Славный Нахимов, Властный Октябрьский и Сребролюбивый Колчак. Три адмирала Чермного флота

В армии, как и в футболе должен быть звездный игрок, поэтому всякий властитель, когда увлечется войной и почувствует во рту солоноватый привкус металла, захочет заполучить себе Героя, потому что без него армия может быть сильной, но великой — никогда.

Существует три рецепта для приготовления Героя, но собственно все дело в начинке. Первая начинка — это слава; она не для торопливых. Понятие славы незримо, как маленькое зернышко, брошенное в землю. Чтобы получился результат, Герою необходимо набраться терпения, когда из зерна вырастет дерево и созреет плод. Славный герой не спешит за вознаграждением; все его помыслы устремлены в будущее. Прошлого для него не существует, а настоящее — лишь переход к реальности, которую Герой обретает вместе со смертью. По этой причине на алтарь своей гордыни славный Герой кладет будущее. Потомки — это заложники его славы.

Вторая начинка — это власть. Власть позволяет Герою управлять текущим бытием — мгновением, между тем, что было и тем, что будет. Для такого Героя нет ничего кроме бесконечно малого мгновения, поэтому Бог для него мертв. Властного Героя интересует настоящее, потому что и в прошлом и в будущем его власть бессильна. Властный Герой не умирает в сражении, потому что на алтарь своей воли он кладет послушников — своих матросов и солдат. Герой остается навсегда прикованным к мгновению настоящего и потому бессмертен. Плата за героизм — бесконечное мучение в бытии.

Третья начинка — это богатство. Богатство для Героя — это продукты, созданные прошлым. Его взор всегда устремлен назад: он хранитель традиций, великий консерватор, защитник устоев. На алтарь своей алчности Герой приносит себя вместе со своим прошлым. История Севастополя знает трех адмиралов, трех Героев: Славного Нахимова, Властного Октябрьского и Сребролюбивого Колчака. О них эти истории.

Павел Нахимов.

В ноябре Понт[1] не гостеприимен и штормы следуют друг за другом, как вагоны бесконечного железнодорожного состава. Море в это время пустынно, потому что все корабли укрыты в гаванях. И только русская эскадра, нарушив негласный запрет, вопреки логике и рваным серо-зеленым волнам курсировала вдоль Анатолийского побережья. На палубе 84-х пушечного линейного корабля «Императрица Мария» стоял адмирал, чутко улавливая шум ветра, запутавшегося в парусах, запах соли, скрип пеньки и рост мозолей на руках моряков. Он внимательно глядел в свою подзорную трубу сквозь моросящий дождь, всматриваясь в будущее, где плод его славы уже начал наливаться соком.

Адмирал Павел Степанович Нахимов родился в семье секунд-майора. С детства он влюбился в военно-морскую службу, кругосветное плавание вскружило ему голову, а в Наваринском сражении он навсегда был обручен клешней краба. С тех пор время потекло для него с ускорением, а морская служба стала единственным делом. Свою личную жизнь, пытавшуюся прорости зелеными побегами, он хранил в кованом сундуке корабельной каюты и почти все свое жалование раздавал отставным морякам и их вдовам, опасаясь, что золотые червонцы могут послужить отличным удобрением для молодой поросли. Свою службу он воспринимал, как репетицию перед последним славным боем, а жизнь проживал, как сон, чтобы встретить смерть, как пробуждение.

Русская эскадра направлялась к Синопе, древнейшему городу Малой Азии, родине Митридата и Диогена, месту, где проповедовал апостол Андрей Первозванный. Этот порт, основанный милетцами, считался одним из лучших и самых безопасных на берегах Анатолии. Не случайно, именно здесь спрятал свои корабли опытный турецкий адмирал Осман-паша. Овеянная славой и укрепленная береговыми батареями морская крепость казалась неприступной, турки даже не потрудились снять с кораблей многочисленный десант и артиллерию с бортов, развернутых в сторону города.

Решив напасть на турецкий флот, Нахимов высоко поднял ставки. В случае поражения он рисковал своей репутацией, кораблями и людьми; а в случае победы он мог спровоцировать большую войну, т. к. за Босфором в готовности стояла англо-французская эскадра. Любой здравомыслящий командир на месте Нахимова принял бы решение топить корабли противника, находящиеся в море, а стоящие в базах блокировать, в бой не вступая. Князь Меншиков, главнокомандующий Крымской армией и Черноморским флотом, отправляя Нахимова в море, четких инструкций не давал:

— Встретит эскадра Нахимова несколько транспортных или паровых судов в море и хорошо, а не встретит, так и ладно.

Никто не неволил командира эскадры, но Павел Нахимов принял решение атаковать, даже не дождавшись подхода пароходов из Севастополя, потому что слава уже протянула к нему свои щупальца. Русская эскадра была сильна: шесть линейных кораблей и два фрегата имели по бортам 716 орудий. Главным калибром были 36-фунтовые чугунные пушки, но имелось также 76 современных 68-фунтовых бомбических орудия, стрелявшие новейшими разрывными снарядами, и представлявшими тихий ужас для деревянных парусных судов. Турецкий флот насчитывал 7 фрегатов, 2 корвета, 1 шлюп, 2 парохода и 6 береговых батарей с 472 корабельными и 39 береговыми орудиями. Пушки на фрегатах были самое большее, 24-фунтовые и не могли причинить серьезного урона русским линейным кораблям.

