Паракало, или Восемь дней на Афоне. ч.3

6
Минут через десять открылся вид на Пантократор[138]. Тоже красивый — внизу, у моря, монастырь больше напоминал суровую средневековую крепость, но с нашим (мы упорно называли Ильинский скит нашим), конечно, не сравнить. По логике, чтобы выйти к Ватопеду, нам теперь надо было двигаться вдоль побережья. Дорога, однако, снова уходила круто в другую сторону, но мы уже привыкли к выкрутасам афонских дорог — не они здесь определяют путь.

Решили сделать привал. Час как вышли с Ильинского скита, а тут тебе и вид прекрасный, и новый поворот дороги, так что самое время передохнуть, обсудить дальнейшее, а заодно и сфотографироваться на фоне Пантократора. Мы посбрасывали рюкзаки и сумки, отец Борис достал фотоаппарат, Серёга — карту, Алексей Иванович — пачку «Беломора».

Отец Борис чуть фотоаппарат не выронил: мало того, что мы чуть ли не каждый Божий день причащаемся, так ещё и курим.

Алексей Иванович смутился и стал махать рукой, рассеивая дым по Афону.

— Батюшка, давайте я вас сфотографирую, — попытался я переключить внимание отца Бориса.

Тот поднял руку, набрал в лёгкие воздуха, но, видимо, так и не найдя подобающих слов, только потряс перстом.

Алексей Иванович поднялся и отошёл от греха подальше, а мне пришлось за него заступаться: вот, мол, для того и на Афон поехал, чтобы оставить пагубное пристрастие. Это несколько утешило батюшку, и в это время отошедший Алексей Иванович воскликнул:

— Смотрите-ка, — и все повернулись к нему.

Алексей Иванович стоял у противоположной стороны дороги, откуда поднимался покрытый редким кустарником склон горы, и указывал на едва приметный указатель: посеревшая от солнца и ветра деревянная палочка и на ней изржавевшая, с тёмными пятнами табличка, точно в тон серо-буро-зелёному склону горы.

Мы подошли и внимательно осмотрели табличку: когда-то, в давние-стародавние времена на ней определённо было написано «Ватопед». Более того, под словом угадывалась стрелка. И стрелка указывала на склон горы.

Мне не хотелось лезть в гору. Я представил себе каменистое бездорожье, свои похрустывающие при каждом неверном шаге разболтанные коленки и предложил не уходить с наезженной дороги. Алексей Иванович как человек, обретший знак, естественно, настаивал на том, что знак нам послан не просто так. Отец Борис посмотрел на Серёгу. Тот пожал плечами:

— Дорога, судя по всему, как раз огибает эту гору, — он показал карту, на которой линии и кружки напоминали более карту гидрометцентра, то есть совершенно непонятную, — а тропа, наверное, пересекает гору напрямки, и мы должны будем выйти на эту же большую дорогу, только с той стороны горы.

— А где ты видишь тропу? — спросил я.

— Ну, если присмотреться… то — вот.

Действительно, «если присмотреться». Горный склон представлял нагромождение разновеликих и разномастных камней. Не разваливалась эта каменная куча, видимо, только потому, что держал её то там, то сям пробившийся сквозь камни кустарник. Весьма, между прочим, жидкий и колючий. И глазу виделась картинка, которую обычно показывают офтальмологи; когда из множества разноцветных кусочков надо выделить главное и правильно назвать фигуру. Тут же надо было угадать, какие камни лежат неестественно и выстраиваются в некую единую цепочку. Серёга эту цепочку видел. Вообще-то после того, как они в темень прошли «урочище», я Серёге доверял.

— Вот и сократим дорогу, — подхватил отец Борис и пошёл за сумками.

Нет, всё-таки нельзя так беспечно относиться к миру, горько вздохнул я и снова позавидовал отцу Борису. Он первым и вступил на горную тропу. Его первым мы и потеряли.

Отец Борис сразу рванул вверх, и я засомневался, что он сказал правду о своём возрасте. Бывает такое с молодыми людьми, когда хочется казаться старше. Серёга еле поспевал за ним, но он всё-таки периодически приостанавливался и вглядывался в каменную мозаику. Алексей Иванович шёл ещё медленнее, изучая каменный рисунок тщательнее. Я плёлся последним, дорога меня вообще не интересовала, без очков разгадывать офтальмологические загадки возможным не представлялось — я ориентировался на большой рюкзак Алексея Ивановича и его сопение. Для меня куда важнее было не наступить на какой-нибудь слабый камень, всё-таки я сильно переживал за испорченные в счастливую пору юности спортом коленки и пару раз, оступившись, замирал, прислушиваясь: не хрустнуло ли чего? В какой-то момент я совсем отстал, услышав встревоженный голос Алексея Ивановича, отозвался. Оказалось, я забрал вправо.

— Давай сюда, мы тебя подождём.

Скоро я выбрался к двум товарищам, которые, сняв рюкзаки, мирно о чём-то переговаривались.

— А где отец Борис? — спросил я.

На лице Серёги мелькнул ужас, но Алексей Иванович спокойно сказал:

— Да тут где-то впереди, — и крикнул: — Отец Борис!

Голос у Алексея Ивановича зычный — недаром столько лет проработал в механическом цехе. Но никто не отозвался. Теперь ужас на Серёгином лице задержался подольше.

— Попробуем все вместе, — предложил я.

И мы начали орать. А в ответ — тишина… как будто мы совсем одни на Афоне. Даже эха не было.

Серёга подхватил рюкзак и бросился вперёд.

— Куда ты? — успел крикнуть Алексей Иванович. — Мы так совсем растеряемся.

Бухгалтеры вообще народ рациональный, и Серёга остановился. Далее он выдвинул следующее разумное предложение:

— Давайте чуть разойдёмся, пойдём цепью и будем кричать.

— Увы, мой друг, у нас уже потери, но жизнь — дуэль, чего же мы хотели… — не удержался и фальшиво пропел я.

Серёга неодобрительно посмотрел на меня.

— Да никуда он не денется, — попытался успокоить я его, но вышло неубедительно. Я попытался высказаться более аргументированно: — У него две сумки, с ними далеко уйти невозможно. — Это Серёгу тоже несильно утешило, и я сказал: — Чего стоим?

Мы разошлись небольшой цепью и пошли вверх. Серёга, конечно, сразу убежал вперёд, голос его становился всё глуше, но оставался в пределах слышимости. Мы уже почти взобрались, взмыленные, на гребень горы, как увидели средь груды больших валунов Серёгу. Вид у него был поникший.

— Нету его, — предупредил он наши вопросы. — Я вас стоял ждал.

— Может, ещё покричим? — ничего больше я придумать не мог.

Серёга снова неодобрительно посмотрел на меня: мол, он ждал более мудрых предложений. Но трижды проорал с нами.

— Слушай, а сотовый у него есть? — вдруг спросил Алексей Иванович.

«Вдруг», потому что воспоминание про сотовый получилось совершенно неожиданным, я уже стал забывать про это чудо техники, хотя отец Николай только что утром напоминал нам про него. Точно! Но Серёга наших надежд не разделил.

— У него деньги на сотовом кончились. Ещё два дня назад.

Ну да, это стоило предположить.

— Давайте ещё покричим, — снова предложил я и пояснил: — А что нам ещё остаётся?

Покричали ещё, но уже вяло и без энтузиазма.

— Ну, что ж, — подвёл черту Алексей Иванович, — надо начинать молиться.

Я чуть было не брякнул: «За упокой!», — но вовремя посмотрел на Серёгу.

И тут откуда-то снизу донеслось нечто похожее на «Э-эй!», мы недоумённо переглянулись: это ещё кто? Никто не предполагал, что мы может оказаться выше отца Бориса, да ещё настолько. Но уже в следующую секунду мы заорали так, что отдыхающий после ночных бдений Афон должен был содрогнуться. В ответ «Э-эй» донеслось более отчётливо, и Серёга ломанулся вниз. Поспешили за ним и мы, и скоро обрели в братских объятиях батюшку и его духовное чадо — вот где радости-то было!

У Серёги утроились силы, он выхватил у сопротивлявшегося отца Бориса одну из сумок, водрузил на плечо и зашагал вверх уже известной дорогой, дальше двинулись отец Борис, затем Алексей Иванович и я. Мы снова вышли к валунам и теперь осмотрелись.

Вид, конечно, был потрясающий. Прямо перед нами на фоне ярко-синего неба возвышалась Гора. Вершина и углы её были чётко очерчены. На груди Горы лежало небольшое живое облачко. Под нами, слегка приправленный жёлтой и красной красками, стоял лес. Далеко виднелся Ильинский скит. Отсюда он казался совсем игрушечным, но всё равно красивым. Хорошо просматривалась впадина, через которую мы уже дважды переходили, и, если продолжить глазами направление, то угадывался купол Ксилургу, куда, как казалось, ведёт по гребню тропа, на которой мы стояли.

— А вон и пасека, — указал Алексей Иванович.

Действительно, внизу, по направлению к Ксилургу, можно было различить десятка два пчелиных домиков.

— Откуда про пасеку знаешь? — спросил я.

— Володя рассказал, пока мы посуду мыли.

— Этак мы к Ксилургу выйдем, — определил я.

— А там выйдем на другую дорогу и — два часа до Ватопеда, — продолжил мысль Алексей Иванович.

— Может, всё же эта дорога чуть дальше раздваивается: та, что по гребню, пойдёт на Ксилургу, а другая будет спускаться с горы, — сказал Серёга. — Ведь на указателе было написано «Ватопед», а не «Ксилургу».

Мы посмотрели на отца Бориса. Его ответ оказался неожиданным:

— Сами решайте…

Видать, недолгое время, проведённое на Горе в одиночестве, здорово его тронуло.

— Мне всё равно, — сказал Алексей Иванович. — Куда-нибудь да выйдем. К тому же, впереди лес — хоть какой-то тенёк.

Солнце и в самом деле припекало уже не по-осеннему. Тропинка средь леса видна была чётче, и идти стало легче. Огибая понемножку пасеку, мы точно выходили на Ксилургу.

Когда это стало очевидно всем, я сказал:

— Нет, в Ксилургу возвращаться не хочется.

И, как ни странно, все меня дружно поддержали, словно ждали, кто же первый произнесёт крамолу. Мы развернулись и пошли назад.

