Чтобы любить Бога, нужно быть беззащитным

Душа моя, Господи, занята Тобой: целый день и всю ночь я ищу Тебя. Дух Твой влечет меня искать Тебя, и память о Тебе веселит мой ум. Душа моя возлюбила Тебя и радуется, что Ты — мой Бог и Господь, и до слез скучаю я по Тебе. И хоть в мире все красиво, но ничто земное не занимает меня, и душа желает только Господа.

Познавшая Бога душа ничем не может удовлетвориться на земле, но всё стремится ко Господу и кричит, как малое дитя, потерявшее мать: «Скучает душа моя по Тебе, и слёзно ищу Тебя».

Из записок преподобного Силуана Афонского

+++

И один из них, законник, искушая Его, спросил, говоря: Учитель! Какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки (Мф. 22, 35–40). Итак, любить Бога мы должны прежде всего. Но как ответить самому себе на вопрос: люблю ли я Господа? По каким признакам, по каким своим ощущениям или переживаниям может и должен человек понять: да, я Его люблю. И напротив: какие наши черты, какие проявления нашей внутренней жизни говорят об отсутствии либо о крайней слабости любви к Богу?

— Если я скучаю в разлуке с человеком, хочу его увидеть, радуюсь, когда вижу наконец, и если эта моя радость бескорыстна — то есть никаких материальных благ, никакой практической помощи я от этого человека не жду, мне нужна не помощь, а он сам — значит, я люблю его. Но как это к Богу применить?

— Прежде всего — хорошо, когда этот вопрос в принципе возникает у сегодняшнего христианина. Мне, как, полагаю, и любому другому священнику, очень часто приходится сталкиваться с людьми, которые на вопрос о любви к Богу отвечают сходу, не задумываясь и однозначно утвердительно: «Да, конечно, люблю!». Но не могут при том ответить на второй вопрос: а что такое любовь к Богу? В лучшем случае человек говорит: «Ну это же естественно — любить Бога, вот я Его и люблю». И дальше этого дело не идет.

И сразу вспоминается диалог валаамского старца с офицерами из Петербурга, приехавшими в монастырь. Они стали его уверять, что очень любят Христа. И старец сказал: «Насколько же вы блаженны. Я оставил мир, удалился сюда и в строжайшем уединении подвизаюсь здесь всю жизнь для того, чтобы хотя бы немного приблизиться к любви к Богу. А вы живете в шуме большого света, среди всех возможных соблазнов, впадаете во все грехи, в которые только можно впасть, и вам удается при этом любить Бога. Какие вы счастливые люди!». И тогда они задумались…

В Вашем утверждении — знаю, что значит любить человека, а вот что значит любить Бога, не знаю — заключается некоторое противоречие. Ведь всё то, что Вы сказали о любви к человеку, относится и к любви к Богу. Вы говорите, что Вам дорого общение с человеком, Вы скучаете, когда его долго не видите, Вы радуетесь, когда его видите; помимо этого, Вы наверняка стараетесь сделать этому человеку что-то приятное, помочь ему, позаботиться о нем. Зная этого человека — а ведь невозможно человека любить и при том не знать — Вы угадываете его желания, понимаете, что именно доставит ему сейчас радость, и делаете именно это. Всё то же самое можно сказать и о любви человека к Богу. Проблема в том, что человек для нас конкретен: вот он, здесь, его можно потрогать руками, с ним непосредственно связаны наши эмоции, наши реакции. А вот любовь к Богу у многих людей носит некий абстрактный характер. И потому людям кажется, что ничего конкретного здесь не скажешь: вот, люблю, и всё. А между тем Господь в Евангелии очень конкретно отвечает на вопрос, в чем проявляется любовь человека к Нему: если любите Меня, соблюдите Мои заповеди (Ин. 14, 15). Вот оно, свидетельство любви человека к Богу. Человек, который помнит и исполняет заповеди Божии, любит Бога и своими делами это доказывает. Человек, который их не исполняет, что бы он о себе ни говорил, любви ко Христу не имеет. Потому что как вера, если не имеет дел, мертва сама по себе(Иак. 2, 17), точно так же мертва без дел любовь. Она живет в делах.

— Это ведь и дела любви к людям тоже?

— Говоря о Страшном суде, Спаситель сообщает Своим ученикам и всем нам нечто очень важное: всё то, что мы сделали по отношению к нашим ближним, мы сделали по отношению к Нему, и именно исходя из этого каждый из нас будет осужден либо оправдан: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25, 40).

Господь за наше спасение заплатил страшную цену: цену Своих крестных страданий и смерти. Он пришел для того, чтобы нас спасти по Своей безмерной любви к нам, Он пострадал за нас, и наш отклик на Его любовь — это исполнение в нашей жизни того, ради чего Он нам дал эту свободу и возможность возрождения, восхождения к Нему.

— А если я не чувствую, не опознаю в себе любви к Богу как таковой, а заповеди всё же стараюсь исполнять?

— В том-то и дело, что исполнение заповедей Христовых — не только свидетельство любви человека к Богу, но и путь к этой любви. Преподобный Амвросий Оптинский отвечал человеку, который жаловался, что любить не умеет: «Для того, чтобы научиться любить людей, делай дела любви. Ты знаешь, какие дела любви? Знаешь. Вот и делай. И спустя какое-то время твое сердце откроется к людям: за твой труд Господь тебе даст благодать любви». То же самое — с любовью к Богу. Когда человек трудится, исполняя заповеди Христовы, в его сердце зарождается и крепнет любовь к Нему. Ведь каждая евангельская заповедь противостоит нашим страстям, болезням нашей души. Заповеди не тяжки: иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11, 30), — говорит Господь. Легко, потому что естественно для нас. Всё, что сказано в Евангелии, для человека естественно.

— Естественно? А почему же нам так трудно этому следовать?

— Потому что мы находимся в противоестественном состоянии. Нам трудно, но в то же время в нас живет этот закон — закон, по которому человек, созданный Богом, должен жить. Вернее будет сказать, что в нас два закона живет: закон ветхого человека и закон человека нового, обновленного. И поэтому мы одновременно склонны и ко злу, и к добру. И злое, и доброе присутствует в нашем сердце, в наших чувствах: желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю — так писал о состоянии человека апостол Павел в Послании к Римлянам (7, 18–19).

Почему преподобный авва Дорофей пишет, что человек — это существо, которое очень сильно зависит от навыка? Когда человек привыкает делать добрые дела, то есть дела любви, это становится как бы его естеством. Благодаря этому человек изменяется: в нем начинает побеждать новый человек. И точно так же, а может быть, и в большей степени человека изменяет исполнение заповедей Христовых. Он изменяется, потому что происходит очищение от страстей, избавление от гнета самолюбия, а ведь где самолюбие, там и тщеславие, и гордость, и прочее.

Что мешает нам любить ближних? Мы любим себя, и наши интересы сталкиваются с интересами других людей. Но, как только я ступаю на путь самоотвержения, хотя бы частичного, у меня появляется возможность огромный валун самолюбия сдвинуть в сторону, и мне открывается мой ближний, и я могу, я хочу что-то сделать для него. Я устраняю препятствия для любви к этому человеку, значит, у меня появляется свобода — свобода любить. И точно так же, когда человек отвергает себя, чтобы исполнять заповеди Христовы, когда это становится для него навыком, который меняет всю его жизнь, тогда путь его расчищается от препятствий для любви к Богу. Представьте себе — Господь говорит: сделай то-то и то-то, а я не хочу этого делать. Господь говорит: не делай того-то, а мне хочется это сделать. Вот оно, препятствие, мешающее мне любить Бога, между мною и Богом стоящее. Когда я начинаю понемногу освобождаться от этих привязанностей, от этой несвободы, у меня появляется свобода Бога любить. И естественное, живущее во мне стремление к Богу пробуждается таким же естественным образом. С чем это можно сравнить? Вот, положили камень на растение, и оно под этим камнем умирает. Сдвинули камень, и оно сразу начинает распрямляться: листочки расправляются, веточки. И вот оно уже стоит, к свету тянется. Точно так же человеческая душа. Когда мы камень наших страстей, наших грехов сдвигаем в сторону, когда мы из-под своих завалов выкарабкиваемся, мы естественным образом устремляемся ввысь, к Богу. В нас пробуждается чувство, заложенное с сотворения нашего, — любовь к Нему. И мы убеждаемся, что она естественна.

— Но любовь к Богу — это ведь еще и благодарность…

— В нашей жизни бывают тяжелые моменты, когда нас либо бросили, либо поневоле оставили — просто не могут ничем нам помочь — все, даже самые близкие люди. И мы совершенно одиноки. Но именно в такие моменты человек, если у него есть хоть немного веры, понимает: единственный, Кто его не оставил и не оставит никогда, — это Господь. Нет никого ближе, нет никого роднее. Нет никого, кто любит тебя больше, чем Он. Когда это понимаешь, у тебя отклик возникает совершенно естественным образом: ты благодарен, и это тоже пробуждение изначально заложенной в человека любви к Богу.

Блаженный Августин говорил, что Бог сотворил человека для Себя. В этих словах заключается смысл сотворения человека. Он сотворен для общения с Богом. Каждое живое существо существует в каком-то установленном для него порядке. Хищник живет как хищник, травоядное — как травоядное. Вот перед нами огромный муравейник, и в нем каждый муравей абсолютно точно знает, что ему делать. И только человек — какое-то неприкаянное существо. Для него нет заранее установленного порядка, и его жизнь постоянно находится под угрозой хаоса или катастрофы. Мы видим: абсолютное большинство людей не знают, что им делать. Люди потеряны, каждый лихорадочно ищет хотя бы что-то, за что он мог бы зацепиться, чтобы как-то в этой жизни реализоваться. И всегда что-то происходит не так, и человек чувствует себя несчастным. Почему столь многие скатываются в алкоголизм, в наркоманию, в игроманию, в другие страшные пороки? Потому что человек не может ничем в жизни насытиться. Безудержное стремление убивать себя наркотиками, алкоголем говорит о том, что человек во всем этом пытается найти не себя даже, а возможность заполнить ту бездну, которая постоянно в нем разверзается. Все попытки лечить алкоголизм или наркоманию носят временный характер — физиологическую зависимость можно снять, но научить человека жить иначе — это уже не медицинский вопрос. Если не дать той бездне, которую человек чувствует в себе, настоящего наполнения, он вернется к наполнению ложному и пагубному. А если всё же не вернется, то полноценным человеком не станет всё равно. Мы же знаем людей, которые бросили пить или принимать наркотики, но выглядят несчастными, угнетенными, часто озлобленными, потому что у них отняли прежнее содержание их жизни, а другого не появилось. И многие из них ломаются, теряют интерес к семейной жизни, к работе, ко всему. Потому что нет в их жизни самого главного. А пока его нет, пока не чувствует человек любовь Божию к себе, он всегда остается каким-то пустым. Ибо бездну, о которой мы с вами говорим, может опять-таки, по блаженному Августину, заполнить только бездна Божественной любви. И как только человек возвращается на свое место — а его место там, где он с Богом, и всё остальное в его жизни выстраивается должным образом.

— Принимать Божественную любовь, о которой Вы говорите, и любить Бога — одно и то же?

— Нет. Мы же очень эгоистичны в своем падшем состоянии. В жизни мы сплошь и рядом наблюдаем ситуации, когда один человек любит другого безоглядно и совершенно без критики, а другой этим пользуется. И точно так же мы привыкаем пользоваться любовью Божией. Да, мы знаем и узнаем опытно, что Господь милостив, человеколюбив, что Он легко нас прощает, и мы неосознанно начинаем этим пользоваться, эксплуатировать Его любовь. Не отдавая, правда, себе отчета в том, что благодать Божия, отвергнутая нами в грехе, каждый раз возвращается со всё большим и большим трудом; что сердца наши черствеют, и мы меняемся совсем не в лучшую сторону. Человек уподобляется неразумному животному: вот, не захлопнулась же мышеловка, значит, можно дальше сыр таскать. А то, что ты не можешь жить полной жизнью, то, что твоя жизнь — это не жизнь, а какое-то прозябание, это уже не так важно. Главное, что ты жив-здоров. Но полной жизнью человек живет лишь тогда, когда он исполняет евангельские заповеди, которые открывают ему путь любви к Богу.

— Грех ведь есть преграда между нами и Богом, помеха в наших с Ним отношениях, так? Я это очень хорошо чувствую именно тогда, когда ко мне приходит раскаяние в каком-либо грехе. Почему я раскаиваюсь? Потому что боюсь наказания? Нет, такого страха во мне нет. Но я чувствую, что сама себе где-то перекрыла кислород, сделала невозможным получение необходимой мне помощи от Него.

— На самом деле страх если не наказания, то неизбежного наступления последствий человеку тоже необходим. Не зря ведь Адаму было сказано: в день, в который ты вкусишь от него (от древа познания добра и зла. — Ред.), смертью умрешь (Быт. 2, 17). Это не угроза, это констатация, так мы говорим ребенку: если ты сунешь два пальца или мамину шпильку в розетку, тебя ударит током. Совершая грех, мы должны знать, что будут последствия. Бояться этих последствий для нас естественно. Да, это низшая ступень, но хорошо, когда есть хотя бы это. В жизни это редко в чистом виде бывает: чаще в раскаянии присутствует и страх последствий, и то, о чем Вы говорите: ощущение того, что я сам себе полагаю препятствия для нормальной, полноценной, подлинной жизни, сам нарушаю гармонию, которая так мне нужна.

Но, помимо этого, есть ведь еще и то, что мы не можем на самом деле до конца осознать. Для человека, как бы он ни был озлоблен, как бы ни был он злом искажен, всё равно естественно стремиться к благу и творить благо и неестественно творить зло. Силуан Афонский говорил, что у человека, творящего благо, меняется лицо, он становится похож на Ангела. И у человека, который творит зло, лицо меняется, он уподобляется демону. Мы не во всем хорошие люди, но ощущение блага, ощущение того, что для нас естественно, в нас присутствует, и, когда мы делаем что-то вопреки ему, мы чувствуем, что сломали, повредили что-то очень важное: то, что больше нас, что в основе всего лежит. И в минуты раскаяния мы похожи на ребенка, который поломал что-то и не понимает еще, что и каким образом он поломал, понимает только, что оно было целое, хорошее, и вот оно уже никуда не годится. Что делает ребенок? Он бежит к папе или маме в надежде, что они это починят. Правда, есть дети, которые предпочитают сломанное спрятать. Это как раз психология Адама, прячущегося от Бога между деревьями рая (Быт. 3, 8). Но нам, если мы что-то сломали, лучше уподобиться ребенку, бегущему со сломанной вещью к родителям. Раскаиваясь в содеянном, мы как бы говорим Богу: я сам не могу это починить, помоги мне. И Господь, по милости Своей, помогает, восстанавливает разрушенное. Так опыт покаяния способствует возгоранию в сердце человека огонька любви к Богу.