Нахимов ввел эскадру в Синопскую гавань, руководствуясь убийственным принципом своего учителя адмирала Лазарева: «Наиболее целесообразным, не щадя себя, подходить к неприятелю не на орудийный, а на «пистолетный» выстрел». Русские корабли, встав на якоря напротив турецкой эскадры, начали вести свой смертоносный огонь. Одни историки считают Синопское сражение гениальным, ставшим лебединой песней парусного флота. Другие называют его кровавой бойней. В любом случае, Синопский бой был жесток и стремителен, как бросок крымской гадюки. Начавшись в половине первого дня 30 ноября 1853 года, он привел к полному разгрому турецкого флота к пятнадцати часам, а еще через час замолчали береговые батареи. В ходе боя горящие турецкие корабли выбрасывались на берег один за другим. От этого огня и пушечных выстрелов пламенем занялись городские кварталы. Тушить пожары было некому, потому что все жители заблаговременно ушли в горы.

К концу сражения севастопольская эскадра, потрепанная, но в полном составе стояла на рейде пылающего Синопа. Павел Нахимов, перепачканный кровью и копотью, стоял на палубе «Марии», которую сильно раскачивало на зыби; мачты с оборванными вантами опасно кренились, как сосны на вершинах мыса Айя от ветра, но командующий не замечал всего этого — он ждал парламентера. Совсем рядом горел древний город, зубчатые стены с башнями эпохи средних веков резко выделялись на фоне огромного пламени и отблески его падали на адмирала. Свершался кровавый обряд жертвоприношения, в котором Нахимов посвящался в Герои. Но чтобы новый славный Герой родился, старый должен был умереть. Осман-паша не был героем, поэтому умирал объятый пламенем славный Синоп и частицу своего священного огня, как олимпийский факел, он передал Павлу Нахимову. Нахимов переправил этот огонь через штормовое море и поджег им Севастополь, чтобы морская крепость России покрылась пеплом и славой навеки.

Поверженный город не может передать свою славу человеку, поэтому посвящение Нахимова откладывалось. По прибытии эскадры в Севастополь, популярность адмирала стала огромной, слава победителя гремела по всей стране. Император Николай вручил Нахимову редчайшую военную награду — Георгия 2-й степени. Но адмирала все это не радовало. «О возбужденном им восторге он говорил неохотно и даже сердился, когда при нем заговаривали об этом предмете, получаемые же письма от современников он уклонялся показывать… Сам доблестный адмирал не разделял общего восторга. Он не любил вспоминать о Синопе — говорят одни. Он был неспокоен, думая о Синопе, — утверждают другие».[2] Нахимов чувствовал, что миссия еще впереди, и в тоже время он понимал, что жертва, которую он должен принести, непомерно велика.

 

С началом обороны Севастополя Павел Нахимов сжег за собой все мосты, тем самым уничтожив прошлое и подойдя к краю бездны настоящего. Ни сколько не колеблясь, он, будучи командиром севастопольской эскадры, отдал приказ затопить корабли на рейде. Казалось бы, странный ход: прожженный моряк, победитель Наварина и Синопа, человек, проживший большую часть своей жизни не на земле, а на палубе, принимает такое решение. В тоже время А. Корнилов упрашивал Меншикова позволить ему вывести Черноморский флот в море и дать сражение. Затопление судов на входе Севастопольского рейда в тактическом и стратегическом отношениях, имело значение безусловно отрицательное. Помощь, оказанная флотом сухопутной обороне людьми и орудиями, могла быть сделана и без таких жертв. Черноморский флот представлял бы постоянную потенциальную угрозу неприятельскому флоту. Мощные береговые батареи Севастополя были способны не допустить корабли противника в базу. Кроме того, подходы к Санкт-Петербургу были заблокированы минами, и при расторопности морских начальников, их могли доставить вовремя и в Севастополь. По всей видимости, умом Нахимов понимал важность сохранения флота, но в душе он был категорически против: идея жертвенности уже захватила его в полной мере и торчащие из воды реи на мачтах затопленных кораблей символизировали первые кресты на братской могиле защитников города.

С того самого дня, когда французское ядро на Малаховом кургане оторвало голову адмиралу В. Корнилову, П. Нахимов начал свою ритуальную игру со смертью. Первой жертвой стал Черноморский флот и его могильная плита в виде памятника затопленным кораблям основательно впечаталась в герб города. Следующей жертвой, по задумке Нахимова, должна была стать сама крепость — Севастополь. Говорили, что Нахимов уже после сражения у Альмы не верил в возможность спасения Севастополя. Окружающие чутьем понимали, что-либо Нахимов и Севастополь погибнут в один день, либо Нахимов погибнет перед сдачей Севастополя.