Поначалу я даже гордился нашим поступком: столько пройти в гору и повернуть назад, признав свою неправоту! Но не в ложном ли стыде дело? Нам стыдно вновь объявиться в Ксилургу и признать, что сами мы ни на что не годимся. Сейчас-то мы признали своё поражение друг перед другом и никто об этом не узнает (если, конечно, я не разболтаю), а там наша несостоятельность открывалась всем. Будут потом за чаем рассказывать, как два сочинителя, бухгалтер и поп, не расспросивши точно про дорогу, понадеялись на себя, четыре часа плутали по Афону и вернулись обратно. С другой стороны, раз уж благословили, так чего возвращаться?

И тут, увлечённый самокопанием, я споткнулся. Щелчок в коленном суставе отдался в голове, и коленка не зафиксировалась в обычном положении. «Приплыли», — подумал я и остановился. На глазах выступили слёзы, не от боли, никакой физической боли я не чувствовал, а от отчаяния — до Ватопеда не дойти.

— Ты чего? — оглянулся Алексей Иванович.

Так хотелось разрыдаться по-настоящему.

— Оступился, — прошептал я.

Не знаю, расслышал Алексей Иванович или нет, но он пошёл ко мне, остановились и двое товарищей.

— Помочь? — спросил Алексей Иванович.

А я представил все хлопоты: как меня придётся поддерживать, как я буду скакать на одной ноге, потом, наверное, и нести придётся… до Ксилургу.

«Господи, помилуй!» — возопил я и осторожно поставил ногу на землю, потом нагнулся и пощупал коленку: всё, вроде, было на месте. Я согнул ногу — ничего. Тогда я твёрже опёрся на неё, что-то там снова щёлкнуло, и я почувствовал, что встало на место. И сразу наступило несказанное облегчение, словно был на краю пропасти и чудесная сила отвела от неё. «Никаких рассуждений, надо идти, смотреть под ноги и молиться» — это само собой чётко сформулировалось и высветилось в мозгу.

— Нормально, — ответил я Алексею Ивановичу и пошёл.

Когда мы вышли к указателю, повернувшему нас на гору и перед нами снова предстал Пантократор, я сказал: Для чего-то это нам было нужно. Я пока не знаю, для чего, но мы обязательно дойдём до Ватопеда, — и зашагал по дороге.

7

Остальные шли за мной, а я знал одно: главное теперь не вставать, нужно двигаться в одном ритме, смотреть под ноги, молиться — и мы обязательно дойдём. В гору подниматься было тяжело, хотя, конечно, не так, как по неровным камням, но зато на дороге мы стали открыты распалившемуся солнцу. Мы поснимали куртки, свитера, я шёл в майке, Алексей Иванович и Серёга — в рубашках, труднее всего приходилось отцу Борису, который так, как мы, разоблачиться не мог. Пот с него лил в три ручья, но дарованную скуфейку он не снял ни разу. Самую большую сумку они несли вдвоём с Серёгой, потом Серёга понёс эту сумку с Алексеем Ивановичем. Меня не припахивали, видимо, помнили о моей остановке, а Алексей Иванович — ещё и о моём диабете. Я чувствовал, что они справляются, и хотя им было тяжело, лучше идти так, как сложилось само собой. Я снял с руки подаренные Серафимом чётки и начал читать молитвы, во мне всё напряглось и обострилось. Мне начинало казаться, что я чувствую дорогу так же, как прилипшую к телу майку, и что за хребтом уже различаю желанный Ватопед.

Вдруг помыслил, что за такой переход хорошо бы в Ватопеде мне не один, а два пояска Богородицы получить. Один — жене, а другой — начальнице (у меня тоже может быть начальник). Я вот всё думал, что ей с Афона привезти, а что может быть лучше? Икону всякий подарить может, а вот Богородичный поясок, да ещё добытый таким трудом… В общем, пока молился, попросил у Богородицы два пояска[139].

Дорога тем временем вывела нас к очередной развилке. Левый рукав поднимался вверх, а правый шёл к морю, вдалеке виднелся похожий на Пантократор монастырь, за ним спускалась в море гора.

Серёга достал карту.

— Странно, никакого монастыря тут не обозначено, а Ватопед, по идее, за этой горой. — И поправился: — Должен быть. Ну, куда пойдём?

И все посмотрели на меня. Я, кстати, точно знал, куда идти, пока не встали у развилки. Опять налезли сомнения, смущал ещё очередной ржавый указатель, стрелка которого показывала на промежуток между дорогами, но всё-таки больше склонялась влево.

Я прикрыл глаза и постарался вернуть состояние, в котором пребывал несколько минут назад. Со стороны могло показаться, что я пытаюсь угадать, но я же только что точно знал, куда идти. Да что же это за наваждения такие! Яко тает дым от лица огня![140] И я решительно шагнул влево. Отряд, не проронив ни слова, двинулся следом.

Когда забрались на самый верх и дорога снова поворачивала ещё левее, я опустил рюкзак на обочину и объявил привал.

Отец Борис, где стоял, там и рухнул. Вернее, сначала рухнула сумка, которую он нёс, а за ней, как привязанный, последовал и он. Рядом присел Серёга. Алексей Иванович отошёл в тенёк и закурил. Отец Борис не то чтобы не протестовал, он даже не обратил на факт табакокурения никакого внимания. Я отнёс рюкзак к обочине, но садиться боялся, мне казалось, что если присяду, подняться уже не смогу. Я чётко представлял, что должен двигаться в одном и том же ритме без всяких пауз, тогда у меня есть шанс дойти, привал же я объявил по непонятным причинам: то ли из-за человеколюбия, то ли человеко-угодия. Копаться, однако, как я понял, в своих чувствах неполезно, а надо просто принимать как данное: я почувствовал, что отряд на пределе и все мои подбадривания типа «вот сейчас дойдём до поворота» или «вот ещё один подъёмчик» уже не вдохновляли. Сейчас совпало — мы были на вершине и на повороте, дорога дальше шла явно под уклон и поворачивала опять-таки, как это неудивительно, налево. Впрочем, меня уже ничто не удивляло. Как, кажется, и остальных. Минуты две провели бездвижно и в молчании, только лёгкий дымок «Беломорканала» сизо потягивался в сторону спуска.

— Ты думаешь, нам туда? — первым начал приходить в себя Алексей Иванович.

— Я не думаю, я иду.

— Сядь, отдохни.

— Боюсь, — честно признался я. — Потом не встану.

— Встанешь… — протянул Алексей Иванович и пообещал: — Поможем…

Я подумал: чего это, действительно, я выпендриваюсь, и подсел в тенёк к Алексею Ивановичу.

— Чего вы на солнце-то? — спросил я сибиряков.

Серёга поднялся, перекинул свой рюкзак через плечо и, поддев сумки отца Бориса, переместился к нам. Вернулся за батюшкой и проделал с ним то же самое, что с сумками, потом сказал:

— А у меня орешки есть.

— А у меня — сухари, — сказал Алексей Иванович.

— Ты ж сказал, что всё съестное в Ксилургу оставил?

— Да как-то сухари стрёмно было им оставлять, этого добра у них и своего хватает.

— Вот и славно.

А воды из родника, которую мы набрали по дороге, у нас было полно. Серёга протянул литровую бутылочку отцу Борису, тот сделал несколько жадных глотков, оторвался, обвёл нас неузнавающим взглядом, снова припал к бутылке и, опорожнив её наполовину, с трудом отстранил от себя, ещё раз, уже более осмысленно, посмотрел на нас, глубоко выдохнул, как штангист перед рекордным весом, тряхнул головой и сказал:

— Ну что, пошли?

И столько было в его голосе решимости и вместе с тем надежды, что его будут удерживать и не позволят никуда идти, что мы невольно рассмеялись.

— Сначала — обед, — заключил Серёга.

Мы перекусили орешками и раскрошившимися сухариками, получилось очень похоже на лакомство, которое подают в конце трапезы. Запили сладкой родниковой водой, и силы появились. Я хотел уже подняться, но, посмотрев на товарищей, понял — рано.

Алексей Иванович расстегнул рубашку, разулся и, притоптывая по придорожной траве, чесал пятки. Серёга тоже расстегнулся и, вытянувшись к солнцу, улыбался. Отец Борис, привалившись к сумкам, тихо блаженствовал. Так прошло минут пять. И снова будто кто-то толкнул меня — я поднялся и сказал:

— Подъём. Нам ещё два часа топать.

И все безропотно стали подниматься, оправляться, завязывать ботинки, подтягивать лямки — через пару минут отряд был в полной боеготовности. Только Алексей Иванович уточнил:

— Почему два часа? Отец же Николай сказал: семь. Значит, получается полтора.

— Он не имел в виду привалы, — безапелляционно отрезал я и скомандовал: — Вперёд!

Дорога пошла под уклон и низкорослым лесом, тени особой он не давал, но среди зелени всё равно идти было приятнее, да и вообще после привала с трапезой шагалось веселее. Не прошло и часа, как мы вышли на большую афонскую дорогу, щедро присыпанную гравием и щебнем. Машинам, конечно, по ней ездить приятнее, а вот идти ножками… Но главное не это — мы увидели нормальный европейский столбик, поставленный прямо на нашем спуске, который чётко указывал, где Ватопед. Разумеется, направо. Всё — мы уже почуяли запах моря. Отец Борис снова ускорился, Алексей Иванович и Серёга с его сумкой еле поспевали за ним. А я опять отстал — никак не мог переключиться на более высокую скорость, словно не было у меня такой передачи и я продолжал двигаться в усвоенном темпе. Впрочем, приближение Ватопеда охватило и меня, чем-то это напоминало афонскую Литургию, когда после длительной службы она подхватывает и возносит выше, выше, быстрее, быстрее и всё рвётся в тебе туда, сам боишься признаться, куда… Но сейчас-то я знал, куда всё рвалось — в Ватопед. Только если на Литургии плоть моя, повинуясь законам притяжения, удерживалась на земле, то теперь, повинуясь закону правильного ритма, не позволяла нестись вперёд как угорелому.

Нас охватило общее веселье. Мы радостно поприветствовали промчавшуюся мимо нас маршрутку. Она ехала из Ватопеда, получалось, она была его вестником. И водитель весело помахал нам рукой, прокричав что-то в ответ. В салоне машины сидели несколько человек, и мы всем пожелали доброго пути.

Знали б мы, что это была за маршрутка!

Слава Богу, кстати, что не знали.