Христос распялся за нас всех — и таких, и сяких, и прочих: Он нас полюбил такими, какие мы есть. У святителя Николая Сербского есть такая мысль: представьте, идут по дорогам Палестины злодеи, разбойники, блудницы, мытари, люди с совершенно сожженной совестью. Идут и вдруг видят Христа. И разом всё бросают и устремляются за Ним. И как! Один на дерево лезет, другая миро покупает на все последние, может быть, деньги и не боится подойти к Нему у всех на глазах, не думает о том, что с нею сейчас могут сделать (см.: Лк. 7, 37–50;19, 1–10). Что с ними такое происходит? А вот что: они видят Христа, и встречают Его, и встречаются их взгляды. И вдруг они в Нем видят то лучшее, что есть в них самих, что вопреки всему в них осталось. И пробуждаются к жизни.

И когда мы в момент нашего покаяния что-то подобное переживаем, то, безусловно, у нас появляется совершенно личное, непосредственное отношение к Богу. Ведь самая страшная беда современного христианства, и вообще, самый страшный порок, который сводит христианство в человеке на нет, — это отсутствие ощущения Того, что Бог — это Личность, отношения к Нему как к Личности. Ведь вера — это не просто вера в то, что есть Бог, что будет Суд и вечная жизнь. Всё это лишь периферия веры. А вера заключается в том, что Бог — это реальность, что Он призвал меня к жизни, и что нет никакой другой причины мне существовать, кроме Его воли и Его любви. Вера предполагает именно личные отношения человека с Богом. Только когда эти личные отношения есть, есть всё остальное. Без этого нет ничего.

— Нам свойственно думать о любимых нами людях — всё время или не всё, чаще или реже, это уж зависит от силы привязанности. Думать, по сути, значит помнить об этом человеке. Но как научиться думать и помнить о Боге?

— Конечно, человек должен размышлять, ведь не зря ему дана эта удивительная способность мышления. Как говорит преподобный Варсонофий Великий, твой мозг, твой ум работает как жернова: ты можешь с утра бросить в них какую-то труху, и они весь день будут эту труху перетирать, а можешь всыпать доброе зерно, и у тебя будет мука и затем хлеб. В жернова своего ума нужно влагать те зерна, которые могут питать нашу душу, наше сердце и взращивать нас. Зерна в данном случае — это те мысли, которые могут в нас любовь к Богу возгреть, укрепить, усилить.

Ведь как мы устроены? Пока мы не вспоминаем о каких-то вещах, их для нас как бы нет. Мы забыли о чем-то, и этого как будто и не случалось в нашей жизни. Вспомнили — и оно для нас ожило. А если не только вспомнили, а задержали на этом свое внимание?.. Пример, который можно здесь привести, — мысль о смерти: а ведь я умру, а я ведь скоро умру, а ведь это неизбежно, а ведь я совершенно не знаю, что будет потом. Минуту назад человек об этом не думал, но вот задумался, и всё для него изменилось.

И так, безусловно, должно быть и с мыслью о Боге и о том, что нас с Ним связывает и соединяет. Для этого каждый должен задуматься: откуда я взялся, почему я есть? Потому что Бог мне эту жизнь дал. Сколько в моей жизни было ситуаций, когда моя жизнь могла прерваться?.. Но Господь меня сохранил. Сколько было ситуаций, когда я заслуживал наказания, но никакой каре не подвергался. И сто раз был помилован, и тысячу раз. А сколько раз в трудные минуты помощь приходила — такая, которой даже чаять не мог. А сколько раз нечто сокровенное происходило в моем сердце — то, чего кроме меня и Него никто не знает… Вспомним апостола Нафанаила (см.: Ин. 1, 45–50): он приходит ко Христу, полный сомнений, скептицизма: …из Назарета может ли быть что доброе?(46). А Господь говорит ему: когда ты был под смоковницею, Я видел тебя (48). Что там было, под этой смоковницей? Неизвестно. Однако понятно, что под смоковницей Нафанаил был один, наедине со своими собственными мыслями, и там произошло нечто, очень важное для него. И, услышав слова Христа, Нафанаил понимает: здесь находится Тот, Кто был с ним вместе под смоковницей, Кто его знал и там, и раньше, и до его рождения — всегда. И тогда Нафанаил говорит: Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев! (Ин.1, 49). Это встреча, это восторг, который невозможно описать. Были ли такие моменты в вашей жизни? Наверное, были. Но это всё необходимо регулярно вспоминать. И как царь Кощей над златом чахнет и перебирает его, перебирает, так и христианин должен это сокровище, это золото регулярно перебирать, рассматривать: вот что у меня есть! Но не чахнуть над ним, конечно, а, наоборот, оживать сердцем, исполняться живого чувства — благодарности Богу. Когда в нас есть это чувство, все искушения, испытания переживаются нами совершенно иначе. А каждое искушение, в котором мы верность Христу сохранили, нас к Нему приближает и укрепляет в нас любовь к Нему.

— Творец проявляется в твари, и, если мы видим, чувствуем Его в сотворенном мире и откликаемся на это, значит, мы любим Его, разве не так? Если вдуматься — почему мы любим природу? Почему так нуждаемся в общении с нею, так устаем без нее? За что мы любим родники, реки и моря, горы, деревья, животных? Кто-то скажет: нам это нравится, потому что красиво. Но что значит «красиво»? Где-то я читала, что невозможность определения красоты есть доказательство бытия Божиего. Бога ведь тоже невозможно определить, объяснить, посмотреть на Него со стороны нельзя — можно только встретиться с Ним лицом к Лицу.

— «Красиво» — это очень ограниченное определение на самом деле. Конечно, есть красота окружающего нас мира, красота и величие. Но, помимо этого, есть вещи, еще более интересные. Смотришь на какую-то зверушку — она, может быть, и не очень красивая (назовем ли мы красивым ежика, например? Вряд ли), но она так привлекательна, так занимает нас, нам так интересно за ней наблюдать: она и смешная, и трогательная. Смотришь, и сердце твое радуется, и ты понимаешь: ведь Господь это существо сотворил таким, какое оно есть… И это действительно человека к Богу приближает.

Но есть и иные пути. И пути святых были разными. Иные из них смотрели на окружающий мир и в нем видели совершенство Божественного замысла, премудрость Божию. Например, великомученица Варвара именно так Бога постигала. Неслучайно ведь во многих церковных песнопениях Господь именуется «Изряднохудожником». Но были и другие святые, которые, наоборот, удалялись от всего этого и жили, например, в Синайской пустыне, а там вообще взгляду нечем утешиться, там только голые скалы, то жара, то холод и практически ничего живого. И там их Бог учил и открывался им. Но это уже следующая ступень. Есть время, когда нам о Боге должен рассказать окружающий мир, и есть время, когда даже этот мир нужно забыть, нужно помнить только о Нем. На первых этапах нашего становления Бог постоянно нас ведет с помощью конкретных, непосредственно переживаемых нами вещей. А дальше уже иначе всё может происходить. О том же говорит наличие двух богословий: катафатического и апофатического. Сначала человек как бы характеризует Бога, сообщая себе о Нем нечто необходимое: что Он всемогущ, что Он есть Любовь; а потом человек просто говорит, что Бог есть и никакими человеческими характеристиками определен быть не может, и никакие опоры, никакие понятия и образы человеку уже не нужны — он к познанию Бога непосредственно восходит. Но это уже иная мера.

— Однако смотришь на иного человека и видишь, что он уже ничего не может любить — ни природу, ни людей, ни Бога — и вряд ли способен принимать любовь Божию к себе.

— У Варсонофия Великого есть такая мысль: чем мягче ты сделаешь свое сердце, тем больше оно сможет принять благодати. А когда человек живет в благодати, когда его сердце принимает благодать, то это есть и ощущение любви Божией, и любовь к Богу, потому что только благодатью Бога возможно любить. Поэтому ожесточение сердца — это именно то, что мешает нам любить и Бога, и ближнего, и просто жить полной, настоящей жизнью. Об ожесточении сердца говорит не только то, что мы на кого-то злимся, злопамятствуем, кому-то хотим отомстить, кого-то ненавидим. Ожесточение сердца — это когда мы сознательно своему сердцу позволяем очерстветь, потому что якобы иначе в этой жизни нельзя, не выживешь. Мир во зле лежит, люди в своем падшем состоянии бывают и грубыми, и жестокими, и коварными. И наша реакция на всё это выражается в том, что мы зачастую всю жизнь в бойцовской стойке какой-то стоим. Это можно наблюдать постоянно — в транспорте, на улице… Один человек задел другого, и этот другой сразу отвечает так, как будто он к этому готовился все предыдущие сутки. У него всё наготове! О чем это говорит? О том, в каком ожесточении находится сердце. Не только по отношению к людям — просто в ожесточении.

— Ожесточение — очень распространенная болезнь, она не только в транспорте наблюдается, ею многие страдают, и, кстати, в Церкви тоже. Более того, боюсь, что никого из нас совершенно здоровым не назовешь. Но как с этим справиться?

— Очень трудно с этим справиться. Очень трудно, страшно решиться жить, не защищаясь, отказаться от этой постоянной самообороны. Да, агрессия является проявлением страха. Но иногда человек может и не быть агрессивным, а может просто бояться. Просто спрятаться, жить в своем домике, как улитка, ничего не видя, не слыша вокруг, ни в чем не участвуя, только спасая себя. Но такая жизнь в раковине тоже ожесточает сердце. Сердце свое, как ни трудно, ни в коем случае нельзя ожесточать. Каждый раз, когда нам хочется обороняться или просто захлопнуть свою дверку и никого, ничто в свой домик не впускать, надо вспоминать о том, что есть Господь, что Он везде, в том числе между мной и этой угрозой, мной и этим человеком. У меня есть Свидетель, Который оправдает меня, если меня кто-то оклевещет, есть Защитник всей моей жизни. И когда ты Ему доверяешься, тогда тебе уже не нужно закрываться, и сердце твое раскрыто и к Богу, и к людям, и уже ничто не мешает Бога любить. Нет преград.

Вот какое свойство тоже нужно человеку, чтоб любить Бога, — беззащитность. Ведь когда ты сам себе защита, Защитник тебе не нужен.

— На самом деле это очень понятно и ощутимо — защищая себя (хотя бы внутренне, мучительно переживая свою обиду и споря с обидчиком), мы каждый раз противопоставляем себя Богу, как бы отказываемся от Него или демонстрируем к Нему недоверие.

— Конечно. При этом мы как бы говорим Богу: Господи, я на Тебя, конечно, надеюсь, но вот здесь — я сам. Этот наш отказ Богу, он совсем незаметно происходит, очень тонко. Почему преподобный Серафим опустил руки и дал напавшим на него разбойникам себя искалечить? Вот по этой причине. Желал ли он быть искалеченным, желал ли, чтобы эти люди взяли грех на свою душу? Конечно же, не желал. Но он желал другого — быть беззащитным ради любви к Богу.

Журнал «Православие и современность» № 35 (51)

Игумен Нектарий (Морозов), eparhia-saratov.ru. Беседовала Марина Бирюкова

Комментарии

И еще добавлю,что настоящая любовь очень часто требует жертв,иногда незначительных,но чаще всего-ощутимых,даже до потери здоровья и самой жизни.Да простят мне мою нескромность,но я уверена ,что люблю Бога и Пресвятую Богородицу,и все Силы Небесные.И не только потому,что во время молитвы это чувство накрывает,дает ощущение невыразимого счастья,не только потому,что Силы Небесные не раз спасали меня и моих близких от беды и от самой смерти,но еще и потому,что сама я приносила Господу в радостную жертву все,что имела-здоровье,житейское счастье, время,деньги,труд.Не секрет,что когда делаешь кому-то доброе,то этот человек становится тебе дорог,в отношении  Бога это тем более спрведливо.Последние 5-6лет стали для меня чередой страшных испытаний,как физических ,так и душевных. И однажды я не выдержала и возопила ко Господу:» Боже, за что Ты так меня ненави- дишь!? Разве я не исполняю заповедей Твоих,разве я не живу для Тебя! За что же мне все это!?». И тут я буквально провалилась в воспоминание; я уже, наверное писала об этом-в 2008 г. или в начале 2009 года во время Иисусовой молитвы мне было видение или сон,в котором я видела Господа,распятого на кресте,Его страдания так потрясли меня,что я просила отдать мне хотя бы часть Его боли. Просто Господь исполнил мою просьбу. Ничего личного.Но при этом Он меня не оставил,помощь идет во всем,даже в бытовых проблемах. И еще, я ни о чем не жалею. Слава Богу за все!

+++

— Святые отцы заметили, что с этой целью Господь не только основал Церковь Свою, но даже прежде век, до создания мира Он уже промышлял о том, что созиждет Церковь Свою на Своей крови, потому что Богу угодно, чтобы спасение людей было через их усилие. Господь хочет, как и всякий отец, чтобы Его дети участвовали в Его жизни, в Его трудах. Конечно, Бог вообще всё может, но в том, что касается спасения — Ему угодно, чтобы оно происходило через людей.

— Чтобы человек не только всё возлагал на Бога…

— Не только это, а чтобы и между людьми была любовь. Вот сейчас во всех храмах России по благословению Святейшего Патриарха мы молимся за вас, дорогие мариупольцы, киевляне, дончане. Богу угодно, чтобы мы молились за вас, которые переживают трудные обстоятельства жизни. Каждый раз я прямо чувствую, что благо творится через эту молитву. Конечно, Бог всё может, но Ему это и радость, и нам — спасение. Потому что когда мы молимся в то время, когда ничем другим мы уже не можем помочь, наша молитва бескорыстна. Молитва об усопших — это бескорыстная молитва, в этом проявляется только наше сострадание и желание спасти человека, поэтому такая бескорыстная молитва угодна Богу, и она нас облагораживает, т. е. мы сами делаемся лучше, а это способствует очищению нашей души.