На алтарь славы, по задумке Героя должны были лечь и защитники города. «Если кто-либо из моряков, утомленный тревожной жизнью на бастионах, заболев и выбившись из сил, просился хоть на время на отдых, Нахимов осыпал его упреками: «Как-с! Вы хотите-с уйти с вашего поста? Вы должны умирать здесь, вы часовой-с, вам смены нет-с и не будет! Мы все здесь умрем; помните, что вы черноморский моряк-с и что вы защищаете родной ваш город! Мы неприятелю отдадим одни наши трупы и развалины, нам отсюда уходить нельзя-с! Я уже выбрал себе могилу, моя могила уже готова-с!».[3]

Новый командующий армией князь Горчаков заблаговременно начал разрабатывать план отхода войск, в случае оставления Севастополя, заботясь о сохранении армии. По его распоряжению втайне заготовлялись материалы для постройки гигантского плавучего моста через Севастопольскую бухту на Северную сторону. Когда Нахимов узнал об этом, он сказал И. П. Комаровскому: «Видали вы подлость? Готовят мост чрез бухту — ни живым, ни мертвым отсюда не выйду-с».

К 12 июля, на день святых апостолов Петра и Павла все было готово к посвящению Нахимова в Герои. Известно, что среди командного состава никто на передовой не носил эполет, чтобы не стать прекрасной мишенью и только Нахимов, сверкая золотом на плечах, любил неспешно обходить позиции. В этот день Нахимов поехал на 3-й бастион именно потому, что узнал о начавшемся его усиленном обстреле. «Прибыв на бастион, Нахимов сел на скамье у блиндажа начальника, вице-адмирала Панфилова. Вдруг раздался крик сигналиста: бомба! Все бросились в блиндажи, кроме Нахимова, который, беспрестанно твердя своим подчиненным о благоразумной осторожности и самосохранении, сам остался на скамье и не пошевельнулся при взрыве бомбы, осыпавшей осколками, землей и камнями то место, где прежде стояли офицеры… Дошли до банкета. Нахимов взял подзорную трубу у сигнальщика и шагнул на банкет. Его высокая сутулая фигура в золотых адмиральских эполетах показалась на банкете одинокой, совсем близкой, бросающейся в глаза мишенью прямо перед французской батареей. Нахимов стоял совершенно неподвижно и все смотрел в трубу в сторону французов. Просвистела пуля, уже явно прицельная, и ударилась около самого локтя Нахимова в мешок с землей. «Они сегодня довольно метко стреляют», — сказал Нахимов»[4].

Это были последние слова именинника, ведь в этот день почти две тысячи лет назад апостолу Павлу римляне отсекли голову. Штуцерная пуля французского снайпера ударила в лицо адмирала, пробила череп и вышла у затылка. Павел Нахимов исполнил свое обещание: 12 июля 1855 года он ушел в вечность Героем, обретя славу вместе с Севастополем. Но остатки русской армии князь Горчаков, который не был героем, как и обещал, вывел по плавучему мосту в одну ночь и без единой потери.

Слава воина-героя подобна воронке водоворота или черной дыре; она втягивает в себя не только самого воина, но и все, что его окружает. Нахимов принес себя в жертву потомкам вместе с флотом и городом. Но люди остались, потому что они принадлежали настоящему. В этом есть некая гуманная сущность славного Героя.

Но на этом наша история не закончилась. Через сто лет советские чиновники решили установить на центральном холме Севастополя памятник своему вождю, как раз напротив Владимирского собора, в склепе которого покоился прах Нахимова. Негоже было, чтобы за спиной атеиста В. Ленина маячил православный храм. Усыпальницу адмиралов решили снести. Но на совещание по этому вопросу в городской совет явился командующий Черноморским флотом.

— Крест на куполе Владимирского собора является навигационным ориентиром для кораблей и помечен на всех лоциях Черного моря. Если мой корабль сядет на мель при заходе в главную базу флота, вы сами будете его снимать, — кратко, по-военному сказал адмирал. На этом вопрос был снят. Слава хранит Героя, а Ленина поставили чуть пониже усыпальницы адмирала. На всякий случай.


[1] Черное море.

[2] Е. В. Тарле Крымская война, в 2-х т. — М.-Л.: 1941−1944 или на сайте: «Военная литература» militera.lib.ru

[3] Там же.

[4] Там же.

 

 

Филипп Октябрьский.

Филипп Иванов родился в деревне Тверской губернии, между Питером и Москвой, там, где озеро Селигер, где дремучие леса порождают множество рек, где истоки Волги. Поэтому все мальчишки этого края подсознательно мечтают стать моряками. Филипп не был исключением — он уехал в Санкт-Петербург, где обучился на кочегара, затем помощника машиниста на пароходах, ходивших по Ладоге и Неве.

В 1918 году он получил опыт кровавой гражданской войны в бескозырке и тельняшке на собственной шкуре. Его живой, с природной хитростью крестьянский ум вдруг осознал глубинный смысл большевистского лозунга: «кто был никем, тот станет всем»: ценным в этом кипящем политическом бульоне человеческих трагедий является только миг настоящего. Необходимо забыть, уничтожить прошлое; пожертвовать не ясно мерцающим будущим ради реального «теперь». И в этой жесткой схеме только такая сила, как власть была способна удержать и сохранить молодого моряка из глубинки. Так Филипп решил стать властным Героем.