А так мы дошли до очередного правого поворота, обогнули гору и увидели — Ватопед!

Нет, это был не Ватопед. Это был рай. Изумрудную морскую бухту обнимали две мохнатые горные руки, а там посерёдке — золотые купола. И как много! И сам монастырь, даже отсюда, с верхотуры, казался большим и уж точно больше самой Великой лавры и даже Пантелеймона. Неужели мы заслужили награду?

А какая тогда награда уготована тем, кто пройдёт не один день, а всю жизнь…

Господи… Я чуть не плакал. И не один я, потому что у Алексея Ивановича вырвалось изумлённо-восторженное:

— И нас туда пустят?!

— А почему нас должны туда не пустить? — удивился Серёга.

— Одежды не брачные[141], — в очередной раз решил я блеснуть остроумием.

— Я там у ворот лягу и никуда не сдвинусь, — сообщил отец Борис.

Я представил картину и вздохнул:

— Вас-то, может, и пустят, у вас диамонитирионы ещё действуют, а у нас три дня как просрочены.

— Ничего, — покровительственно утешил отец Борис, — мы скажем, что вы с нами.

На том и порешили. Отец Борис решительно вернул себе вторую сумку и зашагал к Ватопеду.

Когда мы уже почти спустились с горы, Алексей Иванович подождал меня и сказал:

— Я думаю, нас всё-таки должны пустить. Тебе вот поясок Богородицы необходим. Ты же ради него шёл на Афон — как раз жене привезёшь.

Вот, оказывается, зачем я на Афон шёл.

— Я вообще-то по дороге два пояска у Богородицы просил.

— Зачем два-то? — удивился Алексей Иванович, но тут же сообразил по-своему: — Ну да, у тебя же дочка будет.

О дочке-то я и не подумал. Не то чтобы пот прошиб меня, но как-то нехорошо сделалось: что же я за скотина, о всяких начальниках думаю, а о близких, о дочке, которая вот-вот должна появиться на свет, не вспомнил ни разу. И не молился за неё. А как молиться, если имени ещё нет? Я за жену молился. Со чадом. Но ведь действительно, как хорошо бы дочке поясок-то ко дню рождения! Так ведь уже начальнице пообещал. Что же, отбирать теперь?

Не то чтобы я растерялся от нахлынувших терзаний, но смутился изрядно. Алексей Иванович заметил.

— Ты чего? Плохо стало?

— Я ведь второй поясок-то уже начальнице пообещал, — признался я.

— Ну и подхалим же ты, — прищурился на меня Алексей Иванович.

— Я — искренне. Она человек хороший.

— А сколько ей лет-то?

— Да Бог её знает, у начальниц разве может быть возраст?

— Смотри, поясок-то этот при родах помогает. Подаришь ей, а она родит.

— Где ты видел, чтоб начальницы рожали?

— Ну, так те без пояска были…

— Пошли, а то братия уже вон куда ускакала…

Я немного успокоился.

— Какие вообще пояски? Во-первых, мне и один-то никто не дал, а во-вторых, молиться надо, чтобы в Ватопеде приняли.

И то верно, — согласился Алексей Иванович.

7

Ватопед — настоящий город, и, как положено городу, у него есть пригород и даже выселки. По дороге попался сарай с огороженным выгоном для скота, потом пошли домики, потом — сад, и вот, наконец, мы вступили на замечательную аллею, предваряющую ворота. Длинная дорожка была выстлана камнем, по бокам стояли Бог весть какие деревья, но очень красивые, высокие, со склонёнными гибкими ветвями. Деревья уже выглядели по-осеннему, и сухая листва шебуршала под ногами. Дополняло картину солнце, которое незаметно для нас коснулось края хребта и выглядело уставшим и красным. Всё — и длинная осенняя аллея, и поблекшее солнце, и прохладный ветерок — говорило о конце пути, и, с одной стороны, радостно было оттого, что путь этот — с трудностями, плутаниями, ошибками — пройден, а с другой — томило тревожное ожидание: пустят ли?

Я и не заметил, как мы оказались перед невысокими воротами обители. Честно говоря, рисовалось что-то более величественное — например, Пётр с ключами[142].

Мы помолились и вошли в тёмную узкую арку.

Откуда-то сбоку замахали на нас руками. «Попались», — мелькнуло в голове.

Из боковой двери вышел монах и стал что-то толковать нам, как всегда, эмоционально размахивая руками и непонятно.

Отец Борис сбросил на землю сумки и, казалось, приготовился осуществить задуманное: лечь перед входом в монастырь. Монах показал, что сумки можно и в сторону поставить. Отец Борис подвинул сумки с дороги, и у стены как раз оказалась не примеченная поначалу в темноте лавочка. Отец Борис сел на неё и пообещал:

— Вот тут и лягу.

Монах тем временем продолжал что-то требовать от нас, наконец, услышалось знакомое слово «диамонитирион», мы дружно закивали головами и, составив рюкзаки возле сумок отца Бориса, полезли за «афонскими паспортами». Серёга сообразил:

— Давайте, кучей отдадим и наши сверху положим.

Так и сделали. Монах принял документы и снова замахал руками:

— Церква, церква!

Поначалу мы не сообразили, но тут раздался деревянный стук била, созывающий на молитву. Монах перстом указывал внутрь обители:

— Церква, церква!

— Он нас что — на службу отправляет? — первым догадался Алексей Иванович.

— Пошли, — сказал я братии.

— А вещи? — спросил Серёга.

— Пошли, и как можно быстрее, — настойчиво повторил я и пояснил: — Пока не передумал.

Бросив вещи, мы поспешили внутрь монастыря, но поняв, что никто догонять и возвращать нас не собирается, успокоились и осмотрелись. Ватопед из всех виденных нами монастырей более всех похож на город. Мощёные улицы, а не улочки; широкие площади, а не площадки; сады, а не пара-тройка деревьев; а уж сколько самых разных зданий! И над каждым — купол, значит, в каждом есть церковь, во всём чувствовалась мощь, основательность и незыблемость.

И не случайно: Ватопед, по сути, первый монастырь на Афоне, основанный ещё в IV веке. Основание его было чудесно. Монахи, историки и богомольцы рассказывают об этом по-разному, но в главном сходятся все: сын царя плыл на корабле из Рима в Константинополь; корабль попал в бурю, и отрока смыло волной, так что его посчитали погибшим, а местные поселяне обнаружили отрока мирно спящим под кустом. «Ватопеди» по-гречески — «куст». Отсюда и название монастыря, который основал в благодарность за спасение отрока василевс[143]. В эту главную канву, и без того чудесную, каждый, в зависимости от того, монашествующий или учёный, вплетает свойственные его образу жизни нити. Так, монахи говорят о явлении отроку Богородицы, учёные считают это плодом фантазии, монахи же, в свою очередь, склонны жалеть тех, кто Богородицу не воспринимает как реальность. Ну да оставим разночтения. В чудесном спасении отрока сходятся все, а нам остаётся только верить и жалеть неверующих.

Мы как раз вовремя подошли к главному собору, монахи и миряне стекались к нему, как всё живое тянется к восходящему солнцу.

С солнцем, правда, сравнение неудачное — солнце-то как раз садилось. Тени уже были длинны, и только золотые купола огненно отражали последние лучи.

Мы входим в притвор и встаём подле завесы. Начинаются часы. Молитвы, радостный звон кадильницы, завеса раскрывается — и мы входим в главную часть храма. Собор высок, просторен. Идёт вечерня, читают Псалтырь. Мы проходим и прикладываемся к иконам, в том числе и на царских вратах. Потом встаём в уголок и молимся.

Как хороша всё-таки греческая служба! В самом деле забываешь, что на земле находишься. Так ведь и не на земле сейчас, храм — это и есть частичка неба.

Дабы утишить задетые патриотические чувства, замечу: я не сказал, что греческая служба лучше нашей. Категории «лучше — хуже» здесь вообще неуместны. Всё равно, как спрашивать ребёнка: кого ты больше любишь — маму или папу? Я просто сказал, что хороша. И вспоминая её сейчас, повторю: хороша! Полтора часа пролетели, как миг. И тысяча лет у Него как час, и час у Него как тысяча лет[144].

На середину храма вынесли большие столы, и из алтаря стали выносить ковчежцы. Мы рты пооткрывали: на длинных, метров в десять, столах плотно стояли мощи святых, длани, главы… И мы потихоньку подходили, прикладывались…

Я отошёл от мощей в смешанном состоянии: тут была и раздавленность, словно от упавшего камня[145], и ощущение силы, к которой прикоснулся и которая входит в тебя. Но как вместить, как удержать хотя бы частичку?

— А вы что за поясками не идёте? — спросил отец Борис и помахал небольшим пакетиком.

Не понял. Неужели служба уже закончилась?! К нам подошёл монах.

— Русия? — и показал в сторону правого клироса: — Туда, туда идите.

У правого клироса уже стояло пятеро соотечественников (я подумал, что наши и правда выделяются — по жизнелюбивым лицам и пренебрежению к одежде). Мы дополнили их число. Подошёл молодой монах и на приличном русском, но с мягким южно-славянским акцентом начал рассказывать про монастырь.

Я всё никак не мог поверить, что служба закончилась, и то и дело отвлекался на уносимые ковчежцы с мощами. А больше всего смотрел на небольшие полиэтиленовые пакетики в руках соотечественников. Такой же пакетик с Богородичным пояском был у отца Бориса. Чувство могущей вот-вот случиться ужасной несправедливости всё более поглощало меня. И когда монах сказал, что сейчас мы перейдём к одной из самых почитаемых здесь икон, я поймал его за рукав и сказал как есть:

— Нам поясков не дали…

Монах удивился, потом махнул рукой:

— Идите к выходу, я сейчас подойду. Сколько вас? — монах окинул группу и ушёл в алтарь.

Соотечественники послушно двинулись к выходу, но я застыл возле правого клироса, рядом остался Алексей Иванович.

Монах вышел и посмотрел на нас.

— А вы что?

— Нам пояски бы… от Богородицы…

— Вот, — и он протянул по пакетику Алексею Ивановичу и мне и спросил: — А где остальные?

— Как велено, пошли к выходу.

— Ну, вот вам, — он дал нам ещё по одному пакетику. — Один остался. Возьмите, — и монах протянул пакетик мне. — Идёмте.

Я держал в руках три небольших полиэтиленовых пакетика, в которых лежали три пояска Богородицы.