-Батюшка, а если человек не успел принести церковного покаяния и отошел в мир иной, есть ли надежда ему перейти из места мучений в райские обители?

— А если человек сподобился исповеди? Это что, гарантия, что ли?

— Нет, конечно, никакой гарантии.

— Так вот, наша жизнь, наша душа — в руках Божиих, если мы принимаем юридический термин. Если мы рассматриваем по-христиански, то весь суд состоит уже в нашей жизни, и каждый человек сам выбирает, что ему больше любо, и Господь, в зависимости от того, что ему больше любо, туда и помещает его душу. А что ему любо — Господь сам видит.

— А в чем тогда мучение, если человек помещается в привычную для него среду?

— А мучением это является с точки зрения ангелов Господних, праведников и Господа. С их точки зрения то, что испытывает человек — это мучение. Но очень многие люди, которые находятся в явной зависимости, например, от игр, думают так: «Ну и что такого? Играю и играю, мне хорошо, что мамка с ума сходит? Непонятно». Но с точки зрения мамы он находится в погибели, в страдании, это же зависит от взгляда на вещи.

— Но поиграть там уже не удастся…

— Ну вот, в этом и будет страдание.

— Как понять, насколько моя душа — христианка? Насколько я — христианин? Какие критерии оценки можно принять?

— Хороший критерий — если ударят в правую щеку, подставь другую, с охотой и с радостью, с радостью, что удалось послужить Богу. Если с радостью служишь Спасителю, значит — уже христианин. Если ты со скорбью и с натугой это делаешь, то значит, ты только еще учишься на христианина. Если удалось это сделать, то тогда ты сдал экзамен.

— А если меня не бьют по щеке, и некому мне подставить вторую? Есть ли другие критерии?

— Есть, конечно! «Болен был — и посетили Меня, в темнице был — пришли ко Мне, голоден был — накормили Меня. Всё, что сделали одному из малых сих, то сделали Мне» — вот вам и критерий.

— Скажите, пожалуйста, может ли человек прийти к христианской жизни, если он не читает святых отцов, не читает Евангелие, ему это очень трудно и скучно читать, но он ходит в храм, исповедуется, причащается. Но если посмотреть, всегда ли его действия соответствуют Евангелию, видно, что он не знает и не хочет. А тогда не останется ли это хождение в храм просто обязанностью?

— Не знаю. Дело в том, что было такое время, когда большинство людей на земле не разумели грамоту. И уж до XVIII века 100% людей не имели дома никаких книг. Человек и был бы рад почитать, да ему негде было взять книги. Поэтому само наше богослужение это и есть живая иллюстрация Евангелия, и там можно слышать Евангелие, и слышать толкование, которое священники стараются преподать в проповеди, поэтому вполне возможно просвещение и через наше богослужение.

— «Потерял жену — не ищи жены» — это только о смерти супруги или о разводе тоже? И согрешаю ли я, если все-таки ищу?

— Нет, не согрешаешь. Но апостол Павел говорил вообще о любой потере.

— Нередко люди недоумевают: «Ну, я же еще совсем молод, как мне прожить без жены?!»…

— Обожди, некоторые люди недоумевают: «Я так молод, я не могу без мяса!». — «Да не можешь — ешь, какое мне-то дело?!». — «Ну как же?! Пост!». — «А пост, ну постись». — «Но я не могу!». — «Ну не постись, что пристал?».

— Замкнутый круг…

— Никакого замкнутого круга, просто дурь одна. Зачем приставать к занятым людям?

— Когда мы говорим, что такой-то ученый открыл такой-то закон, то как это будет с богословской точки зрения, ведь Господь сказал: «без Меня не можете ничего творить»?

— Но ведь каждый закон сочинен Богом. Поэтому как можно открыть закон, сочиненный Богом, без Творца? Поэтому Бог во всем участвует, я не вижу тут никакого противоречия.

— Насколько я поняла, соборование — таинство для болящих. В нашем храме, когда проводят соборование, в нем участвуют все. Батюшка на проповеди сам пригласил всех поучаствовать. Для чего здоровому человеку участвовать в соборовании, если душу можно уврачевать покаянием и причастием?

— Батюшка же приглашает, а не заставляет, не хочешь — не ходи. Если бы батюшка сказал: «Под страхом смерти завтра чтобы все приходили на соборование!», вот тогда — да… А так — здоров, да иди себе домой! У меня вот, например, полдюжины всяческих хронических болезней, есть о чем помолиться, и я с большой охотой каждый год соборуюсь. Но если человек здоров, просто даже приятно слышать. Единственная у него проблема — идти на соборование или не идти, Господи помилуй…

— Благодарственный молебен святому можно служить или только Богу? Ведь помощь мы получаем от Бога?

— А нет такого молитвословия: «Благодарственный молебен такому-то святому». Что-то не встречал… Есть молебен святому с просьбой, а благодарность святому — такого нет, что-то я вообще отстал от жизни. Мы по старинке служим благодарственный молебен ко Господу Иисусу Христу.

— Почему в нас во многих храмах такие высокие цены за соборование? 500 рублей и плюс к этому надо и свечки купить?

— Это надо для того, чтобы Вы приходили бы только в наш Благовещенский храм на соборование, а не ходили поближе к дому. Наш храм подальше — зато подешевле, у нас никаких цен нет, приходите Великим постом — пособоруем, милости просим.

— Удивительно, как люди на то, чтобы попортить здоровье, денег не жалеют — и стол накроют богатый, и себя утешат тем или иным, а вот как в храм пойти помолиться, так появляется такая жалость к деньгам…

— Нет, есть еще совсем дешевый способ — рожаешь мальчика, воспитываешь из него батюшку, и он тебя будет соборовать три раза в году бесплатно.

— Как защититься от колдунов? Даже в церковь приходят колдуны, толкают и наводят порчу, как уберечься от них? Просто никаких сил нет …

— Это все зависит от веры. Кто верует в силу Пресвятой Троицы, тому колдуны не страшны. А кто верует в силу колдунов, тот становится их рабом, и тогда они делают пакости. Потому что это как сказано: «кто в кого верует, тот тому и раб». Если человек верует в Бога, он раб Божий, если человек верует в колдунов, он раб колдунов, и они все время над ним издеваются. Единственный способ тут — перестать в них веровать.

— Одна женщина мне говорит: «Я вообще о колдунах и слыхом не слыхивала, но у меня в жизни стало всё рушиться — в семье, со здоровьем, на работе… Мне сказали: «это тебе там сделали».

— Ну, эти всегда одно и то же говорят… Вот, допустим, тебе понадобятся деньги, к тебе приходит любая женщина и начинает на что-то жаловаться, ты даже не слушай, что она говорит, только она замолчит на секунду, чтобы воздух передохнуть, ты и скажи: «Это тебе сделано», первый текст. Она говорит: «Кто?». — «Я знаю кто, сказать не могу, но это тебе сделали, могу с тебя снять, давай деньги». — «А сколько?». — «Ну, для начала тысяч пятьдесят». Когда она принесет, скажу: «Это тебе сделали на смерть. Вот, я снимал с тебя — не снимается, надо еще, давай сотню». И вот так будешь богатым. Они всегда одно и тоже говорят: «это тебе сделано». И народ уже раскошеливается, и отдаст и то, что на похороны, и т. д. И сам болеть начнет… на этом и африканское знахарство основано, и шаманство.

— А как тогда объяснить, почему в жизни всё рушится у человека?

— Никак не объяснить. Потому что рушится не от этого. Начинаешь спрашивать — а в анамнезе 15 абортов, и она еще говорит: «у меня здоровье что-то не очень»… А какое ты хочешь при этом здоровье? Ну, и так далее, если немножко погрузиться в жизнь человека, то там сразу видно, от чего эта жизнь рушится. Чтобы жизнь не рушилась, она должна быть построена на камне, который есть Христос, имеется в виду вера. А там — вообще ни на чем, на осуждении, на сплетнях, на колдунах и т. д. Чем только люди не живут — постоянные осуждения, взаимные порчи, нитки, иголки, кто-то что-то куда-то втыкает… Ну, и как тут? Уже только в Кащенко.

— У меня недавно умерла мама, помолитесь за н.п.Галину, мне очень тяжело. И мой отец, у него всегда был тяжелый характер, а сейчас, чтобы я ни сделала — чайник ставлю или форточку открою, он начинает меня проклинать. Как мне быть?

— Ну и хорошо. В Евангелии написано: «Благословляйте проклинающих вас». Он вас проклял, а вы ему в ответ: «Бог тебя благословит, и даст тебе доброго здоровья! И чтобы ты умер без мучений, а прожил бы 200 лет! И дай Бог, чтобы всем был доволен, и чтобы тебя никогда никто в жизни не обижал». Вот и всё. Он опять проклял, а вы опять то же самое. Надо действовать согласно Писанию.

Для чего нужна жизнь человеку, если всё так плохо?

— Жизнь нужна человеку, чтобы он послужил Богу, вот в этом смысл жизни человека — в том, чтобы послужить Богу. То, что сделал одному из малых сих, то сделал самому Богу, поэтому нужно с утра до вечера чем-то служить Богу.

— Есть ли еще в России мудрые старцы- монахи, к которым можно обратиться за помощью?

— Всегда найдется человек поумнее тебя. Поэтому шибко умных не надо, надо хотя бы чуть поумнее, чем ты сам. Этого достаточно.

-Как вести себя православному христианину на Новый год?

— Православный христианин должен и на Новый год, и на Курбан-байрам вести себя хорошо, по-христиански.

Протоиерей Дмитрий Смирнов, radonezh.ru

+++

Метафоры спасения

Совсем недавно было такое время, когда православные интересовались своей верой больше, чем геополитикой. И тогда мне нередко доводилось слышать споры о спасении.


Не будем торопиться с окончательным ответом.
«Юридисты» говорили: Христос понес наказание, положенное грешному человеку, и тем самым спас его. На это возражали «органисты»: кому же это Христос уплатил штраф, уж не сатане ли? А если Отцу – какая радость Отцу видеть Сына распятым? Нет, возражали «органисты», Христос спас человека тем, что принял на Себя его грешную природу и так исцелил ее. Но позвольте, – отвечали теперь уже «юридисты», – тогда что же, и распятие ничего не значило? Спасение произошло как бы помимо Голгофы?

О сверхъестественном принято говорить с помощью метафор. А метафоры всегда культурно обусловлены и основаны на некоторых константах, которые могут нами пониматься неверно или неполно. Перед нами здесь «битва метафор», причем одна сторона основывается на представлениях о суде. Человек согрешил и подлежит суду, но Христос принимает на себя положенное ему наказание. Это всего лишь метафора, она не исчерпывает всего таинства спасения. А какая метафора лежит в основе «органической» теории? Вряд ли это понимают ясно даже ее сторонники.

Возьмем только одну цитату из Послания к Римлянам, 3:23-24. Там Павел излагает свое понимание спасения:

πάντες γὰρ ἥμαρτον καὶ ὑστεροῦνται τῆς δόξης τοῦ θεοῦ δικαιούμενοι δωρεὰν τῇ αὐτοῦ χάριτι διὰ τῆς ἀπολυτρώσεως τῆς ἐν Χριστῷ Ἰησοῦ. Синодальный перевод: «потому что все согрешили и лишены славы Божией, получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе».

Если честно, для современного читателя это длинное выражение выглядит не слишком-то осмысленным: что значит «искупление», что – «благодать»? В то же время для античного читателя эти метафоры прочитывались вполне ясно: человек оказался рабом греха и смерти, но Христос уплатил соответствующую цену и отпустил человека на свободу. Получив такой дар от Христа, он становится вольноотпущенником и Его клиентом.

И это уже совсем другая метафора – патроната. Это понятие знакомо нам намного меньше, чем суд, о нем надо сказать особо.

Древнее общество было жестко структурировано, в нем не было индивидуальностей, а только социальные структуры. Личная зависимость может быть разной: богатый и знатный человек владеет рабами, они – его собственность. Еще ему подчинены его домочадцы, над которыми он обладает почти абсолютной властью (patria potestas, «отцовская власть» в римском праве). Но это еще далеко не всё: он является патроном по отношению к многочисленным клиентам, т.е. лично свободным людям, которые зависимы от него экономически и социально. В том числе это его вольноотпущенники.

Отношения патроната могут быть временными: гость из другого города становится клиентом своего хозяина, пока живет в его доме, и в свою очередь оказывает ему такое же гостеприимство в своем доме, делясь с ним собственным социальным капиталом.

Ресурсы в таком обществе понимаются как ограниченные (пресловутая «игра с нулевой суммой»), при этом они сосредоточены в руках узкой группы лиц, которые их распределяют, вне зависимости от того, кто их производит.

Примерно то же самое относится к нематериальным благам: безопасность, защита, возможность вести дела и т.д. Человек древности не мог просто так «заняться бизнесом» или стать «свободным художником» – он должен был занять определенное место в структуре общества, и степень почета, которой он на этом месте обладал, открывала ему доступ к определенному количеству и определенным видам других ресурсов, материальных и нематериальных.

Распределение ресурсов идет сверху вниз: от патрона к клиентам. Не все патроны располагают всеми ресурсами, и если тебе нужны ресурсы чужого патрона, ты можешь получить к ним доступ через своего собственного: он договорится с чужим. Но напрямую к нему обращаться не стоит.

Плата за ресурсы – личная верность патрону, включая исполнение его поручений и даже невысказанных пожеланий. Неблагодарность патрону – страшный грех, а благодарность выражается не просто в словах и чувствах, но прежде всего в действиях.

Своего патрона имеют не только отдельные люди, но и большие сообщества (город, войско и т.д.). Публичная благотворительность понимается в терминах патроната: император строит в городе общественные здания, полководец раздает ветеранам земельные участки и т.д.

Отношения божеств и людей в римском обществе понимались примерно в том же ключе: божества являются патронами отдельных людей и целых сообществ и оказывают им благодеяния, за что требуют от них деятельной верности.