Он быстро понял, что реализовать свои таланты, способности и мечту он сможет только благодаря вере в самого себя. Поэтому будущий адмирал терпеливо взращивал собственного бога, которому поклонялся и верил всю жизнь. А с политической властью, непредсказуемость и ненадежность которой он быстро раскусил, начал опасную игру в лояльность и преданность. Во время кронштадтского мятежа Филипп тяжело заболел тифом, и это спасло его от расстрела в период, когда проводилась «фильтрация» моряков. Чудом уцелев, он был признан благонадежным и назначен машинистом на линейный корабль «Гангут». Чтобы впредь не допускать подобного, Филипп оканчивает курсы при Петроградском Коммунистическом университете и становится политработником. В своей остросюжетной игре за власть он так увлекается, что в 1922 году меняет свою фамилию Иванов на звучную — «Октябрьский». Поднимаясь по скользким ступенькам карьерной лестницы, он наблюдал, как по доносам падают в пропасть репрессий его товарищи, как рядом с искренней верой в большевизм уживаются трусость, угодничество и предательство. И он все больше убеждался, что у него нет защитников кроме внутреннего бога под названием Власть.

После окончания классов при военно-морском училище имени М. В. Фрунзе, Октябрьский получает диплом о высшем образовании и становится офицером. Для Филиппа это был переломный момент: он принят членом привилегированной касты, о чем и не мог мечтать молодым деревенским юнцом. Карьера Октябрьского стремительна: командир катера, командир бригады торпедных катеров, командующий Амурской флотилией, а в 1939 году — умопомрачительное назначение командующим Черноморским флотом. Бог Филиппа обретает черты всемогущего; и он понимает, что до мистерии, связанной с посвящением его во властные Герои остается совсем немного времени. Прошлого нет, будущего не существует: командующий живет в длящемся «здесь и сейчас», совершая последние приготовления перед жертвоприношением.

Несмотря на быструю карьеру, к моменту истины Октябрьский имел большой опыт службы, несомненно, обладал высоким профессионализмом и располагал громадными ресурсами для подвига. В распоряжении Октябрьского находился второй по мощи флот Советского Союза, с приданными войсками СОР (Севастопольского оборонительного района), а его противником был достойнейший генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн. За год войны Октябрьский провел ряд блестящих операций: защита Одессы, успешная эвакуация 35-тысячного войска из Одессы, Керченско-Феодосийская десантная операция, и конечно, оборона Севастополя.

С каждым сражением, с каждым артиллерийским залпом адмирал Октябрьский перерастал своего бога и после отражения первого штурма Севастополя, когда Керченский полуостров снова оказался в его руках, он почувствовал себя всемогущим. Бог маленького испуганного Филиппа в мятой бескозырке вдруг умер навсегда. А адмирал ощутил всю сладость полноты власти и неодолимую силу, которую источали за его спиной клепаные железные корпуса, ощетинившиеся жерлами орудий, под кровавыми стягами. Он стал богом и познавал Черноморский флот в самом себе в непрерывной длительности. Флот, овеянный славой Нахимова, стал флотом его власти — власти над судьбами вверенных ему людей, над будущим Севастополя, власти над самим временем.

Единственное, что постоянно тревожило и угнетало адмирала — это потеря кораблей флота. Первым затонул лидер «Москва» у румынских берегов, и командующий ощутил нарастающий холодок в груди. Когда на минах подорвались эсминцы «Быстрый» и «Совершенный», он заметил, как тени от крыльев страха легли на его погоны. Октябрьский, обладая сумасшедшей интуицией, с того момента, как Манштейн на плечах отступающей красной армии ворвался в Крым, инстинктивно стремился уберечь свой флот и перебазировать его на Кавказ. Он готов был пожертвовать Севастополем, лишь бы сохранить инструмент своей власти, своей внутренней силы. Но ему все время мешал нарком ВМФ Кузнецов. Когда от взрыва бомбы немецкого самолета затонул крейсер «Червона Украина», адмирал перестал видеть сны, и веки его опустились. После подрыва эсминца «Смышленый» в марте 1942 года он дал себе слово, что больше не допустит ни одной потери боевого корабля и слово свое сдержал.

Филипп Октябрьский был воином, а каждому воину раз в жизни предоставляется шанс совершить свой самый высокий подвиг и стать Героем. Судьба распорядилась так, что звездным часом для адмирала стал день первого июля 1942 года.

 

Утром 30 июня, находясь в бункере 30-й артиллерийской батареи, Октябрьский отправляет в Москву следующую телеграмму: «Противник ворвался с Северной стороны на Корабельную сторону. Боевые действия приняли характер уличных боев. Оставшиеся войска сильно устали, дрогнули, хотя большинство продолжает геройски драться… Исходя из данной конкретной обстановки, прошу Вас разрешить мне в ночь с 30 июня на 1 июля вывезти самолетами 200−250 человек ответственных работников, командиров на Кавказ, а также, если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова».

Ответ от наркома ВМФ адмирала Кузнецова Октябрьский томительно ожидал весь день. И вот в 19.00 Ставка разрешила эвакуацию командного состава. Ночью 1 июля командующий со своей свитой тайно покинул бункер и через подземный ход вышел к Херсонесскому аэродрому, где их ожидали двенадцать транспортных самолетов ПС-84 «Дуглас». Севастопольский историк Г. Ванеев так описывает этот эпизод: «Когда к самолету подходили вице-адмирал Октябрьский и член военного совета флота комиссар Кулаков, их узнали. Скопившиеся на аэродроме воины зашумели, началась беспорядочная стрельба в воздух… Но их поспешил успокоить военком авиационной группы Михайлов, объяснив, что командование улетает, чтобы организовать эвакуацию из Севастополя». На Кавказ самолётами было вывезено 3.490 кг груза и 251 человек: 29 раненых и 222 высокопоставленных пассажиров. На крымской земле остались на закланье 80 тысяч матросов, солдат и младших офицеров, среди которых было множество раненых.