— Идёмте же!

— Пошли, — потянул меня Алексей Иванович.

Признаюсь, я плохо слушал нашего доброго монаха. Впрочем, всё — и рассказы про царицу, которой сказано было, что на Святой Горе не место женщинам[146], и про икону, которая предсказала нападение разбойников и тем уберегла обитель[147] (мы молились, прикладывались), потом пошли в дом, где произошло чудо с маслом[148] (тоже прикладывались к иконе и там нам дали маслица) — всё было, как в тумане. Может, это оттого, что я не особо люблю музеи и экскурсии, когда ты должен слушать то, что можно найти в справочниках, а не то, о чём нигде не написано. А скорее всего, от того, что в руках я держал три Богородичных пояска. При этом я влюблёнными глазами смотрел на старательно рассказывающего историю Ватопеда монаха, старался стать поближе и задавал вопросы, хотя ничего толком не соображал, но помнил, что лекция тогда считается удачной, когда слушатели эти вопросы задают. Вот и я старался подфартить монаху и, кажется, порядком надоел не только ему, но и соотечественникам, которые стали подозревать во мне обмирщвлённого интеллигента.

Но вот они три — три! — пояска-то!

Нас всех спасла необходимость идти на ужин. За трапезой я стал приходить в себя, то бишь возвращаться на землю. А когда в конце сделал добрый глоток вина, вернулась способность изъясняться на человеческом языке, и я, обратившись к Алексею Ивановичу, торжественно изрёк:

— Ты понял: три пояска!

Алексей Иванович смотрел на меня снисходительно, как старший брат на младшего, сделавшего первое жизненно важное открытие, давно уже, впрочем, известное человечеству.

И я понял, что он понимает меня.

— Между прочим, — склонился ко мне Алексей Иванович, — мы сегодня ничего такого не вкушали.

Я улыбнулся.

— Вино-то за скоромное не считается?

— Вино — заслуженное.

Когда мы вышли из трапезной, вечерний сумрак пробрался по улицам и площадям монастыря, как пробирается холод по рукавам осеннего пальто.

— Ну, теперь-то нас должны оставить ночевать, — сыто произнёс Алексей Иванович.

А я и забыл, что мы ещё нигде не ночуем.

— А мне всё равно, — отозвался отец Борис — беспечное восприятие мира и жизнерадостность, кажется, никогда не покидают его.

И я был с ним солидарен — так хорошо было.

Мы отправились за вещами и обрели их там, где и оставили. Монах, возвращая нам диамонитирионы, проворчал что-то, видимо, о том, что пускает нас вопреки всяким правилам и только по величайшему снисхождению. Так ведь в рай иначе и не попадают. Он записал нас и направил в архондарик.

8

Архондарик… Нет, то, к чему мы подошли, нельзя именовать таким архаичным легковесным, как старая деревянная дача на шести сотках, словом. Если Иверон мог гордиться входной дверью, снятой с ремонтируемого министерства, то в Ватопеде, видимо, была как раз та новая дверь, которую собирались на министерство поставить, но пожертвовали ватопедской гостинице. Да и фасад высоченного здания вызывал уважение и даже некоторую робость…

Что же с нами было, когда мы, грязные путники, из вечерних сумерек шагнули в блистающий вестибюль?! Огромная люстра заменила солнце, белоснежный мрамор стен отражал свет и умножал его, а золочёные канделябры добавляли тысячи искорок. По периметру почтительно выстроились фикусы и пальмы, меж ними приглашали отдохнуть диванчики. Да мы не то что присесть, мы сумки-то не знали куда поставить — не на этот же блистающий мраморный пол? — так и держали в руках.

Подошёл метрдотель, то есть высокий монах с аккуратной бородой и в величественном клобуке, и показал направление в сторону мраморной же лестницы (вот лестница в Ивероне была погубернатестее). Мы так поняли, что нам на самый верхний, пятый этаж.

— Здесь должен быть лифт, — сказал Алексей Иванович.

— Откуда ты знаешь?

— Так Володя говорил… когда посуду мыли…

Лифт и правда был, весь инкрустированный и бесшумный. Нет, к этому великолепию нельзя прикасаться. Неумытыми руками.

— Я пешком пойду, — сказал я и покосился на следившего за нами метрдотеля. — Сломаем чего-нибудь ещё.

Что такое пять этажей в сравнении с семью часами прогулки по Афону! Это последняя тягота для таких грешников, как мы, перед распределением по обителям, которых в Ватопеде, судя по всему, много[149]. Конечно, есть те, которых селят на первых-вторых этажах, есть и такие, что на лифтах возносятся. Но наше дело — трудное.

Кстати, лестница менялась по мере подъёма. Это сначала она была мраморной, а к концу стала деревянной и узкой. Краем глаза мы заглядывали в холлы минуемых этажей. И трепетали. Вот пятый был как раз по нам — мы вошли в коридор и рухнули на стоящие вдоль стен деревянные лавки.

— Это вы пришли, когда собирались ворота закрывать… — услышали густой и ровный голос, который даже не спрашивал, а называл вещи своими именами, ни наше «да», ни наше «нет» не поколебали бы его ровности и густоты.

Перед нами стоял высокий, крупный монах средних лет, с аккуратной чёрной бородой, в идеально подогнанном по фигуре облачении, двумя руками он опирался на посох, точь-в-точь как монахи на портретах, развешанных по стенам коридора, только у тех власы были седые, лики постарше и глаза построже, а этот — вылитый игумен вновь открытого подмосковного монастыря.

Я невольно поднялся. Ну, во-первых, отец учил не сидеть, если с тобой разговаривает стоящий человек, во-вторых, неловко сидеть, когда перед тобой игумен, в-третьих, надо признаться, что, услышав этот ровный власть имеющий голос, я малость заробел, не хватало шапки, которую надо тут же стянуть с головы и ломать в руках.

Остальные тоже поднялись.

Вообще-то заробеть было отчего и, помимо собственно голоса, что значит: «когда собирались закрывать ворота» — мы что, не вовремя, что ли? И какой из этого вывод?

— Мы перед началом службы пришли, — дипломатично ответил Алексей Иванович.

— Молодцы, — так же ровно произнёс монах, никакой похвалы в голосе не было, только величие и спокойствие, за которыми ощущалась пятнадцати-вековая история, длинные столы с мощами и велилепие сей странноприимной обители. И так же безстрастно велел: — Да вы садитесь.

Мы сели и стали ждать решения. Вообще-то не верилось, что после того, как оказались на пятом этаже гостиницы, нас могут отсюда попросить. Но кто знает…

— Сейчас вас расселят, — не стал томить нас монах. — Сюда надо заранее звонить, вас не ждали, а количество мест ограничено, — можно было подумать, что он извиняется за то, что мы томимся в коридоре, а греки ходят туда-сюда определённые, громкоговорящие и весёлые. Так они, по-моему, всегда такие. — Сюда приезжает много греков, — продолжил монах, особенно на субботу-воскресенье. А сегодня понедельник. — Он помолчал и добавил: — Да и к последней машине вы не успели…

Мы переглянулись — вот что это была за маршрутка, которую мы встретили, подходя к Ватопеду! А если бы мы не блуждали семь часов? И сегодня был бы не понедельник?

Да это Богородица водила нас семь часов по Афону именно для того, чтобы мы не попали на последнюю маршрутку, увозящую из Ватопеда задержавшихся грешников. Мы должны были попасть в Ватопед, но и Ватопед должен был соблюсти правила. А ещё я должен был получить от Богородицы три пояска. Ну и молиться мы всё-таки где-то с четвёртого часа начали.

И снова лёгкая волна ощущения Божьего присутствия затуманила голову. Я счастливо улыбался и особо не вслушивался, что рассказывал монах о Ватопеде.

— А вот и ваше место, — я очнулся, потому что до того в бесстрастном голосе послышались нотки радости: наконец-то можно идти в келью и молиться.

Мне стало неловко перед монахом, у которого наверняка был сложный день и наверняка прошедшие суббота и воскресенье были ещё сложнее, а тут мы со своими докуками.

— Спасибо, — сказал я.

— Да ничего, — ответил монах и улыбнулся.

Подошедший послушник с редкой бородкой и длинными растрепавшимися волосами молча довёл нас до комнаты, открыл дверь, пригласил зайти, зашёл сам, окинул взглядом келейку, удовлетворённо кивнул, повесил ключ на вешалку и вышел.

Господи, куда мы попали? Неужели это маленькая келейка со скошенным потолком, который подпирают два столба, и проделанным в нём окошком в небо, с пятью плотно приставленными друг к другу кроватями на верхнем этаже ватопедской странноприимницы? Нет, мы — на седьмом небе!

Радость и душевный подъём были настолько сильны, что даже и мысли не возникло повалиться на кровати. Засобирались в церковную лавку, как пройти в которую, нам, оказывается, разъяснил монах. Ну да, я же хотел купить лучшего ватопедского ладана.

Мы вышли на улицу. Светили крупные звёзды, фонари указывали путь, но всё равно ночь брала своё, она словно напоминала: здесь-то вам хорошо, а окажись там, за стенами… Сразу почувствовалась ночная давящая густота и сердечко невольно постаралось спрятаться и стучать потише.

Но страха не было. Наоборот, мы шли по улочкам замершего города и было приятное ощущение приобщения к тайне.

«А ведь сейчас по кельям молятся», — подумал я и понял, что это не каменные стены отделяют нас от ночных страхований, а молитва. За весь мир. В том числе и за нас.

По церковной лавке ходить и восторгаться можно было долго, что мы и делали. Снова хотелось накупить всего, но денег осталось на ладан, на красивые, украшенные разноцветными стёклышками кресты, которые мы видели в Карее, и на дорогу домой. Ну, можно было, конечно, пожертвовать предполагавшимся ужином в Уранополисе, когда мы вернёмся в мир… Вот о чём я уже начал задумываться… Нет, ужином жертвовать нельзя. Я подошёл к большому стеллажу с музыкальными дисками. Как было бы хорошо дома поставить диск с афонской службой и снова погрузиться в неё. Подошёл послушник и тут же позвал другого, который заговорил со мной на ломаном, но очень приятном русском языке. Мы стали выбирать диски вместе. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что просто не хочу уходить отсюда, и всё равно ничего не куплю, и только отнимаю время у послушника. Тогда я решительно отказался от дорогих музыкальных дисков и купил простенький с видами Афона — буду смотреть. Почему-то решил, что афонскую службу могу найти и в России, а вот таких фотографий — нет.

