

Перед нами – выдающийся образ, но в определенном смысле уже пограничный, стоящий на рубеже Византии и пост-Византии, когда живые образы постепенно превращаются в холодные и несколько бездушные реплики. Мы знаем, что происходило на том же Крите менее чем через 50 лет после написания этой иконы. До нас дошли контракты венецианцев с ведущими иконописцами острова. По одному такому контракту 1499 года за 40 дней три иконописные мастерские должны были изготовить 700 икон Богоматери. В общем, понятно, что начинается своего рода художественная промышленность, духовное служение через создание святых образов превращается в ремесло на рынок, для которого пишутся тысячи икон.

Прекрасная икона Ангелоса Акотантоса являет собой яркий рубеж в многовековом процессе девальвации византийских ценностей, наследниками которой мы все являемся. Тем драгоценней и важнее становится знание о подлинной Византии, возможность лицезреть ее воочию, которую нам предоставила уникальная «выставка шедевров» в Третьяковской галерее.
АЛЕКСЕЙ ЛИДОВ , ОКСАНА ГОЛОВКО
pravmir.ru

++++

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s