Многие историки сегодня утверждают, что Ф. Октябрьский струсил, спровоцировал панику и тем самым сорвал эвакуацию войск из Севастополя. Посмотрим на факты. Вот как описывает ситуацию И. Маношин[1]. Не дожидаясь официального решения Ставки, командование СОРа с ночи 30 июня негласно приняло решение о подготовке к т. н. частичной эвакуации. Эвакуации подлежали высшее командование и командный состав от командира полка и выше, а также ответственные партийные и государственные работники Севастополя. Полковник Д. И. Пискунов отмечал: «Эта так называемая эвакуация была похожа на бегство начальства от своих войск». Генерал-майор П. Г. Новиков, находясь в плену, писал: «Можно было бы еще держаться, отходить постепенно, а в это время организовать эвакуацию. Что значит отозвать командиров частей? Это развалить ее, посеять панику, что и произошло».

Оказавшись на Кавказе, Октябрьский шлет последние приказы генералу П. Новикову, оставленному командовать обороной Севастополя: «Драться до последнего, и кто останется жив, должен прорываться в горы к партизанам». «По приказанию КЧФ «Дугласы» и морская авиация присланы не будут. Людей сажать на БТЩ, СКА и ПЛ. Больше средств на эвакуацию не будет. Эвакуацию на этом заканчивать».

Следует сказать, что решение отказаться от эвакуации Октябрьский принял самостоятельно, никто его не неволил. Известно, что маршал Буденный стремился сохранить армию СОР и докладывал в Ставку о том, что «организация эвакуации раненых самолетами и боевыми кораблями возлагалась на командующего Черноморским флотом, которому было дано приказание использовать имеющиеся средства для этой цели. Чтобы облегчить положение блокированного Севастополя и дать возможность кораблям прорваться к городу, командующий фронтом просил Ставку выделить в его распоряжение самолеты дальней бомбардировочной авиации, которые могли бы наносить удары по аэродромам противника и уничтожать его самолеты». Одной из директив предписывалось: «Октябрьскому и Кулакову срочно отбыть в Новороссийск для организации вывоза раненых, войск, ценностей, генерал-майору Петрову немедленно разработать план последовательного отвода к месту погрузки раненых и частей, выделенных для переброски в первую очередь. Остаткам войск вести упорную оборону, от которой зависит успех вывоза». Но эта директива пришла в Севастополь с опозданием: ни командующего Черноморским флотом, ни генерала Петрова в городе уже не было.

Адмирал Октябрьский не смалодушничал, не струсил и не поступил опрометчиво. Он сделал все так, как требовалось для посвящения во властные Герои. Такой воин живет в настоящем и потому не может умереть; поэтому он не кладет на алтарь свой меч. Черноморский флот, как копье и доспехи Героя остался вместе с ним. Герой власти может пожертвовать только продуктом своей власти — живыми людьми, солдатами, оруженосцами. Октябрьский так и поступил, следуя правилам своей чести, ни разу не дрогнув, положа на алтарь своего высокомерия восемьдесят тысяч жизней.

[1] Маношин И. С. Июль 1942 года. Падение Севастополя. Вече, 2009. — 288 с.

Колчак

Александр Васильевич Колчак родился в Санкт-Петербурге. Ему нужно было стать купцом, фабрикантом, или, как говорят сегодня — бизнесменом. Его предназначением было накопление богатства. Он всегда шел на шаг впереди других, но смотрел только назад. Современники отмечали, что он «очень нервный, порывистый, но искренний человек; острые и неглупые гла­за, в губах что-то горькое и странное…». Он обладал огромной энергией, позволявшей ему эффективно перерабатывать будущее в прошлое.

Его отец, дослужившийся до звания генерал-майора, артиллерист, участник обороны Севастополя в Крымской войне, решил сделать из сына военного. В результате Колчак стал вершителем истории, хранителем традиций, великим консерватором, защитником устоев, Героем, который на алтарь своей алчности принес себя вместе с остатками Российской империи.

Будучи учеником полярного исследователя Ф. Нансена, Колчак со всей своей энергией бросился в изучение Заполярья. Его успехи в арктических экспедициях говорят сами за себя: в его честь был назван один из островов в Карском море. Молодой исследователь мечтал обогатить Россию новыми землями и островами. Он строил планы полярных экспедиций, и если бы не Русско-Японская война, Колчак наверняка покорил северный или южный полюс.

С началом мировой войны Колчак взялся за самую трудную и ответственную работу, которую предстояло выполнить Балтийскому флоту. Германские морские силы значительно превосходили российский императорский флот. Поэтому, чтобы защитить корабли и столицу, существовала единственная возможность — поставить мощные минные заграждения. Закрыть судоходство в море, полностью перекрыть Финский залив — это была практически нерешаемая задача, особенно в условиях войны. Но Колчак выполнил эту работу блестяще, благодаря своим врожденным способностям: он устранил угрозу Санкт-Петербургу с моря и спас Балтийский флот от уничтожения.