Алексей Иванович тоже почувствовал близость завершения путешествия и, решив, что экономить больше смысла нет, набирал гостинцы, словно хотел осчастливить всех родных и знакомых. Выбирая подарки, он тоже не торопился: подолгу изучал каждую икону или вещь, сравнивал, возвращался, находил меня, спрашивал совета, и мы уже вместе шли сравнивать — в общем, уходить не хотелось… Но и лавочники поглядывали на нас уже не так приветливо, их тоже можно понять: пора закрываться, а тут ходят, высматривают, выспрашивают… и ничего толком не покупают. В итоге, мы на гостинцы набрали из того, что стояло ближе к кассе. Но ладан я купил самый наилучший.

Когда мы вышли из лавки, Алексей Иванович объявил:

— А теперь — кофе.

— Нет-нет, — запротестовал отец Борис, — спать пора.

Ну, он действительно с двумя-то сумками намаялся больше всех.

— Правильно, — поддержал его Алексей Иванович. — Вы идите ложитесь, как раз уснёте, а там мы подойдём и будем правило читать.

— Какое правило? — не понял батюшка.

— Ко святому причащению.

— Как?! Опять?

— Ну, мы ж сегодня ничего скоромного не ели, весь день только и делали, что шли и молились, — поддержал я Алексея Ивановича.

— А сыр за ужином?

— Мы не ели.

Спорить с нами было бесполезно, да и не в его мы благочинии, и батюшка махнул рукой.

— Как хотите, а мы — спать.

— А где ты собрался кофе пить? — спросил я, когда отец Борис с Серёгой скрылись в ночной тьме.

— Так монах же говорил…

— А-а… Тогда веди, я всё прослушал.

Так и не понял, то ли это монах так хорошо и подробно объяснял, то ли у Алексея Ивановича такой нюх на кофе, потому что шли мы какими-то невероятными коридорами, то спускались, то поднимались по лестницам, переходили по недостроенной террасе из корпуса в корпус, но в итоге вышли-таки в большую старинную залу, в которой шёл ремонт. Может, от тусклого света всё казалось здесь хранящим вековые тайны и даже сами строительные лесенки тоже казалось из прошлого. Посредине залы тянулся длинный округлый стол. За таким, наверное, собирались на совет старцы…

В дальнем углу поблёскивала большая железная коробка. Это и был кофейный автомат. Здесь? В этой старинной зале? Да ещё механический кофе?!

Когда автомат выдал нам пластмассовые стаканчики с напитком и Алексей Иванович сделал глоток, возмущению его не было предела, даже в Карее он выглядел менее оскорблённым.

Я пожал плечами и продолжал цедить: я не такой гурман, а халява — она и есть халява.

Алексей Иванович попробовал сделать ещё глоток, но отставил стаканчик.

— Так и придётся идти курить.

— Так ты ради этого и тащил меня сюда?

Алексей Иванович вздохнул.

— Не переживай. Это всё бесёнку покоя нет, что у нас всё слава Богу, вот и пакостит по мелочам. Ты только подумай: как мелок бес!

— И что теперь?

— Возьми и допей кофе. В отместку.

— Нет уж, я лучше в отместку ему покурю. Я тут одно замечательное местечко обнаружил.

Замечательным местечком оказался балкончик на лестничной площадке между четвёртым и нашим этажами. Он выходил на внешнюю сторону монастыря, и там была уже чернота ночи и пугливые звёзды. К тому же, на балкончике было зябко. И вдруг меня посетила дерзкая мысль: я вспомнил, что помимо всех прочих удобств и мрамора, в местной гигиенической комнате (туалетом это назвать язык не поворачивается) я обнаружил душ.

— А пойду-ка я душ приму.

Алексей Иванович посмотрел на меня как на ненормального, потом стал уговаривать: мол, вернёмся в Уранополис и там в гостиничке…

— Тут и вода горячая есть, — не унимался я.

— Давай лучше на звёзды посмотрим, — и я понял, что ему просто лень.

Пообещав обернуться быстро, я ушёл.

В келейке оба наших спутника спали наикрепчайшим сном. Я взял монастырское полотенчико и отправился в душ. Почему-то казалось, что душ сейчас окажется занят или вдруг не окажется горячей воды. Но в нашем корпусе была уже почти полная тишина, ни единой души не встретилось, а когда я повернул кран, на меня полилась приятная тёплая вода.

Когда я появился в келейке, Алексей Иванович посмотрел на меня с завистью и проворчал:

— Как теперь рядом с тобой стоять-то…

— Терпи.

Мы легко вычитали каноны и правило. Я вообще находился в невероятно приподнятом настроении. Никакой аппаратный кофе не мог мне его испортить. Да даже если бы и холодная вода полилась в душе — ничто не могло заставить меня забыть три пояска Богородицы.

Три!

День восьмой

1

Проснулся я до пиликания телефонного будильника и некоторое время смаковал предчувствие последнего дня. Это не было радостью расставания и не было удовлетворением от того, что преодолел какой-то рубеж, этап… Это была сладость достижения полноты. Для которой как раз и оставалось последнее — Литургия в Ватопеде и, даст Бог, причаститься. И что-то ведь должно произойти со мной, когда я достигну этой полноты. Не может быть, чтобы я остался прежним.

Заиграл телефон Серёги, стали подниматься товарищи, и долго понаслаждаться не получилось. Да и ни к чему это. Вперёд, вперёд — на Литургию. Я был уверен, что и тут со мной произойдёт нечто символическое, знаковое, и для меня оно будет завершением круга (мне полнота представлялась огромным шаром, наполняющим меня).

И снова необычная Литургия! Господи, как некоторые могут говорить: да что там у вас за Литургией — каждый раз одно и то же?! Это упрёк нам, остающимися теми же, но вот на Афоне — ни одной одинаковой службы. И дело вовсе не в том, что это были разные монастыри — я каждый раз оказывался другим. Не лучше и не хуже — другим. Кто-то скажет: глупость, если человек стал другим, значит, он обязательно стал лучше или хуже. Нет, я чувствовал, что по сути оставался прежним, но всякий раз открывал в себе самом новое, какая-то часть меня, уже существующего, откликалась и начинала жить — я становился полнее.

На этой последней (Господи, сколько раз лётчики учили меня: не говори «последний» — говори: «крайний» и только «крайний», но никак не «последний») своей Литургии на Афоне я уже явственно ощущал приближение мира. Может, оттого, что Ватопед расположен ближе всех к границе[150], отделяющей полуостров от материка, а может, от комфортного быта, а скорее всего, оттого, что сам уже мыслил себя в миру.

И оттого, как восчувственно переживались псалмы. Я представлял Адама, покинувшего рай и вынужденного в поте и труде добывать хлеб[151]себе и семье, а там то одно, то другое, то зверьё, жить толком негде, денег вечно не хватает, а тут ещё Каин с Авелем[152]… Но живём, слава Богу… Зверьё, в общем-то, не трогает, крыша над головой есть, да и на остальное грех жаловаться, детей бы вот только поднять… А так, на то он и мир — по грехам нашим. Насколько грешны, такой и мир вокруг, чего уж там… Но, Господи, не оставь нас в этом мире одних! Ведь и Адама изгнанного не оставил Ты, Господи.

Служба шла очень легко. Не быстро, именно легко. Может, конечно, и потому, что я стал лучше понимать греческий язык. Вот часы начались, скоро, скоро Литургия.

И только закончились часы, произошло неожиданное. Служба прервалась, и монахи пошли из храма. Я сначала подумал, что сейчас мы перейдём в другой храм, как это было в Ивероне, но стоявшие на выходе два монаха ловко рассортировывали мирян, и уже много потоков растекалось от кафоликона. Несмотря на то, что мы с Алексеем Ивановичем шли рядом, почти сцепившись руками, разделили и нас. Сначала я почувствовал растерянность: как же так, всё время вместе и вот — на тебе, но тут же словно кто погладил меня: успокойся, всё хорошо. И я пошёл за гуськом вытянувшейся группой в глубь монастыря. Мы шли по настоящему городу с улочками, арками, дворами, домишками и домами. По ходу от нас отделились человек десять. Оставшиеся зашли в небольшой дворик, и тут нас снова разделили, и те полтора десятка человек, в число которых попал я, поднялись по старой деревянной лестнице на второй этаж и вошли в храм, над которым благословлял входящих святой великомученик Пантелеймон. Я задохнулся от восторга! Большим знаком для завершения полноты можно ли наградить?! И опять засомневался: может ли такое быть со мной? Но и с царских врат взирал Целитель, и мы по афонской традиции подошли к нему под благословение[153].

А началась служба с исповеди. Я уже знал её, и повторял за священником по-русски: «Господи, прости мя грешного», — и преклонял колена.

И дальше была Литургия, о которой я и мечтать не мог. В маленьком старинном храме я стоял так близко к алтарю, что чувствовал колыхание плата над Чашей. Мне не с чем сравнивать. Ликование и восторг — лишь слабые тени того, чем жила душа.

Но перед самым причастием, когда вынесли Чашу, я вдруг ощутил такое недостоинство принимать в себя Тело! Несколько человек потянулись к Чаше, а я замер и не двигался. Как я могу со всеми своими грехами?! Как я смею даже думать об этом!

Я стоял, совершенно обезумевший от открывшегося, и смотрел, как священник причащает народ.

И кто-то легонько подтолкнул меня в спину.

Что такое слова? Прах и пепел. И пепел, конечно, может говорить. И из праха можно восстать. Но я всего лишь сочинитель. Я не могу заставить говорить пепел. Огонь горит в моём сердце и поядает слова, которые я не могу произнести. Потому что солгу[154].

Но, может, так… как бы из огня…[155]

Я причастился.

Отошёл подальше и вытирал глаза, чтобы не видели, как я счастлив.

Служба закончилась, нас повели обратно. Уже светало, где-то на краю земли поднималось солнце. Но всё окружающее не трогало меня. Я отмечал происходящее, например, то, что стоять на площади перед трапезной прохладно. Подошедший Алексей Иванович поздравил меня с принятием Христовых Тайн. Потом показал на огромный, с голову, какой-то фрукт на дереве. Я остался равнодушен к его существованию. Подошли отец Борис с Серёгой, стали пересказывать, где были и что видели. Я их понимал, но то, что они говорили, никак не проникало в меня. Вернее, я изо всех сил старался, чтобы не проникало.