Раннехристианская община была пронизана отношениями патронов и клиентов уже потому, что состояла из людей, активно вовлеченных в подобные отношения. Именно так она описывала и свое богословие: ее общий патрон – Господь Иисус Христос, в свою очередь подчиненный Отцу. Он оказывает благодеяния и делится всеми необходимыми ресурсами, ожидая благодарности и верности в ответ.

Реликты подобных общественных отношений могут оставаться в нашей практике вне зависимости от того, осознаем ли мы это. Между прочим, наша литургия сегодня довольно сильно отличается от Евхаристии на Тайной Вечере – она произошла после праздничного ужина, и первое время Евхаристия совершалась по вечерам. Есть разные объяснения, почему она со временем была перенесена на утро, в том числе и такое: внешние формы литургии последовали модели римского обычая «утреннего приветствия патрона». Клиенты с самого утра собираются в доме своего патрона, чтобы приветствовать его и выслушать его поручения и наставления – а он, в свою очередь, делится с ними некоторым угощением.

Современное западное (и отчасти российское) общество ценит независимость и избегает откровенного указания на патронат. Оно предпочитает безличные юридические процедуры, а отношения патроната воспринимаются как нечто недолжное: кумовство, коррупция и проч. Поэтому основанные на патронате метафоры понимаются обычно плохо. В частности, на место метафоры патроната современный читатель охотно подставляет другие метафоры, прежде всего суда.

В основе спора «юридистов» и «органистов» – разное понимание ключевого новозаветного слова δικαίωσις. Одни утверждают, что его следует переводить как «оправдание», и это понимание основано на метафоре суда. Человек виновен, но его провозглашают невиновным благодаря тому, что Христос понес положенное ему наказание.

Другая школа переводит его как «наделение праведностью», основываясь на метафоре патроната: человек сам по себе праведности лишен, но Бог как патрон наделяет его этим свойством, благодаря тому, что Христос его искупил на свободу и сделал своим клиентом.

Ту самую цитату из Послания к Римлянам я предлагаю переводить так: «все они согрешили и лишились славы Божьей, но их искупил Христос Иисус – и так наделил их праведностью. Такой дар получили они по Его благодати». Впрочем, и это лишь одно из возможных пониманий, оригинал неизмеримо глубже и сложнее любого из возможных переводов.

С другими опытами моих переводов новозаветных посланий можно ознакомиться

Опыт современного перевода новозаветных Посланий

Зачем нужен этот перевод?

И в самом деле, зачем? Разве не хватает уже существующих? На русском языке Новый Завет существует уже без малого два столетия, полная Библия – без малого полтора, а в последние пару десятилетий вышло несколько новых переводов и продолжают появляться новые. Еще один – к чему? читать предисловие …

Андрей Десницкий, pravmir.ru

+++

Что произошло на Кресте и вслед за распятием? Христос неоднократно говорил, что именно ради этого момента Он пришел в мир. Последний враг, древний враг, с которым сражается Христос, — это смерть. Бог есть жизнь. Все, что существует, все, что живет, по убеждениям христиан и по опыту любой развитой религиозной философской мысли существует и живет в силу своей причастности к Богу, взаимосвязи с Ним. Но когда человек совершает грех, он разрушает эту связь. И тогда божественная жизнь перестает струиться в нем, перестает омывать его сердце; он начинает “задыхаться”. Человека, каким видит его Библия, можно сравнить с водолазом, который работает на дне моря. Вдруг, в результате неосторожного движения, шланг, по которому сверху поступает воздух, оказался пережатым. Водолаз начинает задыхаться, начинает умирать. Спасти его можно только одним: восстановить возможность воздухообмена с поверхностью. Этот процесс и есть суть христианства.

Неосторожным движением, нарушившим связь между человеком и Богом, был первородный грех и все последующие грехи людей. Люди воздвигли преграду между собою и Богом, — преграду не в пространстве, а в своем сердце, оказались отрезанными от Бога. Эту преграду необходимо было убрать. Чтобы люди могли быть спасены, могли обрести бессмертие, следовало восстановить связь с Тем, Кто только Один бессмертен. По слову апостола Павла, один только Бог имеет бессмертие (см. 1 Тим 6:16). Люди отпали от Бога, от жизни. Их нужно было “спасти”, помочь им вновь найти жизнь, причем жизнь вечную. Это значит, что им нужно было обрести именно Бога, а не какого-либо посредника, — не пророка, не миссионера, не учителя и не ангела.

Могут ли люди сами построить такую лестницу своих заслуг, своих добродетелей, по которой они, как по ступеням Вавилонской башни, поднялись бы до неба? Библия ясно говорит — нет. И тогда, поскольку земля сама не может вознестись до Неба, Небо склоняется к земле. Тогда Бог становится человеком. “Слово стало плотью”. Бог пришел к людям. Он пришел не для того, чтобы узнать, как мы здесь живем, не для того, чтобы дать нам несколько советов о том, как себя вести. Он пришел для того, чтобы человеческая жизнь могла вливаться в жизнь Божественную, могла с ней сообщаться. И вот Христос вбирает в себя все, что есть в человеческой жизни, кроме греха. Он берет человеческое тело, человеческую душу, человеческую волю, человеческие взаимоотношения, чтобы, отогрев Собою человека, изменить его.

Но есть еще одно свойство, неотделимое от понятия “человек”. За эпохи, прошедшие со времени изгнания из рая, человек обрел еще одно умение — он научился умирать. И этот опыт смерти Бог тоже решил взять в Себя.

Тайну страданий Христа на Голгофе люди пытались объяснить по-разному.

Одна из самых простых схем говорит, что Христос принес Себя в жертву вместо нас. Сын решил умилостивить Небесного Отца, чтобы тот, ввиду безмерной жертвы, принесенной Сыном, простил всех людей. Так считали западные средневековые богословы, нередко так говорят сегодня популярные протестантские проповедники, такие соображения можно встретить даже у апостола Павла. Эта схема исходит из представлений средневекового человека. Дело в том, что в архаичном и в средневековом обществе тяжесть проступка зависела от того, против кого проступок направлен. Например, если убивают крестьянина, за это положено одно наказание. Но если убивают слугу князя, убийцу ждет совершенно иное, большее наказание. Именно так средневековые богословы нередко пытались объяснить смысл библейских событий. Сам по себе проступок Адама, может быть, и невелик — подумаешь, яблоко взял, — но дело в том, что это был поступок, направленный против величайшего Властителя, против Бога.

Маленькая, сама по себе ничтожная величина, помноженная на бесконечность, против которой она была направлена, сама стала бесконечной. И, соответственно, для того, чтобы оплатить этот бесконечный долг, необходима была бесконечно огромная жертва. Эту жертву человек не мог принести сам за себя, и поэтому за него ее выплачивает Сам Бог.

Такое объяснение действительно полностью соответствовало средневековому мышлению. Но сегодня мы не можем признать эту схему достаточно вразумительной. В конце концов, возникает вопрос: а справедливо ли, что вместо действительного преступника страдает безвинный? Справедливо ли будет, если некий человек поругался со своим соседом, а затем, когда на него нашел приступ человеколюбия, он вдруг решает: ладно, я на своего соседа гневаться не буду, но чтобы все было по закону, я пойду зарежу своего сына, и после этого будем считать, что мы помирились?

Вопросы к такого рода популярному богословию возникали еще у Отцов Православной Церкви; например, у свт. Григория Богослова: “Остается исследовать вопрос и догмат, оставляемый без внимания многими, но для меня весьма требующий исследования. Кому и для чего пролита сия излиянная за нас кровь — кровь великая и преславная Бога и Архиерея и Жерт­вы? Мы были во власти лукавого, проданные под грех и сластолюбием купившие себе повреждение. А если цена искупления дается не иному кому, как содержащему во власти, спрашиваю: кому и по какой причине принесена такая цена? Если лукавому, то как сие оскорбительно! Разбойник получает цену искупления, получает не только от Бога, но самого Бога, за свое мучительство берет такую безмерную плату, что за нее справедливо было пощадить и нас! А если Отцу, то, во-первых, по какой причине кровь Единородного приятна Отцу, Который не принял и Исаака, приносимого отцом, но заменил жертвоприношение, вместо словесной1 жертвы дав овна? Или из сего видно, что приемлет Отец, не потому что требовал или имел нужду, но по домостроительству и по тому, что человеку нужно было освятиться человечеством Бога, чтобы Он Сам избавил нас, преодолев мучителя силою, и возвел нас к Себе чрез Сына посредствующего и все устрояющего в честь Отца, Которому оказывается Он во всем покорствующим? Таковы дела Христовы, а большее да почтено будет молчанием”2.

А друг свт. Григория Богослова, свт. Василий Великий подчеркивает — Бог, прежде чем послать Сына Своего на землю, отпустил грехи всем нам3. Значит, не смерть Сына “умилостив­ляет” Бога Отца и понуждает Его сменить гнев на прощение. Если бы люди удерживались от Бога лишь Его гневом за грехопадение Адама, то не произошло бы чуда Воплощения: “Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную” (Ин 3:16). Если бы все дело было только в прегрешении Адама и в гневе Бога, то достаточно было бы просто гласа с Небес, призывающего к покаянию и обещающего прощение. Достаточно было бы Иоанна Предтечи.

Были и другие попытки объяснить тайну Голгофы. Одна из этих схем, в некотором смысле более глубокая и довольно дерзкая, говорит об обманувшемся обманщике. Христос уподобляется охотнику4. Когда охотник желает поймать какого-нибудь зверя или рыбу, он рассыпает приманку или маскирует крючок наживкой. Рыба хватает то, что видит — и натыкается на то, с чем встретиться никак не желала.

По мысли некоторых восточных богословов, Бог приходит на землю для того, чтобы разрушить царство сатаны. Что такое царство смерти? Смерть — это пустота, небытие. Поэтому смерть нельзя просто прогнать. Смерть можно только заполнить изнутри. Разрушение жизни нельзя преодолеть ничем иным, кроме как созиданием. Для того, чтобы войти в эту пустоту и изнутри заполнить ее, Бог принимает человеческий облик. Сатана не узнал тайну Христа — тайну Сына Божьего, ставшего человеком. Он считал Его просто праведником, святым, пророком, и полагал, что, как любой сын Адама, Христос подвластен смерти. И вот, в ту минуту, когда силы смерти возликовали, что им удалось победить Христа, предвкушая встречу с очередной человеческой душой в аду, они встретились с силой Самого Бога. И эта божественная молния, низойдя в ад, начинает разворачиваться там и разносит весь адский склеп. Таков один из образов, довольно популярных в древней христианской литературе5.

Этот образ имеет даже более резкое, но зато и более внятное очертание. Христос сравнивается с… рвотным средством. Тело Христа стало отравой для смерти, проглотившей ее, — и ад “изблевал всех”6. Прежде Адам отравился Божией плотью, ныне — пленивший Адама.

Есть и третий образ, объясняющий события Голгофы. Землю, где живут люди, можно уподобить оккупированной планете7. Так получилось, что в мире небесном в некие времена, о которых мы ничего не знаем, произошло событие Богоотступничества… Мы не настаиваем, подобно теософам, что доподлинно знаем его мотивы, равно как способ его осуществления. Нас тогда не существовало. Рассуждения же теософов об ангельском падении (которое в их эзотерике на самом деле оказывается “спасением”) почему-то совсем не кажутся научными.

Но последствия первичной катастрофы мы ощущаем и знаем. Мы знаем, что в ангельском мире произошло разделение. Часть небесных духовных сил отказалась служить Творцу. С человеческой точки зрения это можно понять. Любое существо, осознающее себя как личность, рано или поздно оказывается перед дилеммой: любить Бога больше, чем себя, или себя — больше, чем Бога. Некогда и ангельский мир встал перед этим выбором. Большинство ангелов, как полагает и библейский, и церковный опыт, устояло в чистоте и в Боге, но некоторая часть откололась. Среди них был ангел, который был создан наиболее прекрасным, наиболее мудрым, наиболее сильным. Ему было дано имя — Светоносец (лат. Lucifer, ср. слав. Денница). Он был не просто одним из певцов славы Божией. Богом ему было вверено управление всей Вселенной.

По христианским воззрениям, у каждого человека есть свой ангел-хранитель, у каждого народа — свой покровитель. Люцифер был ангелом-хранителем всей земли, всего человеческого мира. Люцифер был “князем земли”, князем мира сего. Библия с первых же страниц указывает, что самые страшные события космической летописи происходят из-за человека. С точки зрения астрономии или геологии человек — не более, чем плесень на поверхности незначительного небесного тела, расположенного на окраине Галактики. С точки зрения богословия человек настолько важен, что именно из-за него вспыхнула война между Богом и Люцифером. Последний считал, что во вверенном ему хозяйстве люди должны служить тому, кто этим хозяйством управляет, то есть ему, Люциферу.

Через грехопадение человек, к сожалению, впустил в свой мир зло, и мир оказался отъединен от Бога. Бог мог обращаться к людям, мог напоминать им о Своем существовании. Всю трагедию до-христианского мира можно выразить простой фразой: “был Бог — и были люди”, и они были порознь, и между ними была некая тонкая, невидимая, но очень прочная стена, не позволявшая человеческому сердцу по-настоящему соединиться с Богом, не позволявшая Богу навсегда остаться с людьми. И вот Христос приходит в зраке (в образе) раба, как сын плотника. Бог приходит к людям, чтобы в некотором смысле “изнутри” поднять восстание против узурпатора.

Христос желает прорвать блокаду, разрушить стену. Для этого Он приходит сюда неузнанным, и для этого умирает на кресте, “освящая воздушное естество”. В результате Его служение определено св. Афанасием Великим так: “Он разбил стену разделения”8. И тем самым совершил “всемирное спасение” — pЈgkosmoj swthr…a, как оно именуется у преп. Андрея Критского9.

Четвертый же и наиболее глубокий способ толкования тайны Голгофы уподобляет Христа врачу. Святитель Василий Великий так и говорит: Христос приходит для того, чтобы, подобно опытному врачу, связать воедино распавшуюся человеческую природу10. По слову же преп. Макария Великого, Христос приходит, чтобы “исцелить человечность”11. В грехопадении мы раскололись на противостоящие “индивидуальности” — и Спаситель приходит, чтобы воссоединить людей между собой: “Он сделался плотью нашей всеобщности”, — пояснял св. Иларий Пиктавийский12.