Новая миссия Героя была еще более амбициозной. Из показаний Колчака чрезвычайной следственной комиссии в 1920 году: «…назначение меня на Черное море обусловливалось тем, что весною 1917 г. предполагалось выполнить так называемую босфорскую операцию, т. е. произвести уже удар на Константинополь». Иными словами, адмиралу ставилась задача реализации давней имперской мечты: захватить древний Царьград, тем самым, реанимировать Византию, сделав прошлое настоящим.

Первое, что необходимо было — завоевать господство на Черном море. В 1911 году морское министерство заказало 3 дредноута, 9 эсминцев и 6 подводных лодок. Программа должна была быть выполнена в четыре года, т. е. к 1915 году. Но в 1913 году Германия передала Турции дредноут «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау», что обеспечило превосходство турецких военно-морских сил над Черноморским флотом. Только в 1915 году, с появлением дредноутов «Императрица Мария» и «Александр III», стало возможным решение задачи по завоеванию господства на море. Эту задачу Колчак решил уже апробированным способом: он перекрыл выход из Босфора минными постановками и тем самым «закупорил» Черное море, как херсонесский пифос с молодым вином.

Пока в Петербурге только грезили «прекрасными мечтами», как назвал план захвата Проливов командующий русской армией Алексеев, неутомимый Уинстон Черчилль решил реализовать эту идею на практике. В сентябре 1914 года англо-французская эскадра подошла к Дарданеллам. Это неприятно «кольнуло» российского самодержца. Но подавить береговые укрепления турок кораблям союзников не удалось. Несмотря на это, 9 февраля 1915 году англичане начали проведение Дарданелльской десантной операции. Осенью, после огромных потерь войска были сняты. После провала операции У. Черчилль напишет: «На Дарданеллах погасли все надежды на установление надежных контактов с Россией».

Теперь Российской империи представился шанс самостоятельно взять Стамбул. Для этого требовалась высадка десанта 30−35 тыс. человек и поддержка его флотом. К такой серьезной стратегической операции Колчак подготовил флот блестяще, и это продемонстрировали действия кораблей по переброске войск в район Трапезунда. В марте 1916 года из Новороссийска вышел 18 тыс. десант на 22 транспортах под прикрытием 17 кораблей. В мае в две очереди были переброшены войска общей численностью 35 тыс. человек. В 1917 году, как и планировал император, Черноморский флот был вполне готов провести самостоятельную операцию по высадке десанта у Босфора. Но история распорядилась иначе.

 

Большевики, родившиеся в пепле революции, в отличие от Колчака, видели в прошлом не накопленные богатства, а прах; поэтому смотрели только вперед, топча сапогами настоящее. Наш Герой попал во временной разлом кровавой модернистской политики, которую не признавал, и был готов исполнить свой самый важный подвиг — спасти Россию, защитив ее от безжалостного будущего. Колчак бросает свою саблю за борт, и порывает с Черноморским флотом: «Для них (матросов) Центральный комитет значит больше, чем я! Я не хочу более иметь с ними дела! Я более не люблю их…»[1].

По воле судьбы Колчак становится Верховным правителем страны, которой уже не существовало в настоящем. «Единая и неделимая» застыла в невременьи, как мир в «Лангольерах» Стивена Кинга. В своих воспоминаниях А. П. Будберг отмечает: «Вечером адмирал разговорился на политические темы и выказал свою детскую искренность, полное непонимание жизни и исторической обстановки и чистое увлечение мечтой о восстановлении великой и единой России; он смотрит на свое по­ложение как на посланный небом подвиг и непоколебимо убежден, что ему или тому, кто его заменит, удастся вернуть России все ее величие и славу и возвратить все отпавшие и отторженные от нас земли. Он с восторгом рас­сказал случай с отказом принять предложение помощи Маннергейма только потому, что надо было поступиться и признать независимость Финляндии; когда же я ему высказал, что не было ли такое решение крупной военной и государственной ошибкой, то он весь вспыхнул, страшно огорчился и отве­тил, что идеею великой, неделимой России он не поступится никогда и ни за какие минутные выгоды. Несомненно, что это его credo».

Армия Колчака была сильна; Верховный главнокомандующий имел поддержку на Западе и в Японии. «Красные» были безграмотны и воевали неумело, но по всем законам социального мирозданья Колчак не мог победить в сражении, происходящем на поле настоящего. Будущее неумолимо настигало его… Будберг вспоминал: «Жалко смотреть на несчастного адми­рала, помыкаемого разными советчиками и докладчиками; он жадно ищет лучшего решения, но своего у него нет, и он болтается по воле тех, кто сумели приобрести его до­верие… Слушая его, думал, сколько хорошего можно сделать из этого вспыльчивого иде­алиста, полярного мечтателя и жизненного младенца, если бы слабой волей руководил кто-нибудь сильный и талантливый и руко­водил так же искренно и идейно, как ис­кренен и предан идее служения России сам Адмирал». Символично, что Колчак, отступая к Владивостоку, пытался увезти с собой не только прошлую Россию, но и 505 тонн ее золотого запаса. Воистину, он был Героем — хранителем.

С крещенскими морозами 1920 года пришло время Героя. Колчак не оставил никаких дневников и записей. Большую часть биографии мы знаем из его показаний чрезвычайной следственной комиссии. Это была исповедь адмирала неумолимо надвигающемуся будущему. В ночь с 6 на 7 февраля 1920 года адмирал Колчак на льду реки Ушаковка принял последнее причастие и ушел в студеные воды прошлого, забрав с собой трехсотлетнюю дряхлую Империю.