Я носил в себе Бога.

Бог в моём сердце.

Я знал, что достиг полноты. Той полноты, которую могу вместить.

Но что же, изменился я?

Изменился. Но в чём?

И тут я вспомнил про пшеницу: она растёт, и мы не замечаем, как она растёт.

Нечего копаться в себе. Надо выращивать. Поливать. Выпалывать сорняки. Удобрять. Надо жить. А Бог даст — будет урожай. И не так уж и важно, кто будет его убирать[156].

Блеснул луч солнца, и площадь ожила и засветилась. Все заулыбались вокруг, подставляя лица новому дню.

— Это грейпфрут, — сказал я Алексею Ивановичу.

— Чего?

— Ну, то, что ты мне показывал, вон, на дереве.

— А-а… я уж думал, у них дыни на деревьях растут.

Может, и дыня, — согласился я, у Господа всё возможно.

2

Открылись двери трапезной. Хоть понедельник на Афоне и постный день, но для нас — праздничный. Правда, всё больше примешивалась грусть: через несколько часов мы покинем Афон.

Грусть нарастала. И рюкзаки завязывались неспешно, и ритуал обмена адресами-телефонами тоже шёл тягуче, наконец присели на дорожку. И в это время у меня зазвонил сотовый. Я аж вздрогнул с перепуга, дикость полная, я уж забыл про него — и ведь никто за все эти афонские дни не звонил мне — и вот на тебе. Я осторожно достал трубку.

— Ну, как там дела? — донёсся голос трудно-проснувшегося человека.

— Нормально, — ответил я.

— Вот… Да мы тут, Сань, вчера встретились, посидели… Это… У тебя сотки не будет взаймы?

Мне стало, ух, как весело.

— Я ведь сейчас далеко.

— Где? — оживился голос, для которого, видимо, преград не существовало.

— В Греции.

— Это где? — послышалась растерянность.

— В Европе.

— Шутишь?

— Нет.

— А когда приедешь?

— Дня через три.

— Вот ведь, блин… — и на том конце мира потеряли ко мне интерес.

— Кто звонил? — поинтересовался Алексей Иванович.

— Братья по сочинительству. Плохо им без нас.

— Что ж, есть повод вернуться.

День светился, воздух благоухал, горы стояли часовыми — Афон торжественно провожал нас.

Мы вышли за ворота и несколько минут благодарили Богородицу и Её райский удел на земле за дары, за благодать, за всё, за всё…

Вышли к остановке. На небольшом асфальтовом пятачке под старинной каменной стеной стояли три пустых газельки (я уж их так называю, хотя, конечно, какие они газельки, японцы какие-нибудь или немцы). Подле них собирался народ, кучкующийся по национальному признаку. К нам подошли батюшка и два молодых человека, скоро ещё двое. Греки стояли табором. Вышла группа явных стариканов-западноевропейцев, все были поджары, рациональны и уверены в движениях и с одинаковыми чемоданчиками на колёсиках, чем очень напоминали спортивную команду, уезжающую с соревнований.

Тут же появился водитель одной из газелек и команда стала несуетливо загружаться.

— Везде они первые лезут, — недобро заметил один из молодых парней.

— Да ладно, — махнул рукой незнакомый батюшка, — пусть едут. А я бы так и сидел бы здесь и сидел, пока Господь позволяет.

Но сидение начинало походить на слезливые долгие прощания. Конечно, я тоже был не против подольше оставаться здесь, но уже всё внутри настроилось на движение, уже мир позвал (я вспомнил телефонный звонок), не то чтобы хотелось возвращаться в мир, но уж если такая неизбежность, то пусть это случится быстрее. Расставаться надо на высокой ноте, быстро и решительно, как прыжок с парашютом.

Развлекло появление двух монахов с вёдрами, за которыми, подняв хвосты, трусило штук тридцать самых разномастных котов. На народ, собравшийся у остановки, коты не обратили ни малейшего внимания, строго следуя за монахами.

— Экие послушники, — умилился незнакомый батюшка.

— Это они за едой.

— Вот и нам бы так за Христом, за Хлебом[157]нашим насущным бежать, а мы всё туда-сюда… — ответил батюшка.

Не знаю, за кем было интереснее наблюдать: за кошачьим стадом или за монахами, которые по-детски забавлялись, заигрывая с котами, и нет-нет виновато улыбались в нашу сторону: мол, что тут поделаешь, такие вот они смешные, эти коты, что и монахам, глядя на них, улыбнуться не грех.

Монахи и коты скрылись в глубине сада, и снова повисла пауза. Общее состояние выразил Алексей Иванович:

— Ехать — так ехать, — говорила мышка, когда котик тащил её из норы. А нас и не тащит никто.

Вернулся молодой человек, подходивший к водителю газельки, в которую загрузились иностранцы. Видимо, он владел местным наречием и сообщил:

— Одна машина поедет через час в Карею. А другая — через полчаса в Хиландар и вернётся.

— Может, нам в Хиландар поехать? — предложил отец Борис. С его-то живостью томительное ожидание было особенно мучительно.

— А что — хорошая идея, — как можно равнодушнее поддержал я, предчувствую, что это ещё одна милость, дарованная в честь праздничного дня: мы должны прощаться с Афоном без посторонних. И хоть отец Борис с Серёгой нам уже роднее некуда, я, стараясь не выказывать радости, спросил: — У вас же одна ночь осталась? — Сибиряки закивали головами. — Где, Серёж, у тебя карта? Вы в Пантелеймон хотели? — Те снова закивали. — А кто знает, как вы будете туда добираться из Карей? Это ведь через перевал надо идти. А так ещё и к болгарам можете попасть в Зограф[158], тоже — славяне. У них и пристань своя есть. Утром на паром — и в Уранополис.

Я говорил с ленцой и уверенно, как бывалый афоноходец.

Отец Борис всё-таки засомневался:

— Может, всё же в Пантелеймон через Карею?

— Ну, можно, конечно, только придётся через хребет переходить. Вчера вот переходили…

Напоминание о вчерашнем переходе болезненно отозвалось в теле отца Бориса, и тот просительно посмотрел на Серёгу.

— Может, и правда, в Хиландар?

Тот пожал плечами.

Дальнейших рассуждений отца Бориса о плюсах и минусах возникших вариантов я бы не вынес.

— Ну, вы думайте пока, а мы пойдём кофе попьём, — я поднялся.

Алексей Иванович посмотрел на меня, как на больного: что я называю кофе? Но, бросив взгляд на призадумавшегося отца Бориса, кивнул.

— Пошли. — А когда мы немного отошли, поинтересовался: — А без нас они не уедут?

Я пожал плечами, что должно было значить: скорее «нет», чем «да».

— А вещи?

Тут я пожал увереннее и даже махнул рукой.

Зал с кофейным автоматом мы нашли быстро. На этот раз там шла стройка. Не кипела, а именно шла: работники в строительных спецовках похаживали по зале, передвигали лестницы и сколоченные подставки — и всё это неспешно, уверенно, словно на ремонт отведена вечность. У автомата стоял невысокий грек в синем рабочем комбинезоне и набирал кофе. Рядом на столе уже стояло четыре стакана и к ним присовокуплялись ещё и ещё. Маленький грек, опершись на автомат, ждал, пока тот утробным металлическим вздохом, в котором слышалось что-то загнанное лошадиное, даст знать, что готов к продолжению работы, и жал, долго и с чувством, на одну из кнопок. Автомат с минуту думал, потом из него брезгливой струйкой истекала жидкость. Грек переставлял стаканчик на стол и снова опирался, в ожидании, на автомат.

Больше всего раздражала ленивая струйка из автомата. Я уже пожалел, что пошёл сюда. Алексей Иванович тоже заметно нервничал и поглядывал на часы. Я хотел предложить уйти, но неожиданно задержался вопросом: а как грек понесёт такое количество стаканчиков?

Подошёл здоровый мужик, похожий на великана из гуцульских сказок, в настолько заляпанной спецовке, что первоначальный цвет не определялся, и стал вяло переругиваться с греком, видимо, тоже хотелось кофейку, а грек упорно отказывался пропустить великана.

Великану наконец надоело общаться с греком, и он заметил нас.

— А вы чего тут?

Вообще-то мы привыкли уже, что русских в нас опознают сразу, и то, что чуть ли не каждый встречный изъясняется на родном и могучем — тоже не удивляло, но всё равно немного растерялись.

— Кофейку хотелось на дорожку. Там автобус скоро… — залепетали мы.

Наше лепетанье придало великану недостающей мотивации. Он решительно приступил к греку, тот было что-то пытался отвечать и отмахиваться, но отмахнись от нашего-то — это вообще самое опасное для человечества — мы народ мирный, пока нас не трогают. Глаза великана сузились, усы растопырились. Грек почуял, что переборщил, и, ворча под нос, фантастическим движением сгрёб в охапку более десятка пластмассовых стаканчиков с горячим кофе и понёс куда-то по коридору. Цирк на Цветном отдыхает.

Великан сделал широкий жест победителя:

— Наливайте.

Нам уже и кофе-то не хотелось, и бежать надо было на газельку, но мы же не могли отказаться от плодов маленькой победной битвы.

Самое смешное, что великан и в самом деле оказался молдаванином.

Как был прав батюшка на остановке! Надо было сидеть, не дёргаться и наслаждаться моментом. Сами суету создаём. Или это уже мир раскрывает свои объятия и мы бросаемся в них, как в объятия старого знакомца, которого ещё бы сто лет не видеть, но вот встретились…

На остановке было всё по-прежнему мирно и спокойно, и это немного восстановило прежнее чувство умиротворённости. Подошли к нашим, сидевшим подле вещей.

— Ну как, попили кофейку?

Алексей Иванович махнул рукой.

— А вы тут как, не было машины?

— Мы решили всё-таки — в Хиландар, вон и батюшка со своими туда едет.

— Правильно, вместе вам сподручнее будет, — и мы присели рядом.

Хорошо. День разогревался. Ярко-синее море ближе к берегу становилось изумрудным и по-кошачьи тёрлось о гальку, в зелёных горах нет-нет да и виднелся беленький домик — отшельническая калива. Живут там двое-трое, а то и один. Сейчас, наверное, отдыхают. Храни их, Господи, — эти малые каливы мир держат.