У греха есть не только моральные приложения, но и свои онтологические последствия. И эти последствия столь глубоко въелись в жизнь человека, что не могли быть стерты извне. “Если бы за прегрешением не последовало и тление — то было бы достаточно прощения и покаяния. Но смерть привилась к телу. В прощении сказалось бы могущество повелевшего, но человек стал бы только тем, чем был Адам, и благодать ему была бы снова подана только извне”, — так излагает о. Георгий Флоровский сотериологию свт. Афанасия Великого13.

Бог же желает только одного — дать нам Себя; в Своей любви Он дарует Себя нам. Бог, ставший человеком, дает нашему естеству ту Богонаполненность, которую утратил Адам. Для того, чтобы исцелить именно нас, Он должен был стать человеком; только так Божество Творца могло влиться в тварный мир. Но чтобы привести нас к Вечной Жизни, Спаситель должен был в Себе иметь всю полноту именно Божественной жизни. Если бы одно из этих условий не было выполнено — Христос становился бы таким посредником, который не соединяет, но разделяет. Если Христос лишь Бог, но не Человек — значит, Бог так и не смог приблизиться к нам, не стал ближе к людям. Если Христос не Бог — значит, лучший из мира людей не возмог взойти на Небо, и Небо не становится ближе. Если же Христос и не Бог, и не Человек, а некий промежуточный дух, то Творец оказался заслонен от нас небожественным Христом. Посредник может соединять, а может изолировать.

Христос, который и не Бог, и не Человек (“Христос” теософии и гностиков) оказывается прочным слоем изоляции, который разделяет Бога и человека. Особенно хорошо это видно в самой продуманной гностической системе — у Василида. По его мнению, вечным может быть только статичное бытие. Чтобы войти в состояние вожделенной статики, каждая реальность должна найти свое место в мироздании, чтобы не стремиться к тому, что выше ее, и не служить тому, что ниже ее. Бытие тварного духа может быть счастливо, только если оно не простирается за свои пределы. Соответственно, Христос — это чрезвычайно сложный космический комплекс, который после воскресения разнес все свои составные части по нужным этажам космической иерархии (исключая, конечно, Единого Бога, к Которому, согласно Василиду, Христос и не имел никакого отношения). Таким образом Христос, указавший людям их истинное место в мироздании, оказывается гасителем недолжной тяги человека к Высшему Богу. Впрочем, по Василиду, Христос поставил на место не только людей, но и “Архонта Огдоады” — того духа, которым гностики заменяют библейского Творца материального мира. Чтобы смирить сего “Архонта”, Христос, понимаемый Василидом как его сын, открыл ему тайну о том, что тот все же отнюдь не Единое и Изначальное Божество.

На деле же Христос, напротив, предлагает Своим ученикам “алкать и жаждать” того, что явно выше их самих. “Бог есть Бог того, кто желает приобрести большее, если при этом принуждает себя ко всему”, — говорит старец “Древнего Патерика”14. В человека вложена тяга к росту, и свт. Феофан Затворник полагает, что именно она лежит в основе человеческих страстей. “Отчего животные потребности у животных все в своей мере, а у человека, когда он предается чувственности, чувственные потребности предела и меры не знают? — вопрошает святитель. — Эту безмерность сообщает им дух, попавшийся в плен к ним; а дух своей безмерностию чает затушить свою жажду бесконечного, по образу коего создан и в коем единое благо его”15.

Итак, эту жажду превосхождения собственного чина бытия надо не затушить, но направить к истинному Благу, и направить должным путем — через смиренное и благодарное принятие благодати. Чтобы человек мог законно выйти за пределы своего естества, Бог должен выйти ему навстречу из Своей собственной трансцендентности. Для этого “Он выходит из Своей природной Сокрытости”16. Да, Бог — это покой, это Абсолют, это Плерома, находящаяся по ту сторону всякого движения, и “нет в Нем ни тени перемены”. Но вот Дионисий Ареопагит вдруг говорит: “благочестиво думать, что Он движется. Ведь Он всяческое ведет в сущность. Дозволительно славить и движение Бога”17.

Но просто движение Бога в сторону человека еще не означает, что человек может быть спасен таким — все-таки внешним по отношению к нему — действием. Человек должен принять участие в примирении с Творцом. Бог не может спасти человека без согласия человека. Бог желает привлечь человека к Себе, желает дать ему возможность участвовать в бытии за пределами его самого. Однако в каждом человеке есть частица, не желающая выходить за свои собственные пределы. Она не хочет умирать в любви, она предпочитает на все смотреть с точки зрения своей собственной маленькой пользы. С этой частицы и начинается умирание человеческой души. Мог ли Бог просто удалить неким ангельским скальпелем эту раковую опухоль, гнездящуюся в человеческой душе? Нет, не мог, потому что Бог создал людей свободными, по Своему образу и подобию, и потому не стал бы уродовать собственный образ, который Он вложил в человека.

Бог действует только изнутри, только через человека. Человек же должен вполне, всецело желать соединения с Богом. Но более всего оказалась повреждена вследствие греха именно наша воля. Спасти человека — значит обновить его волю, дать ей возможность непреткновенно стремится ко Благу. Но дать ей исцеление невозможно, если сама воля не устремлена к Нему. Это и есть очевидный парадокс христианской сотериологии: чтобы приносимый от Бога Дар оказался действенным, он должен уже действовать в человеке…

Но ведь даже Адам, который жил в мире до катастрофы и обладал еще неискаженной человеческой природой, оказался не в состоянии достичь подлинного соединения с Творцом. Чего же ожидать от его потомков? Задача спасения кажется неразрешимой…

Но Логос находит выход: в единой, безгрешной и Божественной Личности должны быть соединены две природы, свободно, по своей воле стремящиеся друг ко другу — и тогда в этом Посреднике и произойдет истинное исцеление. Сын Предвечного Отца две тысячи лет назад стал сыном Марии для того, чтобы здесь, в человеческом мире, появилась хотя бы одна душа, способная сказать Богу: “Да, возьми меня, я ничего своего не хочу иметь, воля не моя, но Твоя да будет”.

Здесь надо пояснить, что православная мысль различает две воли в человеке. Есть воля природная — это то, к чему стремится человеческая природа сама по себе. Телу свойственно стремиться к исполнению его природных потребностей; у души — свой хлеб. В начале человек создан Богом для того, чтобы весь человек стремился к обретению Создателя. И это означает, что все естественные желания человека ориентированы ко благу и ищут именно его. Но есть в человеке еще личностное произволение. Личная воля человека решает, какой из импульсов его природы (несмотря на то, что все они сами по себе добры, в них есть своя иерархия) будет реализован в действии именно сейчас и именно таким-то образом. То, что естество требует через определенные промежутки времени еды — это естественно и безгрешно. Но моя личностная воля должна решить, как я буду исполнять волю желудка: потерплю ли еще немного, украду ли нужный мне кусок, пойду зарабатывать деньги или буду просить милостыню.

Моя душа стремится к духовному знанию, но от моей личностной воли зависит — к какому источнику она припадет для удовлетворения своей жажды. Будет ли она пить из грязной лужи магии и шамбализма или же обратится к чистой воде Евангелия? И грех, оказывается, может родиться даже тогда, когда и природная воля и личное произволение стремятся к добру. Например, если человек желает пойти помолиться — он желает блага. Но он может этого желать и недолжным образом. Вспомним слова Христа о том, что бывает нужно отойти от церковного порога для того, чтобы примириться с ближним.

Так произошел и первородный грех. Ева желала добра — но избрала неверный путь к его достижению. Собственно, произволение человека может исполнять по отношению к природной воле (которая всегда ориентирована к добру) роль топора, подложенного жюльверновским Негоро под компас. Оно может отклонить природную ориентацию на добро, указать добро там, где его нет. Если личная воля (которую преп. Максим Исповедник называет “гномической”) видит добро там, где его нет или же боится в данный момент того, в чем нет опасности для души, то она создает свою вселенную, свой мир. Каждый предмет в нем имеет не вполне тот смысл, который вложен в него истинным Творцом. Это мир измышленных смыслов. Этот придуманный смысл реальности преп. Максим называет lТgoj fantastikТj. Эта работа сознания человека по придумыванию иного, небожьего “добра” приводит к ложным действиям, истекающим из природной воли. Вспомним, как Ева “примыслила” вожделенность древа познания для своего желудка.

Соответственно, по мысли преп. Максима, весь подвиг монаха заключается в различении вещей и помыслов, точнее — в умении различать свое, личностное отношение к тому или иному предмету или человеку от того, чем он является сам по себе. Там, где этого умения не хватает, там рождается “страсть”. “Страсть есть противоестественное движение души по направлению либо к неразумной любви, либо к неразборчивой ненависти”18.

Так вот, если произволение исказило смысловую картину мира и направило природную энергию на достижение добра там, где его нет (или где оно есть не во всей своей полноте, или его нет именно сейчас, в этой ситуации) — человек совершает грех. Если однажды личностное произволение исказило действие человеческой природы, дальнейшее прекрасно описывается пословицей: “Посеешь поступок — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу”.

Природная воля привыкает к тому, что ее стремления реализуются именно таким путем и именно при таких обстоятельствах. И природная энергия как бы застывает, закрепляется в той конфигурации, которую ей изначально придало личностное произволение. Так от человеческого греха начинает уродоваться человеческая природа. Изуродованная природа уже начинает влиять и на личностное произволение. И хотел бы вдруг человек в минуту покаянного просветления избавиться от греха, но уже не может. Ссохшаяся в привычном грехе природа резко ограничивает свободу личностной воли. Воля, становящаяся все более бессильной перед лицом порожденного ею греха, все более пленяется “страстью”.

В свою очередь эта природа, ставшая, говоря святоотеческим языком, “удобопоползновенной ко греху”, передается одним ее носителем другому — от родителей к детям. Так как же вырваться из этой спирали несвободы?

Чтобы “исцелить человечность”, Бог-Сын в Свою личностную, гномическую волю берет нашу изуродованную грехом природу. Он вбирает в Свою личность, соотносит со Своей ипостасью человеческую природу. Любое действие человеческой природы Христа не может реализоваться без согласия Его Божественной Личности. Но Ипостась Логоса не может создавать мир “фантастических логосов”. И, значит, через абсолютную непогрешимость, неподверженность ко греху Своей ипостасной воли Логос выпрямляет искореженность человеческой природы.

Приняв человеческую природу в Божественную Ипостась, Бог освободил ее от рабства “страстям”. Человеческая природа получила возможность действовать так, как свойственно ей самой, без тех обманов, которые развешивает перед ней гномическая воля падшего человека.

Так была сохранена свобода человеческого действия и при этом достигнута открытость человека для действия в нем Бога. Это освобождение произошло за счет того, что во Христе не было человеческой гномической воли. Она была заменена личностной гномической волей Второй Ипостаси Троицы. В глубинах человеческого бытия было совершено исцеление. Но каждый из нас оказался носителем того, что не было воспринято Христом — носителем человеческой гномической воли. По ясной мысли, высказанной свт. Григорием Богословом, “что не воспринято (Христом), то не уврачевано, но что соединилось с Богом, то спасается”19.

Христос не может подменить Собою личный выбор каждого из нас. Поэтому от личностной воли каждого человека зависит, сможет ли он сделать своим достоянием ту общечеловеческую победу, которую одержал Спаситель. Его победа не “вменяется” нам, как учит западная схоластика; ее плоды должны быть жизненно, личностно усвоены нами.

Если же мы готовы открыть свою волю для приятия дара Христова — Бог дает нам нашу же исцеленную, преображенную в Божественной благодати человеческую природу в тех таинствах, которыми человек присоединяется к Церкви как к Телу Христа. Эта новая природа вместе с божественной Благодатью начинает действовать в нас и освобождает уже личностное произволение от рабства “естеству падшего Адама”. Человек выпрямляется, открывает свою волю для Бога и оказывается способен принять в себя токи бессмертия.

Так Христос Своей Собственной неизменностью в добре исцеляет людей. Таинство нашего спасения состоит в том, что Бог вбирает в Себя человеческую природу (преображая ее, но не уничтожая, не растворяя в Себе), и затем дает нам ее преображенною так, что мы можем быть не только “новыми людьми”, но и “причастниками Божеского естества” (2 Пет 1:4). По краткой формуле свт. Афанасия Великого, “Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом”. Таково осмысление православным богословием мистерии Боговоплощения.

Но есть еще и мистерия Голгофы. Христос должен не просто иметь в Себе человеческую природу с присущей ей человеческой волей. Для того, чтобы исцелить человеческую волю, Спаситель должен иметь эту волю действующей в Себе Самом. И весь дальнейший путь Христа — это путь со-действования, согласования действий человеческой воли и воли Божественной.

Христос принял человеческое естество через рождение от Марии. Дальше началось таинство обожения человеческой природы Христа. Он с самого рождения Своего Бог. Он располагает, с одной стороны, божественным сознанием, божественным “Я”, а с другой стороны — человеческой душой, которая развивается, как у каждого ребенка, юноши, молодого человека.

Но есть последняя грань дарения, отдачи. Это отдача не части себя, но всего, отдача жизни. В такой, всецелой отдаче, в жертве не остается уже никакого пространства, которое было бы только “своим”, которое было бы загорожено от Того, к Кому идет человек своей любовью. Человек должен сам, изнутри своей собственной природы снять все преграды, которые отделяют его от Бога, то есть научиться любви, а любовь — это очень опасный подвиг. В любви человек теряет самого себя. В некотором смысле всякая серьезная любовь близка к самоубийству. Человек перестает жить для себя, он начинает жить для того человека, которого он любит, иначе это не любовь. Человек выходит за свои собственные пределы.

Для полного преображения природной воли человека Иисуса Христа Божеством Логоса нужна была эта последняя отдача. Нужна она была и для того, чтобы Богочеловеком был принят в Себя и тем самым исцелен, освящен не только человеческий опыт жизни, но и человеческий опыт смерти. “На час сей Я и пришел в мир”.

Но Он пришел в мир с жизнью, Он — по-настоящему живой. А в каждое живое существо Бог вложил боязнь перед смертью. Смерть — это то, что не есть Бог. Бог есть жизнь. Каждой человеческой душе, каждой живой душе вообще свойственно бояться того, что очевиднейшим образом не есть Бог. Смерть — очевиднейшим образом не есть Бог. И вот человеческая душа Христа боится смерти — не трусит, а противится ей. Поэтому в Гефсиманском саду человеческая воля и душа Христа обращается к Отцу со словами: “Душа моя скорбит смертельно <…> если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты” (Мф 26:38–39).