 


[1] Из воспоминаний А. Керенского, военного и морского министра Временного правительства.


 

 

Комментарии

В библии Чермное, т.е. Красное море (красного цвета и волшебное — расступилось перед евреями).

Октябрьский — бездарь и трус, если не сказать военный преступник.

Бездарь не провел бы керченско-феодосийскую операцию. Ее результаты бездарно похоронил Буденый. Но как соцальный «продукт», Октябрьский был характерным типом офицера «совка».

Ну что поделать, если такие люди командуют у нас флотами. Потенциально ЧФ мог в годы вов обеспечить господство на Черном море и решать успешно оперативные задачи. Но руководство не было к этому готово.

Октябрьский, в 1942 году был конечно вице-адмиралом. Адмирала он получил в 1944 году. Но этот рассказ не претендует на исторический документ, поэтому «вице» я упустил.

Романтику русского Лукоморья у берегов Крыма и Кавказа в Вашей короткой серии постов о «чермном море» я категорически приветствую. Но Октябрьский вовсе не соответствует званию (и должности) Адмирала Черного моря.
Он не утопил Черноморский флот в Севастополе ( в отличие от Нахимова). Он (пери помощи Владимирского) просто доказал Ставке, что флота как оперативного обьединения в СССР не существует


Филип Иванов (Октябрский) не Адмирал. Юмашев, Дрозд, Горшков — могли стать Адмиралами (один из списка им стал ).
Октябрского сняли с должности справедливо. И вернули его на должность Адмирала Чермного моря ради сохранения этой должности…

 

Борис Вараксин 22.07.2017 | 11:1211:12Для А.Панова 19:59.
Я живу то в Москве, то в Подмосковье. Неплохо знаю златоглавую, особенно её архитектуру. Но мне совершенно не западло открыть для начала Википедию и разобраться с возникшим у меня вопросом. У вас, наверно, всё по-другому. Вы настолько хорошо знаете историю Севастополя и Черноморского флота, что написали редкостную чушь. Извините, дорогой, но если б вы не поленились заглянуть в эту самую Википедию, то не написали бы того ответа, что выдали про красный Черноморский флот. И вы бы уточнили тогда, что понимаете под этим выражением: Черноморский флот — по сути красный и как с ним соотносится Колчак. У вас же пост об этом. Впрочем, объяснений с вашей стороны наверняка не последует. Или польётся хрень про духовность Чермного (оно же Черное) моря и прочая глупость.

Андрей Панов 21.07.2017 | 20:0620:06Уважаемый Олег Васильченко. Ваши замечания верны. Но дело в том, что я писал не научный труд. Я хотел просто показать свое видение, ощущение из места, где вижу Черное море каждый день. Если Вам нужны факты, прочтите мою книгу «Морская сила России. 300 лет в погоне за океаном». ЭКСМО 2005

Олег Васильченко 21.07.2017 | 23:3223:32Панов Андрей Валерьевич, Ваша книга куплена мною в 2006 -м году за 150 рублей в г.Красноярске.Я получил за эти деньги очень много и даже использовал некоторые Ваши тезисы в «300 лет в погоне за океаном» в спорах между «стратегами» (младший и средний офицерский состав РВСН, весьма неравнодушный к флоту).Качество даже не текста постов в серии, а просто ответов на комментарии пользователей не позволяет меня соотнести уровень автора «Морской силы России» и Вашего текста на этом ресурсе.Но любое Ваше появление здесь с удовольствием буду привеиствовать

Андрей Панов 21.07.2017 | 19:5919:59Отвечу уважаемому Борису Вараксину. Я родился и живу в Севастополе, поэтому мне ни к чему читать о нем в Википедии, в отличие от Вас. Город имеет, конечно, греческое название. Но он построен на месте древнего Херсонеса и логично было бы ему так и называться. Но почему то ваша Екатерина (плохо разбирающаяся в истории) дала ему имя античного Себастополиса (стоявшего на месте столицы Абхазии — Сухум), а «старым» именем Херсон нарекла город на Днепре. У Вас там везде «каша в голове»: на Красной площади и каток и рынок и музей и власть и кладбище. А Севастополь действительно не Крым, а русский форпост (страж, жандарм и т.д., как Ывм угодно). Приезжайте, и Вы это сразу почуствуете. С момента аннексии Крыма в 1782 г. Россия построила здесь единственный город — Севастополь. Все остальные города Крыма либо античного происхождения (Феодосия, Керчь, Евпатория), либо средневекового: Бахчисарай, Симферополь.
Я чувствую в Вас имперское русское самодовольство, когда Вы говорите с крымчанином. Но помните, что когда на месте Москвы ходили медведи, в Крыму была государственность.