А вот и водители. Всё сразу задвигалось вокруг газелек, а море всё так же тёрлось о гальку, и каливы смотрели на нас белыми глазами.

Мы обнялись с братьями и попросили друг у друга прощения. То всё не знали, как отделаться, а теперь грустно расставаться. Я ведь наверное знаю, что больше не встречу их, но они навсегда в моём сердце, и я всегда буду с теплотой вспоминать двух братьев-сибиряков и молиться за них. И за Саньков, конечно, тоже. Даровал Господь товарищей. Ах, если бы весь мир так перезнакомить, чтобы люди помнили друг друга и друг о друге молились! Хотя бы за тех, с кем подарил встречу прошедший день. Отчего нет?

Скоро поехали и мы. Вот проехали развилку, где мы вышли на главную дорогу, которая тянулась петлёй в гору. Газелька натуженно тянулась вверх, а мы всё вглядывались, надеясь увидеть указатель на Ксилургу.

— Вот он, — сказал Алексей Иванович. И в самом деле, мелькнула стрелочка, на которой я успел заметить «Кси…». — Здесь мы должны были выйти.

— Но не вышли.

— И слава Богу.

— Иначе не было бы ни ватопедской гостинички, ни Литургии и поясков тоже не было.

— Всё промыслительно, — подвёл черту Алексей Иванович и как припечатал: — Всё.

Газелька, обогнув гору, стала спускаться.

— Вон там должен быть Ксилургу.

Мы снова вглядывались, и иногда казалось, что мы видим голубенькие скитские купола, но сейчас мне думается, что мы больше хотели увидеть, чем видели на самом деле. Но мы видели — пусть иным зрением, но видели и отца Николая, и отца Мартиниана, и Володю. Я даже бетономешалку видел. Да я и сейчас вижу их.

Горы расступились, и слева показалось море. Там, внизу, была дорога, по которой мы шли из Иверона. А вон и Карея. Мы проехали Андреевский скит. Как всё-таки грустно уезжать! Почему нельзя — раз и сразу дома. Или хотя бы в Уранополисе.

Нельзя. Потому что тогда это всё воспринималось бы как сон, как сказка. Но это было. Мы были на Афоне! И Афон провожает нас, отзываясь тёплой грустью в сердце.

Вот и тишайшая площадь в Карее. Мы выгрузились. Алексей Иванович остался в теньке большого ветвистого дерева, а я побежал за настоящим вином, которое приметил несколько дней назад. Подарок для батюшек в России. Пусть так вещественно Афон будет присутствовать на наших Литургиях.

3

Ппробежался по лавкам, кое-какая мелочь оставалась, и дотрачивать надо было всё. В прошлый раз Алексей Иванович приметил красивые кресты на подставке, долго крутил их в руках, показывал мне, но купить не решился, и мне захотелось сделать ему подарок. Но, вроде, и немного лавок, но что-то я пропустил и именно тех крестов не нашёл. Может, раскупили, подумал я, и вернулся к Алексею Ивановичу. Вид у него был взволнованный.

— Смотри, — шёпотом сказал он.

— Погоди, — я укладывал в рюкзак бутылки.

— Да смотри же.

— Подожди, стекло, грохну ещё где-нибудь. Я, кстати, кресты хотел найти, помнишь, ты показывал…

— Отец Мартиниан здесь.

Я быстро разогнулся, но тут же опомнился: милый Алексей Иванович, видимо, так укоренил ксилургскую братию в сердце, что теперь блазнится.

— Это тебе от избытка любви мерещится, — пожалел я его.

— А это тогда кто?

Я проследил по направлению руки и замер, слава Богу, хоть бутылки успел убрать — на небольшом камешке почти посередь кареевской площади сидел отец Мартиниан.

Сидел он к нам спиной и чуть боком, одёжа на нём была выходная, тоже, видно, не первого года службы, но зато ставшая частью хозяина. Большие руки его лежали на коленях, маленький узелок покоился подле ног, сам же отец Мартиниан Бог весть где находился: всё окружающее было для него неважно и незначительно, ни на что он не обращал внимания — ни на проходящих монахов, ни на пробегающих котов, ни на подъезжающие газельки и выгружающихся пассажиров — ничто не отвлекало его. Всё это — газельки, коты, монахи — существовало и двигалось вокруг него по замысловатым орбитам, но центром был он — отец Мартиниан. И все орбиты почтительно огибали камушек, ставший центром, снижали скорость движения, а после уже неслись дальше.

Минут пять мы наблюдали за этой картиной, всё ещё веря и не веря, что перед нами один из скитников Ксилургу.

— Пойдём? — это не было вопросом, подходить к отцу Мартиниану или нет, вопрос надо было понимать так: пойдём или подождём ещё?

— Иди ты первый.

Я перекрестился (честное слово), и мы двинулись к центру кареевской площади.

Сложив ручки под благословение, мы бочком со спины приблизились к нему на расстояние, недопустимо близкое для иных орбит, и замерли, боясь потревожить.

Отец Мартиниан восклонился и поднял на нас глаза.

— Благословите, батюшка.

Как он заулыбался! Такой радостной и вместе с тем сдержанной, целомудренной улыбки мне видеть не доводилось. Батюшка благословил и обнял каждого. И эта радость (но не сдержанность и целомудрие) сразу передалась нам. Мы развеселились, как прощённые дети. Взахлёб принялись рассказывать о нашем походе в Ватопед, а батюшка всё так же радостно улыбался. Наконец мы иссякли и доложили, что программа выполнена полностью и мы возвращаемся в мир. Сейчас — на автобус до Дафни, а там — в Уранополис.

— Как — в Уранополис? — благодушие сошло с его лица. — У вас же самолёт в среду.

Мы переглянулись: откуда он знает? Мы, точнее я, залепетали что-то оправдательное, что хотели день в Уранополисе провести, и стал сочинять: мало что вдруг с паромом не так или автобус до Салоник опоздает, или… да мало ли что в этом мире может случиться, а потом программу-то афонскую выполнили по полной, как бы… вот и пояска три… вроде бы… ну вот, и уж ехать — так ехать…

Отец Мартиниан, казалось, меня не слушал.

— Пошли со мной. Я как раз в Пантелеймон. Сейчас доедем до Дафны. Оттуда на пароме до Пантелеймона. Там отслужим, а завтра отправитесь.

До сознания медленно, как заморозка, доходило: не будет сегодня никакого ужина у Яны с бутылочкой молодого вина и воспоминаниями о минувших днях, а будет долгая служба в Пантелеймоне.

— А как же… мы-то хотели…

— А иначе — никак, — прервал отец Мартиниан попытку объяснений и развёл руками: дескать, объяснять тут больше нечего.

Мы ошарашенно молчали. Дембель накрылся.

— Ну, вы что? Купить что-нибудь хотели? — вывел нас из ступора вновь подобревший и заулыбавшийся ксилургский скитник. — Вон тут лавочки есть. Сходите пока, — и сел обратно на камушек, давая понять, что все вопросы решены, аудиенция окончена.

Когда мы отпали от притягивавшего центра, Алексей Иванович попытался добить меня порядком надоевшим вопросом:

— Ну, что будем делать?

— Пойдём в лавочку. Какую он нам указал?

— Эту.

И я со злостью, то ли на себя, то ли на окружающий мир, шагнул в лавку.

Там мы искомые кресты на подставке и обрели. Как я их раньше не заметил, ведь заходил же. Но отыскал их Алексей Иванович.

— Вот, — сказал он, — я такие хотел сыну и дочке подарить. И надо же, у меня как раз столько денег и осталось. Думал в Уранополисе потратить, но теперь зачем? — и он грустно посмотрел на меня, видимо, ожидая, что я могу подать хоть какую-то тень надежды, что на Уранополис деньги надо поберечь.

Но я был жесток.

— Трать.

— Да ладно, не злись, чего уж теперь. Ну, не посидим у моря… Зато подарки купим. Доро, — вспомнил Алексей Иванович ласковое слово, потом вздохнул: — А так хотелось в море искупаться… Но видишь: «иначе никак».

Я перебирал сувениры и понемногу успокаивался: чего я, собственно, завёлся? Мы же стремились на Афон, и сейчас отец Мартиниан дарует нам ещё один день на Святой Горе. На один день позже вернёмся в мир — о чём я жалею? О вечере в ресторанчике на берегу моря? О долгом утреннем валянии в постели? О бесцельном блуждании по опустевшему курортному городку? О купании в море, в конце концов?

И ещё одна ночь на Афоне.

Глупо сравнивать.

Но мне хотелось в Уранополис. Более того, я уже весь был там. Точнее, я уже был не на Афоне: весь день, выйдя с Литургии, я прощался с ним. И что я не докончил?

Машинально я тоже взял крест, какой выбрал Алексей Иванович. Мы расплатились и вышли на площадь. Она так же была залита солнцем, и отец Мартиниан так же оставался её центром.

Страшно впасть в руки отца Мартиниана. Мы вернулись к своим вещам.

— Покури, — предложил я Алексею Ивановичу. — Может, легче станет.

— Да ну тебя… Может, ты подойдёшь и попробуешь объяснить…

— Сам попробуй. Начнёшь просить, — ещё какую-нибудь епитимью получишь.

— Какую ещё епитимью?

— За попытку ослушания. Тут, брат, строго.

— Значит, в море не покупаемся?

Я вздохнул.

Терзания наши прервал появившийся «Икарус», который сразу оброс небольшой толпой.

— Откуда они повылазили-то? — удивился Алексей Иванович.

— Пошли, а то места не достанется.

— Может, оно и к лучшему бы, — пробурчал товарищ.

Мы вошли в массы и дальше уже подчинялись их законам. Все поставили вещи в багажник — и мы поставили. Все полезли в автобус — и мы полезли. Не подумайте, что это напоминало штурм наших автобусов в час пик. Уже одно то, что вместо общеупотребительных выражений звучало «Кирие илейсон» да «Господи, помилуй», умиряло обстановку. Да и без женщин мужчины были спокойнее и терпимее друг к другу. Но всё равно повеяло мирским, домашним.

Мы влезли в автобус последними и заняли места в конце салона. Усевшись и поправив одёжу, перевели дух, и Алексей Иванович вспомнил:

— А где отец Мартиниан?

И правда, в толпе, торопящейся войти в автобус, он замечен не был (да я, честно говоря, и представить боюсь, что б тогда с толпой было — отзвук Куликовской битвы, как минимум). Мы стали вглядываться в окошко: но и на площади его не видно. Камушек пустовал.