А ведь та смерть, что предстояла Христу, была не обычной человеческой кончиной. Я не имею в виду мучительность крестной казни, которую Цицерон назвал самой страшной из пыток, придуманных человечеством. Дело в том, что каждый человек в течение своей жизни постепенно привыкает к смерти. Ее ростки он носит в себе изначала, и растит их едва ли не всю свою сознательную жизнь. Там, где есть грех, там есть тень смерти. Человек еще при жизни свыкается со смертью. Но во Христе не было привычки грешить, а значит и привычки умирать. Ему предстояло войти в радикально чужой опыт.

И потому с небывалой ранее в людях силой подымается в душе Христа протест против смерти, к границе которой Он подошел (именно так: обычно смерть подходит к людям, Христос же Сам подошел к ней). Тот, Кто в Себе несет жизнь “с избытком” (Ин 10:10), знает, что Ему предстоит пережить не просто физическую смерть — Ему предстоит войти во владения сатаны, в ад. Он знает, что разрушит империю врага, знает, что воскреснет. Знает — умом. А сердце протестует против той конкретной черной реальности, к границе которой подошла душа. И потому — кровавый пот стекает с Его лица.

Это безгрешный, природный страх. И он преодолевается не потоком благодати, льющейся в душу Иисуса от Его Божественной природы. Он преодолевается изнутри; человеческий страх побеждается человеческой решимостью. Страх человеческой души побеждается решимостью человеческого ума.

Итожа понимание спасения преп. Максимом Исповедником, С. Л. Епифанович пишет: “Все дело нашего спасения Логос произвел не творческой энергией Своей, которою Он все охватывал и объединял еще до воплощения, а Своей человеческой волей, которою Он произвел нравственное объединение через естественное устремление к Богу произволения и объединение его с волей Божией, словом, через все то, что было в воле и первого человека, но что не было им осуществлено”20.

И лишь затем, когда “человек Христос Иисус” (1 Тим 2:5) прорвался сквозь страх смерти и принял волю Отца, Ему было дано благодатное утешение и укрепление. Благодать не играла здесь роль анестетика. С болью Христос должен был остаться один на один. В этот момент переступается последняя грань, которая могла отъединить человека от Бога — опыт смерти.

В результате когда смерть подступает к жизни Христа, пробует ее раздробить и уничтожить, она не находит в ней для себя никакого материала. По определению святого Иринея Лионского, с которым согласится не только христианин III в., когда жил св. Ириней, но и любой другой, смерть — это раскол. Это прежде всего раскол души и тела, а также вторая смерть, которая по христианской терминологии есть раскол души и Бога. Вечная смерть. Так вот, когда этот раскол, этот клин, пробует найти свое место во Христе, оказывается, что ему там нет места. Он там застревает, потому что человеческая воля Христа через Гефсиманское моление подчинилась божественной воле, всецело соединилась с ней.

Свт. Григорий Нисский так поясняет происшедшее: “Боже­ство и до плоти и во плоти и по страдании всегда одинаково как неизменно сущее и вовек пребывающее, а во время страдания естества человеческого привело в исполнение домостроительство о нас, разлучив на время душу с телом, но не отделившись ни от той ни от другого из принятого Им однажды в единение, чтобы всему естеству человеческому дать начало к воскресению из мертвых”21. “Через воскресение Христос соединяет в целости человеческое естество, смертию разделенное на две части — душу и тело”22.

Клин смерти не смог отделить душу Христа от Божественной природы Сына Божия и, как следствие, человеческая душа Христа оказалась до конца неотделима от Его тела. В смерти Его душа и тело отделились друг от друга, но не от Слова, — и поэтому и происходит почти немедленное воскресение Христа. “Посредством воскресения соединяет все разъединенное Тот, Кто есть едино обоими. Собственной неразделимостию и разделенное приводит в единство”, — богословствует свт. Григорий Назианзин23.

Для человека это означает, что отныне смерть становится не более чем эпизодом его жизни. Поскольку Христос нашел путь выхода из смерти, это означает, что если человек последует за Ним, образно говоря, “вцепится в Его одежды”, то Христос протащит его через коридоры смерти и смерть окажется не тупиком, а просто дверью. Именно поэтому апостолы говорят о том, что смерть Иисуса Христа есть важнейшее событие в их личной жизни.

Таким образом спасение мы обретаем не смертью Христа, но Его воскресением. По преп. Иоанну Дамаскину, “тление изгоняется натиском жизни”24. Христос не просто “претерпе­вает” муки, нет — Он вторгается в область смерти и присозидает человечество к источнику бессмертной жизни — к Богу. Христос не страдательное орудие, через которое Промысл “умилостивляет” Отца, нет, — Он активно созидает наше спасение.

Крест есть жертвоприношение, не только жертва. Жертва есть не столько пожертвование, сколько посвящение. Бог дарит Себя людям. Человек вверяет себя Богу. Совместное, жертвенное, любящее сотрудничество воли Бога и человека — это Литургия (“совместное служение”): “На Голгофе священнодействует воплощенное Слово”, как писал свт. Григорий Богослов25.

Важно не столько то, что Он умер, сколько то, что Он вырвался из смерти. “Крепка, как смерть, любовь”, — говорит Песнь Песней (8:6). Воскресение Христа подтверждает: бытие любви делается сильнее наличия смерти. Мы спасены Воскресением Христа, а не Его Распятием. “Возмездие за грех — смерть”, — свидетельствует Апостол (Рим 6:23). И разве может следствие устранить причину? Смерть — следствие греха и не может устранить грех. Спасает не смерть. Спасает Воскресение Господа.

Поэтому и празднует Церковь день Воскресный, а не день казни. “Не смерть Христа как таковая дала миру жизнь, но Сам Христос, но то, что и в смерти Его было живым и бессмертным”26. Не от убийства, не от беззакония спасение — а от того, что Жизнь оказалась сильнее.

Он сломал жало смерти, которому дал проникнуть в Себя. Он “первый на Себе Самом разрешил болезни смерти”27, — а тем самым “Самим Собою проложил нам путь к воскресению из мертвых”28. Таким образом, по мысли византийцев, во Христе преодолеваются три преграды, отделявшие нас от Бога. Мы были отделены от Бога по природе, а также через совершение греха и принятие смерти. Теперь же “Спаситель соделал, чтобы истинно сообщались и непосредственно приходили к Нему, уничтожив одно за другим все, что препятствовало сему; одно (расстояние природ) — приобщившись человечеству; другое (грех) — смертию на кресте; и последнее средостение — владычество смерти — совершенно изгнал из природы воскресением. Посему Павел говорит: последний враг испразднится смерть (см. 1 Кор 15:26)”, — пишет последний великий византийский богослов митр. Николай Кавасила29.

И это происходит лишь однажды за все “веки веков” — “при Понтийстем Пилате”. Христос — “последний (њscatoj) Адам” (1 Кор 15:45). После Него не потребуется никаких “новейших заветов”. Если бы Христос спасал людей проповедью — действительно, можно было бы принять идею “аватар”, вновь и вновь приходящих в мир, чтобы научить людей, забывших заповеди. Но Христос пришел, чтобы соединить с Богом человечество. Этого соединения не смогло разорвать даже распятие. Неужели же просто ход времени сможет так истереть эту связь человека с Богом, что понадобится “новое Воплощение”? Нет, апостол Павел свидетельствует — “Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение <…> Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем” (Рим 8:35,38–39). Итак, “ни настоящее, ни будущее”, ни веки веков не могут разделить человечество с Искупителем, который однажды принес “в жертву Себя Самого” (Евр 7:27). Свт. Григорий Нисский (напоминаю для рериховцев — это ученик Оригена!) также пишет о Христе: “Единожды вошедший во вселенную”30. Свт. Григорий Богослов, которого Елена Рерих тоже любит рекламировать как своего единоверца, говорит о том же: совершилось “очищение не малой части вселенной и не на малое время, но очищение всего мира и очищение вечное”31.

Да, правду говорит невольно А. Клизовский: “Темные признали Христа так, чтобы закрыть возможность признания следующего Учителя, ибо формула «такого как Христос не было и не может быть» закрывает человеку дальнейшее движение вперед, а темным только это и нужно, для этого они и признают Его”32. “Темные” Святые Отцы, невежественные почитатели Оригена свтт. Григорий Нисский и Григорий Богослов, подобно апостолу Павлу, были убеждены, что Воплощение и Жертва Христа делают ненужным какие бы то ни было явления “аватар” в будущем. Как сказал апостол Павел, “Сей, как пребывающий вечно, имеет и священство непреходящее” (Евр 7:24) и не переходящее ни к какому “грядущему Майтрейе” или “Владыке Шамбалы”.

Итак, по воззрениям Святых Отцов, смысл спасения в том, что в человеческой жизни (и в человеческой смерти) не осталось ничего, что могло бы разлучить человека и Бога. Все человеческое принято Им в Себя, чтобы обогатить нас Его Божеством, Его Вечностью и бессмертием. А потому хотя и теперь, по свт. Иоанну Златоусту, “мы умираем прежнею смертию, но не остаемся в ней”33. Через смерть теперь можно проходить к Жизни. Как пребывание Христа в могиле было ограничено “тридневием смерти” (triduum mortis) — так и тем, кто сочетался со Христом, Господь не даст увидеть тление (см. Пс 15:10).

Смысл пришествия Христа в том, чтобы жизнь, которой живет Бог, оказалась отныне доступна людям. Но этот дар надо еще уметь принять. “Объективное” спасение человечества во Христе надо суметь сделать своей “субъективной” реальностью, или, говоря языком психологии — интериоризировать его. Можно вновь вспомнить образ Чернобыля. Люди, облучившиеся смертью, страдают не потому, что на них гневается и никак не может простить некое начальство в Москве. Но вот, наконец, в зараженную зону привозят вновь созданное противоядие. Его готовы раздать всем и бесплатно. Приехал уникальный врач, готовый бесплатно делать операции. Но этого мало. Надо оповестить население зоны — где именно можно взять лекарство, какое оно и каким образом его нужно и можно использовать для достижения максимальной действенности.

Лекарство, принесенное врачом, не может помочь тем, кто не желает его принять; тем, кто не был оповещен о появившейся возможности исцеления; тем, кто считает, что он не болен и потому не нуждается ни в каких необычных лекарствах; тем, кто слишком далеко от места появления врача; наконец, тем, кто не соблюдает правила эффективного использования лекарства (действенность которого, предположим, совершенно несовместима с употреблением водки).

“Лекарством бессмертия” называл Причастие ученик ап. Иоанна свт. Игнатий Богоносец в конце I в. “Я есмь хлеб жизни <…> хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет. Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира. Тогда Иудеи стали спорить между собою, говоря: как Он может дать нам есть Плоть Свою? Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день <…> Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как <…> Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мною <…> С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним” (Ин 6:48,50–54,56–57,66).

И сейчас эти слова Христа вызывают немало нареканий. Христос не сказал: вырастите себе на земле Хлеб Жизни. Он сказал, что принес этот Хлеб с небес. Он не сказал, что само наличие такого Хлеба на земле автоматически превращает ее в рай. Он сказал, что те, кто придут вкусить этот Хлеб, наследуют бессмертие. Он не сказал, что людям достаточно лишь узнать о том, что Христос учил о Хлебе Жизни — и они наследуют эту Жизнь. Он сказал, что надо его — есть.

В результате нехристиане и поныне обвиняют христиан, во-первых, за то, что они проповедуют слишком легкий путь спасения и, во-вторых, за то, что христианский путь легок не настолько, чтобы гарантировать всем автоматическое спасение. Евангелие возвестило, что никто не может быть спасен через исполнение прежних религиозных законов, но только через веру, привлекающую благодать — и это вызвало дружный хор нападок как со стороны религиозных законников, так и со стороны неверов.

Христианский путь спасения кажется и слишком легким, слишком широким, и в то же время недостаточно широким для того, чтобы возвестить неотвратимость всеобщего спасения. Блаватская упрекает христиан за то, что они убеждены в спасительности Христового приношения. Ей кажется безнравственной и кощунственной вера в то, что сам акт уверования в Евангелие и в Христа как Спасителя может очистить человека от его грехов. Неужели такое малое дело как исповедание веры во Христа может спасти человека? И тут же Блаватская возмущается противоположным: почему христиане не верят, что спастись могут вообще все, даже те, кто не поверил Евангелию?

Меру справедливости каждого из этих обвинений мы еще выясним. Пока же стоит заметить их внутреннюю несовместимость. Их сочетание слишком уж напоминает чисто базарную сцену: “как ты посмела так дешево купить эту вещь, если мне она не досталась?” Христос сравнивал тот новый порядок вещей, который Он принес на землю, с закваской в тесте, с зерном, брошенным в землю. А Ему говорят, что это зерно Он бросил не на ту грядку — надо было в Индии, а не в Палестине.

Кроме того, люди, обходящиеся без евангельского Хлеба, говорят, что это — странное и ложное учение. Они говорят, что Христос не является истинным Спасителем, потому что они не знакомы с опытом Пасхи. Но логично ли усомниться в действительном существовании врачей и медицины только на том основании, что, несмотря на молву об их существовании, ты все-таки страдаешь от своей болезни? Для того, чтобы болезнь излечилась, нужно не только существование врачей, но и желание у них лечиться. Желает ли человечество лечиться у Христа? Многие не желают.

Вновь напомню: земля была блокирована, и прорыв произошел сначала в одном месте, чтобы, начиная от него, царство света могло распространяться по планете. Но в том-то и дело, что обновление человеческой природы, принесенное Христом, надо суметь еще вобрать в своего “внутреннего человека”. “Для сего преклоняю колени мои пред Отцем Господа нашего Иисуса Христа <…> да даст вам <…> крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке, верою вселиться Христу в сердца ваши <…> дабы вам исполниться всею полнотою Божиею” (Еф 3:14,16–17,19).

Если кто расслышал слово проповеди и позволил “все­литься Христу в сердце” свое, — он получил защиту от радиации смерти. Значит, тот труд, который ожидается от христианина — это труд слышания и раскрытия. Сама вера, через которую входит Христос в сердце, есть дело, есть реальный и трудный поворот души.