Олег Васильченко 21.07.2017 | 17:3017:30«К такой серьезной стратегической операции»..»в марте 1916 из Новороссийска..» «в мае в две очереди»…
Колчак прибыл в Севастополь в сентябре 1916го. Профессионального (и невезучего) Эбергарда сняли за немецкую фамилию и отказ от авантюры по захвату Стамбула.А Николаю в политических целях такая операция считалась нужной.И вот Колчак продолжает на Черном море стратегию Эбенгарда с поправкой на точные сведения о ремонте Гебена. В результате случился подрыв боеприпасов Императрице Марии, ведь вице-адмирал ставший «адмиралом чермного моря» никогда не служил на кораблях первого ранга и не знал, как обеспечить их безопасную эксплуатацию.Карьера Колчака даже стремительнее Октябрьского, хотя в кадровом отношении переплюнуть Сталина было трудно.
С облегчением узнав что «падишах умер» Колчак перестал учить говорить осла (операция на Стамбул) и занялся заигрыванием с матросней.Гучков позвал его в Питер на должность командующего Балтфлотом с подчинением особой армии (по охране Питера ). Заявка на военную диктатуру уже весной 1917 г.Но комбалт Максимов лучше проводил демократизацию братишек и роль спасителя отечества на немного отодвинулась…

Олег Васильченко 21.07.2017 | 14:5014:50«Он устранил угрозу Санкт-Питербургу с моря и спас Балтийский флот от уничтожения».
Для начальника оперативного отдела штаба Командующего подвиг невозможный.Кто ставил мины? Минная дивизия, которой Колчак не командовал.Кто разрабатывал планы постановок? Штаб Эссена до прихода Колчака. Кто в итоге отвечал за операцию? Адмирал Эссен. Колчак был его доверенным помощником и роль «спасителя флота» в этом контексте снижается до простого контролера, принимающего и обрабатывающего информацию по «спасению».Если принять во внимание отсутствие всяких планов, сил и намерений Германии по уничтожению Балтийского флота, то роль Колчака «спасителя» вызывает хохот гомерический.

Андрей Панов 20.07.2017 | 18:4818:48Учредительное собрание — это элемент новой демократии, а Колчак представитель старой империи. Он защитник прошлого. Все модернистское ему ненавистно.
Уважаемый Борис Вараксин. Мы по разному с Вами понимаем, что такое «Герой». Я писал не о «молодцах» и хороших парнях. В греческой мифологии герой — не обязательно положительный образ. Но он всегда решает решает социальную и глубоко духовную задачу. В конце-концов, какая Россия, такие и герои.
Конечно, большевики не затопили весь флот. Иначе исход Врангеля из Крыма не состоялся бы.
И последнее. Чермное море — оно не только Красное. Оно духовное, потому что расступилось перед евреями. Для меня Крым — духовное место. А Севастополь всегда Русский форпост и за него мы (Крым) все время отдуваемся. И Герои его частенько злодеи. Что делать…

Борис Вараксин 20.07.2017 | 19:1919:19У вас в голове какой-то компот. Или каша. По вашей логике, Чикатило тоже можно называть героем. Ну, если как-то по особенному взглянуть на его деяния. И если для вас понятие герой — более, чем растяжимое, примените какое-то более конкретное понятие. А то можно сказать, что город-герой Севастополь — совсем не герой. То есть герой, но не такой, как все думают. Кстати, Севастополь — отнюдь не русское название. Вы просветитесь в Википедии. Чего вы сразу на сайт вылезаете. Сверяйте каждое слово. Вот и не будет Севастополь никаким Русским форпостом. Это вам в уши надули российские пропагандисты, а вы за ними пытаетесь повторять. Выходит это у вас крайне смешно. Чермное море — это Черное море. Анекдот, да и только. Но вы заходите почаще. А то совсем стало скучно. Иногда так хочется посмеяться…

Семён Рошаль 20.07.2017 | 11:1911:19зачем «герой» расстрелял учредительное собрание?

Андрей Панов 19.07.2017 | 22:3022:30Наши адмиралы — герои Черного моря. Но они и герои Черноморского флота, который, по сути, красный. Чтобы это понять, нужно побывать в Севастополе.

Борис Вараксин 20.07.2017 | 07:3907:39Экую глупость вы написали, милейший. Но ничего, продолжайте. Надеюсь, адмиралов Чермного моря ещё много?

Борис Вараксин 20.07.2017 | 12:0612:06Для странных людей, ставящих мне минусики. Доблестный Черноморский флот был затоплен большевиками 18 июня 1918 года в Цемесской бухте Новороссийска. Но не весь: большая его часть ушла в Севастополь, где и была сдана немцам по описи. То есть красного Черноморского флота в период гражданской войны в России попросту не существовало. Физически. Об этом знает каждый россиянин, хоть как-то осиливший курс школьной истории. Хотя о том, что Севастополь — город не только русской славы, но и вселенского позора, знают далеко не все. Ну, а зачем им об этом знать?
И ещё. Тов. Андрей Панов (надеюсь, это его настоящее имя) в своём комментарии назвал адмиралов героями Черного моря. Джеймс Кук, выходит, был героем Тихого океана? Что же касается героев Черноморского флота, по сути красного, то это и вовсе чушь собачья. Колчак не состоял в рядах Красной Армии, он с ней сражался и героем красного Черноморского флота (даже если бы такой и существовал) быть никак не мог. Не стоит достопочтенному Андрею Панову что-либо комментировать. Глупость одна…

Борис Вараксин 19.07.2017 | 21:4321:43Извините, если я не прав, но Чермное море — это Красное море. Причём здесь Колчак и остальные адмиралы?

Андрей Панов, diletant.media

Реклама