В апостольских посланиях хорошо заметно, что вера понимается отнюдь не как пассивное согласие признать что-то за истину. Апостол Павел пишет: “Верою Авраам <…> принес в жертву Исаака” (Евр 11:17). А апостол Иаков о том же самом событии утверждает противоположное — “не делами ли оправдался Авраам <…> возложив на жертвенник Исаака, сына своего” (Иак 2:21). Павел настаивает — “верою Раав блудница, с миром приняв соглядатаев <…> не погибла с неверными” (Евр 11:31). Но Иаков говорит — “подобно и Раав блудница не делами ли оправдалась, приняв соглядатаев” (Иак 2:25).

Это разноречие помогает понять, что вера для священных авторов и есть дело. Вера сама есть событие. Событие веры, растворенное в покаянном обращении, есть “та перемена ума, что делает видимое вновь проницаемым для невидимого”34. Подобное определение веры мы встречаем в Послании ап. Павла к Евреям. “Есть же вера уповаемых извещение и вещей обличение невидимых” (Евр 11:1) — говорит церковнославянский текст. По-русски: вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом.

По-гречески в Апостольском послании стоит — ШpТstasij, в латинском переводе — substantia. Славянский перевод, памятуя о том, что слово “ипостась” в патристической традиции понимается как “личность”, предлагает слово — об-личение, то есть наделение ликом, проступание лика невидимого и ожидаемого. В современном переводе Библии на французский язык интересующий нас стих из послания Павла звучит так: la foi est une maniиre de possйder dйjа ce que l’on espиre — ‘Вера есть способ обладания тем, на что надеешься’35. На философский язык павлово определение можно перевести как субстанциирование ожидаемого.

Чего ожидают христиане? — жизни будущего века, жизни в Боге. Она и о-существляетсяверою. Вера “доводит до несомненности в уповании”36. От “извещения уповаемых” рождается то бесстрашие, о котором говорит преп. Исаак Сирин. В вере человек лицом к лицу соприкасается с тайной будущей жизни.

Если помнить онтологическую весомость павлова определения, то будет понятно и то понимание веры, которое выражает преп. Максим Исповедник: “вера есть ипостась вещей, превышающих ум”37. Вера есть ўl»qeia — непотаенное проступание Сути, реальное прикосновение к последней Святыне. Мы можем вспомнить здесь хайдеггеровский анализ платонова учения об Истине, а можем просто обратиться к тому же преп. Максиму: “истина есть не подлежащее забвению”38. Эта суть, которая стоит за миром преходящих феноменов, и есть истина, ўl»qeia, и к ней приводит человека вера.

Мир человека наполняется смыслом; он — нечто высшее, метафизическое по отношению к миру физики. А, по определению проф. Н. Н. Фиолетова, “чудо — это действие высшего порядка бытия на низшие ступени его”39. Вера и есть чудо.

Чудом человек распознает присутствие Бога в мире, в своей судьбе, в своем сердце40. Вера, утверждающая центр личной жизни в служении Богу, научается в суматохе различать нравственные ориентиры, проявленные мыслеволения Творца — у совершенных “чувства навыком приучены к различению добра и зла” (Евр 5:14).

А для ощущения живой жизни Церкви, наверно, нелишне заметить, что Символ веры начинается исповеданием догматической веры и кончается надеждой на веру созерцательную: чаю… жизни будущего века. Но созерцание этой веры, по Павлу, и есть сама вера, ибо жизнь будущая это и есть Бог.

Целокупная формула православного понимания подвига веры дана в словах Христа: “Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят” (Мф 5:8).

Значит, для принятия дара спасения нужен труд по очищению своего сердца. Как проходить этот труд — об этом можно узнать из “Добротолюбия”, из писем и книг свт. Феофана Затворника, вообще из всей необозримой аскетической православной книжности.

Религия — это не этика, хотя они и могут давать схожие советы. Религия призвана не учить нравственности, но указывать путь к бессмертию. Поэтому, если интересоваться собственно религиозным содержанием той или иной веры, надо спрашивать не об этических заповедях (в таком случае трудно будет усмотреть разницу даже между атеизмом и христианством), а о понимании жизни и смерти.

Четыре вопроса определяют лицо той или иной веры и конфессии: от чего спасается человек? что есть спасение? как совершается спасение? что подлежит спасению? Выше уже приводились христианские ответы на два из этих вопросов — “от чего спасается человек?” и “как совершается спасение?”

Причина греха и смерти — это уклонение свободной воли человека от заповедей, причем апостол Павел полагает, что даже знание истины не может лишить человека возможности свободно соскользнуть в противостояние ей: “Не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю <…> Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю” (Рим 7:15,19).

Отсюда — принципиальная разница библейского и гностического путей спасения: первый — это путь исцеления воли, второй — путь обретения большего познания. Первый путь полагает, что мало узнать истину, надо научиться жить в соответствии с ней, а вера — это и есть способ волевого обращения с полученным знанием. Второй полагает, что истина, известная ему, обладает столь безотказно чарующим воздействием, что только человек, недостаточно внимательно читавший трактаты Блаватской или Рерихов, может с ними не соглашаться.

* * *

Вот что пишет об искупительной жертве Христа свт. Григорий Богослов: “Мы возымели нужду в Боге воплотившемся и умерщвленном, чтобы нам ожить. С Ним умерли мы, чтобы очиститься <…> Много было в то время чудес. Но ни одно из них не уподобляется чуду моего спасения. Немногие капли крови воссоздают целый мир”41.

То, что возвещает Евангелие, действительно не похоже на религиозные пути, предлагаемые в иных духовных традициях человечества. В мировых религиях искупление означает обычно восстановление нарушенных отношений с Богом посредством искупительных действий людей. Но в Новом Завете все совершается наоборот. Не человек приходит к Богу, неся примирительные дары (в виде своих вновь обретенных познаний, постов, жертв и т. п.), но Бог приходит к человеку, чтобы отдать ему Себя.

Евангелие не рассказывает нам притчей об овцах, внезапно нашедших своего Пастыря. Оно говорит о Пастыре, Который спустился к овце. Евангелие не говорит, что закатившаяся драхма вдруг решила заблестеть поярче и тем понравиться хозяйке. Оно рассказывает о том, как хозяйка искала свое затерявшееся сокровище. “Не мы искали, но были взысканы. Сам Он приник на землю и нашел образ, и был в тех местах, где блуждала овца, поднял ее и восставил от блужданий, не переместив людей отсюда, но пребывающих на земле соделал небесными, вложил в них небесную жизнь, не возводя на небо, но небо преклонив и низведя к нам”, — говорит о таинстве Спасения Николай Кавасила42. Не люди нашли способ примирения с Богом. Новый Завет возвещает, что “Бог во Христе примирил с Собою мир” (2 Кор 5:19).

Бог пошел навстречу людям вплоть до ада. Некоторые убежали от Него в Шамбалу.


1Словесной, то есть человеческой, — одаренной словом, разумной.

2Свт. Григорий Богослов. Творения. Т. 1. СПб., б.г., сс. 676–677.

3Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5. Сергиев Посад, 1891, с. 360.

4См., например, именование Христа “всехитрецом” в каноне на утрени в день свв. Афанасия и Кирилла Александрийских, или выражение 3-й молитвы на вечерне Пятидесятницы: “Началозлобного и глубинного змия Богомудростным льщением уловивый”.

5“Никто же да не боится смерти, ибо нас освободила Спасова смерть. Тот, кто был держим смертью, угасил ее. Тот, кто сошел во ад, пленил ад. Того, кто вкусил Его плоти, он огорчил. Ад огорчился, встретив Тебя внизу. Огорчился, ибо упразднился. Огорчился, ибо был поруган. Огорчился, ибо умертвился. Принимал тело — и Богу приобщился. Принимал землю — и встретил Небо. Принимал то, что видел — и впал в то, что незримо. Где твое жало, смерть? Где твоя победа, ад?” — восклицает в своем Пасхальном слове свт. Иоанн Златоуст.

6Преп. Максим Исповедник. Творения. Ч. 1. М., 1993, с. 188.

7В популярной богословской литературе этот образ использует К. С. Льюис в книге “Просто христианство”.

8Цит. по: Von Balthasar U. Paque le mystere. Paris, 1972, p. 125.

9Цит. по: Де Любак, Анри. Католичество. Милан, 1992, с. 29.

10Свт. Василий Великий. Творения. Ч. 5, с. 360.

11Преп. Макарий Египетский. Новые духовные беседы. М., 1990, с. 107.

12Цит. по: Де Любак, Анри. Католичество, с. 18.

13Прот. Г. Флоровский. Восточные Отцы IV-го века. М., 1992, сс. 33–34.

14Древний Патерик. М., 1899, с. 287.

15Еп. Феофан Затворник. Собр. писем. Вып. 1. М., 1898, с. 163.

16Преп. Максим Исповедник. Творения. Ч. 1, с. 258.

17Цит. по: Карсавин Л. П. Святые отцы и учители Церкви. Париж, б. г., с. 230.

18Преп. Максим Исповедник. Там же, с. 109.

19Свт. Григорий Богослов. Послание 3. К пресвитеру Кледонию против Аполлинария // Творения. Т. 2, с. 10.

20Епифанович С. Л. Преподобный Максим Исповедник и византийское богословие. Киев, 1915, с. 74.

21Свт. Григорий Нисский. Против Евномия // Творения. Ч. 5. М., 1863, с. 354.

22Там же. Ч. 7, с. 192.

23Свт. Григорий Богослов. Творения. Ч. 7. М., 1868, сс. 89–90.

24Цит. по: Прот. Г. Флоровский. О смерти крестной // Православная мысль. Вып. 2. Париж, 1930, с.174. Ср. икону “Сошествие во ад” — она являет нам сокрушение врат и победу, а не муки экзистенциалиста. Над головой Христа развеваются Его одежды, которые еще не успели опуститься следом за Ним — столь стремительно было Его вторжение в мир подземья.

25Цит. по: Прот. Г. Флоровский. О смерти крестной, с. 164.

26Свящ. Сергий Щукин. Современные думы // Вестник РСХД. № 122, с. 203.

27Свт. Григорий Нисский. Против Евномия, с. 454.

28Там же, с. 273.

29Н. Кавасила. Семь слов о жизни во Христе. М., 1892, с. 66.

30Свт. Григорий Нисский. Против Евномия, с. 453.

31Цит. по: Прот. Г. Флоровский. О смерти крестной, с. 166.

32Клизовский А. Основы миропонимания новой эпохи. Т. 1. Рига, 1990. с. 305.

33Цит. по: Прот. Г. Флоровский. О смерти крестной, с. 178.

34Clement O. La revolte de l’Esprit: Repиres pour la situation spirituelle d’aujourd’hui. Paris, 1979, p. 142.

35Traduction ecumйnique de la Bible. Paris. Cerf. 1988. Стоит отметить, впрочем, что это редкий случай удачного перевода этого стиха. Гораздо чаще переводы избирают опорным словом “уверенность” и вместо онтологического дают чисто психологическое определение веры. Что ж, тем самым читателю дается возможность при встрече со все множащимися “новыми переводами Библии” достаточно быстро проверить — действительно ли рекламируемый текст лучше “синодального”. Нужно просто открыть Евр 11:1.

36Преп. Исаак Сирин. Творения. Серг. Посад. 1911, с. 195.

37Преп. Максим Исповедник. Творения. Ч. 1, с. 216.

38Там же, с. 162.

39Фиолетов Н. Н. Очерки христианской апологетики. М., 1992, с. 58.

40“Вера есть следствие откровения, опознанного как откровение”.—Хомяков А. С. Сочинения. Богословские и церковно-публицистические статьи. Пг, б. г., с. 73.

41Свт. Григорий Богослов. Творения. Т. 1, с. 680.

42Цит. по: Черемухин П. А. Учение о Домостроительстве спасения в византийском богословии (епископ Николай Мефонский, митрополит Николай Кавасила и Никита Акоминат) // Богословские труды. Вып. 3. М., 1964, с. 167.

ao-kuraev, Альманах «Альфа и Омега»

+++

Искупление во Христе Иисусе

В любом Православном храме мы видим изображение Креста и Распятого на нём; Крест — главный символ христианства, а его главное событие — смерть и Воскресение Иисуса Христа. В Евангелии Сам Христос говорит о цели Своего прихода: Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (Мк 10:45). Христос приходит для того, чтобы умереть; Его смерть на кресте — не трагическая случайность, оборвавшая многообещающее служение, а цель, к которой Он идёт совершенно сознательно. Как Он Сам говорит об этом, Никто не отнимает ее у Меня, но Я Сам отдаю ее (Ин 10:18). Но в чём смысл этой смерти? Что за “выкуп” (греческое слово l…tron в оригинале Евангелия от Марка значит именно это) приносит Христос? Кому? Зачем? Нам важно попробовать разобраться в этом — потому что это имеет огромное значение для нашей жизни и нашего спасения.

Для служения Церкви в мире и для её миссии очень важно внятно рассказать, что совершил Спаситель на Кресте и как это соотносится с жизнью и надеждой верующего человека здесь и сейчас. Люди внешние, но интересующиеся Православием, нередко ставят вопрос о смысле крестной жертвы Спасителя — и мы, как призывает Писание, должны дать ответ с кротостью и благоговением.

Реальность искупления является настолько глубокой и всеохватывающей, что любой образ, при помощи которого её можно было бы описать, будет носить частичный характер — подобно тому как три проекции трёхмерного тела на плоскость позволяют нам узнать о нём нечто важное, но не дают исчерпывающей картины. Различные взгляды на искупление подобны таким проекциям — они не противоречат друг другу, но позволяют взглянуть на одну и ту же реальность с разных сторон. То, как можно было бы рассказать о реальности искупления, и рассматривается в этой статье. Она не претендует на то, чтобы быть глубоким богословским исследованием, а даёт лишь наброски того, как бы мы могли свидетельствовать миру о тайне нашего спасения.

За преступления народа Моего претерпел казнь

Первый и наиболее заметный образ, к которому прибегают Апостолы, описывая спасительные деяния Христа, — это образ невиновного, умирающего за чужие грехи. Согласно апостолу Павлу, евангельское возвещение состоит в том, что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию (1 Кор 15:3–4), то же самое говорит и апостол Пётр: Христос, чтобы привести нас к Богу, однажды пострадал за грехи наши, праведник за неправедных (1 Пет 3:18). Сам Спаситель (Лк 22:37) указывает на то, что пророчество, содержащееся в 53 главе Исайи, говорит именно о Нём, а это пророчество выражает ту же мысль — невиновный умирает за грехи виновных. Пророчество использует самый прямой и недвусмысленный язык, который только возможен: Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас (Ис 53:5–6). Наше прощение обретено тем, что за наши грехи умер другой, невиновный. Сам Господь говорит (а Церковь повторяет на каждой Литургии), что Его кровь проливается “во оставление грехов”, апостол Павел говорит о том, что благодаря жертве Спасителя мы имеем искупление Кровию Его, прощение грехов (Еф 1:7).

У современного читателя это нередко вызывает недоумение — почему это было необходимо? Да, Писание говорит, что без пролития крови не бывает прощения (Евр 9:22), но почему? У многих в голове возникает карикатурный образ как бы раздражительного Бога, Который только и ищет, как следует покарать бедных грешников, пока наконец страшная смерть Праведника не располагает Его проявить снисхождение. Образ этот, конечно, не имеет отношения к действительности — Бог всегда и неизменно любит грешников и ищет только их спасения; сама крестная жертва есть проявление этой любви, а не её предварительное условие.

Наше непонимание связано с тем, что мы часто понимаем под “прощением” перемену настроения — мы кого-то сильно ненавидели, скрежетали зубами, строили планы мести, а потом успокоились, отдышались, и решили не мстить. С нашей стороны “прощение” состоит в том, что мы оставляем обидчиков в покое и не пытаемся наказать их за то, что они сделали. Но когда мы говорим об отношениях с Богом, навсегда “быть оставленным в покое”, вне богообщения, это и значит погибнуть. Вечность без Бога — это и есть ад. Поэтому Божие прощение, которое действительно избавляет нас от ада, предполагает, что Бог принимает нас в общение с Собою, вводит нас в Свой чертог, признаёт нас Своими.

Но как праведный Бог может принять неправедного человека? Бог свят; Он абсолютно нравственно чист; Он не может ни принять, ни оправдать, ни проигнорировать грех. Для Него нет физической невозможности — Он может создавать миры, творить чудеса и вообще делать всё, что пожелает. Но для Бога существует нравственная невозможность — Бог, например, не может поступить неправосудно (Быт 18:25), не может солгать (Евр 6:18), не может отречься от Самого Себя (2 Тим 2:13). Когда мы говорим, что такой-то человек не может, например, украсть, мы не имеем в виду, что его возможности в этом отношении ограничены, — мы имеем в виду, что он никогда так не поступит. Бог не может просто закрыть глаза на наши грехи — потому что это было бы актом обмана и неправосудия. Как говорит святой Николай Кавасила, “ибо надлежало, чтобы грех был искуплён каким-либо наказанием, и чтобы только понесшие достойное наказание за то, в чём согрешили перед Богом, избавлены были от осуждения” (Семь слов о жизни во Христе 6, 77).

Есть хороший пример, иллюстрирующий нравственную необходимость искупления. Это реально произошедшая история — её рассказал офицер, служивший в позапрошлом веке на Кавказе. В одном горном селении случилась сильная нехватка продовольствия. Некие люди стали красть пищу из общих запасов. Чтобы пресечь воровство, местный князь пригрозил, что всякий, кто попадётся, получит 50 плетей. Через какое-то время вор попался — и это была престарелая мать князя. Князь не мог отменить своё постановление — он навсегда бы потерял уважение соплеменников как человек пристрастный и несправедливый, а любые его повеления потеряли бы всякое значение. Он нашёл мудрое решение — да, воровка должна получить свои 50 плетей, но как сын он имеет право закрыть мать собой. Все удары пришлись по нему. Люди убедились, что князь — безупречно справедливый человек и любящий сын.

Бог наделяет нас реальным выбором с реальными последствиями; если бы всякий раз, когда мы делаем неправильный выбор и навлекаем на себя дурные последствия, Бог просто аннулировал бы наши решения, это бы означало, что никакого реального выбора у нас нет. Но свобода произволения — это подлинный и неотъемлемый дар; мы можем принимать нравственно значимые решения, хранить верность или совершать предательство, любить или ненавидеть — у наших поступков есть реальные последствия для нас самих, для других людей и для мироздания в целом. В самом начале Писания стоят слова: И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле (Быт 1:26). Говоря о нашей свободе и владычестве, Бог не шутит и не обманывает — у нас действительно есть то и другое; а это значит, что у наших решений есть реальные последствия. Объявить их просто небывшими — значит отозвать дары, данные нам при сотворении, и объявить творение человека как существа свободного неудачной шуткой. Поэтому Бог не отменяет наш выбор — в Иисусе Христе Он принимает его последствия на Себя.

Принимая грешников в общение с Собою, Бог не идёт на нравственный компромисс — наше принятие возможно не потому что Бог согласился закрыть глаза на грех, но потому что наш грех уже был полностью осуждён, когда за него умер Другой. Как говорит преподобный Максим Исповедник “Невинный и безгрешный, Он заплатил за людей весь долг, словно Сам был виновен, возвратив их к благодати Царствия и отдав Себя Самого в выкуп и искупление за нас” (Мистагогия, 8).

Наше осуждение полностью исчерпано крестной жертвой Христа; наше оправдание перед Богом обретено Его праведностью. Вот как пишет об этом святитель Иоанн Златоуст: “Это подобно тому, как если бы кто за десять оволов вверг какого-нибудь должника в темницу, и не только его самого, но, по вине его, и жену его и детей и слуг, а другой, пришедши, не только внёс бы те десять оволов, но и ещё подарил десять тысяч талантов золота, привёл узника в царский дворец, посадил на месте самой высокой власти и сделал бы его участником самой высокой чести и других отличий — тогда давший в заём не мог бы и вспомнить о десяти оволах. Так же случилось и с нами. Христос заплатил гораздо больше того, сколько мы были должны, и настолько больше, насколько море беспредельно в сравнении с малой каплею. Итак, не сомневайся, человек, видя такое богатство благ, не спрашивай, как потушена искра смерти и греха, когда на неё излито целое море благодатных даров” (Беседы на Послание к Римлянам).

Новый Адам

Другой аспект понимания искупления — не альтернативный первому, а дополняющий его — получил название “рекапитуляции”, буквально “перевозглавления”. Господь Иисус выполняет миссию приведения человека (и, шире, тварного мира) к Богу, с которой не справился Адам. Этот взгляд высказывает, в частности, священномученик Ириней Лионский, и он опирается на параллель между Адамом и Христом, которую святой апостол Павел проводит в Послании к Римлянам. Христос, новый Адам, верит Отцу там, где мы верили змею, избирает волю Отца там, где мы выбирали свою, смиренно повинуется там, где мы высокомерно превозносились, и совершенным послушанием до смерти, и смерти крестной, изглаживает наш мятеж.

Исцеление человеческой природы

Ещё одна сторона искупления, нашедшая отражение в церковном Предании — уврачевание человеческой природы, повреждённой грехом. В самом деле, грех — это не только отдельные неправильные действия, но и внутренняя порча, которая побуждает нас к ним. Падшего человека можно сравнить с наркоманом, который совершает кражи, чтобы достать денег на наркотики — избавление от осуждения само по себе является необходимым, но не достаточным условием возвращения к нормальной жизни. Болезненная страсть к яду опять подтолкнёт человека к преступлению.

Христос оказывается не только нашим Искупителем, но и Врачом, Который подаёт нам исцеление и восстанавливает в нас подлинную человечность. В Писании Христос Сам сравнивает Себя с врачом, а грешников — с больными (напр., Лк 5:31), и образ Христа-врача, несомненно, глубоко укоренён и в святоотеческих творениях, и в богослужебном наследии нашей Церкви.

Здесь, однако, нам стоит несколько остановиться на существующей тенденции изолировать “медицинские” образы спасения, отрицая представление о заместительном искуплении как “юридическое”, “латинское” и несообразное православной вере. В рамках такого подхода люди склонны противопоставлять грех как преступление греху как болезни — и говорить о том, что в то время как западное христианство видит в грехе первое, Православие — второе.

С этой тенденцией трудно согласиться по целому ряду причин.

Апостолы настолько часто и настолько недвусмысленно описывали искупление именно как заместительное, что попытки как-то обойти это или перетолковать их слова, чтобы обойти их прямой смысл, выглядят невыносимо искусственными.

Исторически Православие видело в грехе как преступление, так и болезнь — а в спасительных деяниях Господа наше избавление как от вины, так и от порчи. Как пишет святитель Феофан Затворник, “мы пали через прародительское грехопадение и попали в безысходную пагубу. Спасение наше должно состоять в избавлении нас от этой пагубы. Пагуба наша состоит в двух видах зла: во-первых, в том, что мы прогневали Бога нарушением воли Его, потеряли Его благоволение и подпали под законную клятву; во-вторых, в повреждении и расстройстве нашего естества грехом или в потере истинной жизни и вкушении смерти.

Поэтому для спасения нашего необходимы: во-первых, умилостивление Бога, снятие с нас законной клятвы и возвращение нам Божия благоволения; во-вторых, оживотворение нас, умерщвление грехов, или дарование нам новой жизни”.

Сама тенденция возражать против концепции заместительного искупления как против “юридической” и специфически “западной” прослеживается не ранее чем с конца ХIХ века. Этот вопрос, который, казалось бы, должен быть одним из центральных в православно-католической полемике, не упоминается, насколько известно автору, у полемистов прошлых веков. Святой Марк Ефесский, епископ Илия Минятий и — ближе к нашему времени — преподобный Амвросий Оптинский, весьма тщательно и подробно рассматривая разногласия между Православием и Католичеством, не упоминают о таком, казалось бы, центральном пункте расхождения, как “юридическое” понимание искупления. Таким образом, тенденция к отрицанию заместительного характера искупления выглядит скорее недавней и не укоренённой ни в Писании, ни в Предании.

Надо обратить внимание также на миссионерские и пастырские последствия понимания греха исключительно как болезни. Такое понимание накладывается на современную тенденцию к “медикализации”, то есть к тому же самому пониманию неправильного поведения исключительно как болезни, но уже в светском контексте. При этом нравственные проблемы интерпретируются как медицинские, а поведение, которое раньше считалось аморальным — как предопределённое биологическими особенностями человека. Однако между нравственной и медицинской проблемой есть принципиальное отличие. Первая требует, чтобы человек признал свою ответственность за свои поступки, попросил прощения у Бога и у тех, кто от них пострадал, и принял решение не совершать их в будущем. В этом случае мы обращаемся к человеку как к лицу активному и ответственному. Медицинский характер проблемы означает, что человек является лицом страдающим, он не творит зло (и тогда должен прекратить), а лишь претерпевает его. Если я осыпаю людей оскорблениями и угрозами, то я виновен в грехе и должен покаяться перед Богом и извиниться перед людьми; если я “страдаю от приступов раздражительности”, то требовать от меня, чтобы я, бедный больной, ещё и каялся — значит проявлять чёрствость и бессердечие.

Первое, что делает согрешивший Адам — это начинает отрицать свою ответственность, своё авторство нарушения заповеди. Едва ли не главная трудность в проповеди Евангелия — общее всем нам нежелание признавать себя авторами своих решений, которые в итоге определяют нас к спасению или к гибели. Образ греха как “только болезни”, увы, лишь подыгрывает этой склонности.

Возлюбившего меня и предавшего Себя за меня

Святой апостол Павел подчёркивает, что спасительные деяния Христа были совершены не только ради человечества в целом, но ради каждого конкретного грешника; он исповедует веру в Спасителя, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня (Гал 2:20). Для каждого из нас Христос — единственная надежда, и только на Него мы можем полагаться в деле нашего спасения.

Попробуем пояснить это на примерах. Библия использует такие образы, как брак и усыновление, для описания наших отношений с Богом. (В библейские времена под “браком” понимались прежде всего взаимные обязательства.) В законодательстве ряда стран муж и жена являются одним юридическим лицом — с мужа можно взыскивать долги жены, и наоборот1. Если мужчина берёт в жёны женщину с огромными долгами, он тем самым берёт на себя и её долги и будет должен по ним расплачиваться. Она же, выйдя замуж, получает богатство и социальное положение, которым обладает её супруг. Другой пример — если ребёнок, балуясь со спичками, сжёг чужой амбар, платить за нанесённый ущерб будет его отец, тот, кто скажет — “это мой ребёнок, я за него отвечаю”. Так, Христос, становясь нашим Ходатаем и Первосвященником, как бы говорит — “это Мои люди, Моя Церковь, Я за них отвечаю”. Он платит по нашим долгам и вводит нас в Свой дом; как члены Его семьи мы обретаем принесённые Им вечные блага. Как говорит святой апостол Павел, потому что Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово примирения. Итак мы — посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом. Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех, чтобы мы в Нем сделались праведными пред Богом (2 Кор 5:19–21).

Апостол не только рассказывает нам о спасительных деяниях Христа, но и обращается к нам с призывом — примириться с Богом через покаяние и веру. Вера и Крещение, последующая жизнь в вере, послушании и общении с Церковью в таинствах соединяют верующего со Христом (Гал 3:27; 1 Ин 4:15; Ин 6:54–56; 15:1–7) таким образом, что Христос берёт на Себя осуждение и проклятие, тяготевшее над грешником (Гал 3:13), и приобщает его тем благам, которыми обладает Он Сам (2 Кор 5:21).

Стремление Бога спасти каждого из нас простирается настолько далеко, что Бог стал человеком и принял муку и смерть ради нашего спасения; любой человек, как бы грешен он ни был, может прийти ко Христу и обрести полное прощение. Но этот дар не может быть принудительным — у человека всегда остаётся страшная возможность отвергнуть или проигнорировать его. Христос устами Своей Церкви не устаёт увещевать и призывать — придите и примите уготованное вам спасение.

1Выразительная деталь: по законодательству ряда стран супруги не привлекаются в судебном порядке как свидетели, то есть подчёркивается, что они составляют единство, а человек не должен свидетельствовать против себя. — Ред.

ao-khudiev, Альманах «Альфа и Омега»