— Неужели не сел?

Мы переглянулись и внутри похолодело: во-первых, оттого, что мы теперь снова свободны от опеки отца Мартиниана и можем действовать по прежнему плану, во-вторых, от того, что, оставшись без отца Мартиниана, мы точно вернёмся к прежнему плану.

Салон тем временем успокоился: кто успел, устало прикрыл глаза, дабы не видеть немым укором рядом стоящих, кто не успел, косился на занявших кресла. Взгляды, надо сказать, были пронизывающими, и я подумал: а не уступить ли место, лучше уж час постоять, чем жариться под этими взглядами. Я поднялся и увидел отца Мартиниана.

Он вошёл в салон и, не обращая ни на кого внимания, сел на первое место.

В памяти сразу всплыл любимый в молодости фильм (и так не любимый профессорами-филологами, ибо, по их мнению, ничто так не испакостило русский язык, как он) «Джентльмены удачи». Когда герой Леонова зашёл в камеру, ему предложили занять лучшее место. «А где здесь лучшее место?» — «Вон там у окна». — «Так тут чьи-то вещи лежат». — «А вы бросьте их на пол…»

Ни в коем случае не провожу неуместных параллелей, но мне вдруг так весело стало, что я почти во весь голос заорал:

— Он здесь!

Салон на меня обернулся. Весь. Кроме отца Мартиниана. Я смутился и сел на место.

— Где? — спросил Алексей Иванович.

— Где и положено — на лучшем месте.

Автобус завёлся, и мы поехали. Когда миновали Андреевский скит, который мы приветствовали как доброго знакомого, перекрестившись на его купола, и поползли в гору, я сказал:

— Думаю, всё правильно: нам его Бог послал. Нельзя быть такими сволочами и сбегать с Афона.

— Я тоже так думаю, — поддержал Алексей Иванович и встрепенулся: — Ты знаешь, что я вспомнил? Мы, когда крестным ходом у нас в Вятке на Великорецкое идём, потом ещё два дня так же пешком возвращаемся обратно. Так вот, как-то мне надо было срочно ехать в Москву. Я дошёл до Великорецкого, умылся, причастился, сел в автобус и — домой. Там на поезд и — в Москву. И вот еду я, стою в тамбуре, а у самого слёзы текут, я же представляю: вот наши в Медянный бор зашли, вот идут по нему, вот село Монастырское… Такая тоска нашла. И вот тут я тоже подумал: а как мы там, в Уранополисе, будем сидеть на балкончике и думать, что могли бы ещё день в Пантелеймоне молиться.

— Верно, — согласился я. — Мы там изведёмся, на балкончике-то. К тому же, я Коле обещал икону из Пантелеймона привезти, так что мы туда должны обязательно вернуться. Так круг и замкнётся. — Помолчав, добавил: — И причаститься можно будет. Чего ты на меня так смотришь? Мы ж ничего такого не ели. Сегодня понедельник, и в Ватопеде стол был строгий.

— Не слишком ли это большой наглостью будет? Всё-таки состояние не то. Я ведь уже и представлять начал, как купаюсь в море.

— Посмотрим. Как Бог даст. Кстати, ты помнишь, что в Пантелеймоне понедельно служат в разных храмах. Теперь должны служить в Верхнем.

Автобус перевалил хребет, и погода сразу задышала по-другому, ещё неясно было, в чём она изменилась, вроде, солнышко всё так же светило, но почувствовалась суровость. Правильно, мы же теперь в русский монастырь едем.

— Ты всё же подойди к нему в Дафни, — заговорил Алексей Иванович. — Это всё равно уже ничего не значит, мы уже точно едем в Пантелеймон, но, на всякий случай, пусть благословит.

Я кивнул. Чего забивать голову: благословит — пойдём с ним в Пантелеймон, благословит — поплывём в Уранополис. И сразу спокойно на душе стало, все тревоги и обиды исчезли, яко дым от огня, словно и не было. И чего я переживал?

Эх, послушания — вот чего нам в миру не хватает. Всё своим умом живём. И всё считаем себя умнее других. И выходит — никто нам не указ. Духовник нужен. Не человек, который бы грехи отпускал, а направлял жизненный путь. И я решил по возвращении домой обязательно встретиться с батюшкой, который был моим духовником в первые годы моего воцерковления.

Я ведь по гордыне отошёл от него. Мне казалось, что я лучше знаю то, что мне надо. «Я лучше», «я знаю»… Когда же я начну говорить: «я хуже», «я не знаю»… И ведь не только говорить надо — надо так чувствовать.

Господи, научи меня быть послушным! Ведь какая же буря восстала во мне, когда отец Мартиниан перечеркнул все наши лихие планы. Я же восстал. Против кого я восстал? Прости, Господи. Да будет воля Твоя.

С этим мы въехали в Дафни.

4

Как только выгрузились из автобуса, я подошёл к отцу Мартиниану.

— Ну что, батюшка, нам с вами?

— Конечно. Сейчас паром подойдёт и поедем.

— Может, пока кофе с нами попьёте?

— Не-ет, а вы идите, попейте, попейте, — и он снова сел на какой-то как специально поставленный для него камушек, и центр мира с кареевской площади переместился на причал в Дафни.

Подходя к Алексею Ивановичу, я развёл руками.

— Ясно, — вздохнул он.

— От кофе батюшка отказался, но нам разрешил.

Мы взяли по большой постной булке и большой чашке кофе. Кофе был неплох. Да и всё, в общем-то, неплохо.

— Ты радуйся, — сказал я. — Господь ведёт нас, не оставляет.

— Да радуюсь я…

Кстати, погода, действительно, на этой стороне полуострова была иная: дул сильный ветер, и это особенно чувствовалось у моря.

— Штормит, — сказал Алексей Иванович.

— Вот видишь, и погода против, чтобы мы уезжали. Может, нынче и паромы не ходят.

— А ты знаешь, что мне отец Николай сказал?

— Он нам много чего сказал.

— В конце нашего разговора у меня вырвалось: вот завтра полечу на самолёте домой… А он мне: ты поаккуратнее, не все самолёты-то долетают…

Я с испугом посмотрел на товарища.

— Правда. Что я, врать, что ли, буду? Я сразу тебе не сказал, а теперь-то что…

— Как — что? Мы же всё равно на этом самолёте полетим!

— Так теперь сначала в Пантелеймоне помолимся.

Подошёл ещё один автобус.

— Сейчас хорошо бы для полного закругления Саньков встретить, — помечтал Алексей Иванович.

— Они уж уехали.

— Кто знает, они собирались диамонитирионы продлевать.

— А вот и они! — констатировал я.

— Кто? — опешил Алексей Иванович.

Но это, конечно, были не Саньки, иначе мой рассказ стал бы отдавать литературным душком, впрочем, и встреча с отцом Борисом и Серёгой изумила изрядно. Вот уж кто воистину живёт Промыслом, не задумываясь и не смущаясь текущими обстоятельствами.

Их тепло приняли в Хиландаре, провели к святыням, но сразу предупредили: из-за случившегося недавно сильного пожара, когда выгорел весь братский корпус, ночевать негде, сами монахи спасаются кое-как от ночных холодов Божией милостью. Наши милости ждать не стали и на попутной машине доехали до Карей, а там увидели отходящий автобус и запрыгнули в него. Автобус привёз их в Дафни. Я искренне позавидовал им: тут выгадываешь, высчитываешь, строишь планы, а они, ни о чём не беспокоясь, успели побывать в Хиландаре и оказаться на том же пути, что и мы. И ещё чувство зависти вызывало их беспечное состояние — что будет, то пусть и будет.

— Отец Мартиниан здесь, — сообщили мы.

— Где? — так радуются дети, когда им говорят, что в садик пришёл Дед Мороз.

Мы указали на центр. Там снова были радость и объятия.

— Сейчас сядем на паром, тут всё рядом, — обнадёживал отец Мартиниан. — Скоро должен быть. Иди узнай, вышел он? — кивнул он мне.

Ничтоже сумняшеся, я двинулся к кассе, подле которой толкалось несколько человек. Мне самому было любопытно, каким образом мне удастся исполнить послушание. Деловито посмотрев в расписание и ничего не поняв в нём, глянул на часы, потом — снова на расписание и, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс:

— А паром-то вышел?

— Вышел, — отозвался коренастый невысокий паренёк с боксёрской стрижкой.

Я благодарно кивнул. Вернулся и доложил:

— Вышел.

— Ну, походите пока тут, посмотрите, — сказал отец Мартиниан и отвернулся от нас, угнездившись на прежнее место.

Мы зашли в пару магазинчиков, но без денег ходить по ним было неудобно. Одно дело, когда ты ничего не собираешься покупать, но у тебе есть деньги, другое дело, когда их нет вовсе. И продавцы, кстати, это тонко чувствуют. Хватило ещё на кофе. И в это время из-за мыса, отделяющего Дафни от Пантелеймона, показался паром. Красивое зрелище. Паром приближался к нам, утюжа волну, неумолимо, как последний день отпуска. Махина причалила, раззявила пасть, и оттуда, как из китова чрева[159] посыпались человечки, поспешая к двум стоящим автобусам.

— Вот и мы так же неделю назад прибыли сюда…

— Неужели неделя прошла?

— Да что неделя — жизнь… — это Алексей Иванович бровки домиком сложил и запел в своём репертуаре.

Мы пошли к отцу Мартиниану. Тот отправил меня (я чуть было не похвастался перед товарищами таким доверием, что, мол, меня «Назначили любимым послушником) за билетами. Совсем ни в чём не сомневаясь, я протянул в окошечко деньги и произнёс:

— Пантелеймон. Файв тикет[160].

— Ноу Пантелеймон.

Я с той же уверенностью повторил:

— Пантелеймон. Файв тикет.

Так же спокойно мне ответили:

— Ноу Пантелеймон.

Я продолжал держать деньги в руках, и никто их не брал. Мне показалось, что меня не понимают.

— Мне пять билетов до Пантелеймона.

— Нет, нет Пантелеймон.

Сзади напирали, торопили и подталкивали.

Я отошёл, оскорблённый и униженный, больше всего не тем, что мне не дали билеты, а тем, что я не выполнил задание. Ничего не оставалось, как идти жаловаться отцу Мартиниану. Когда я ему пересказывал, что мне не дали билеты, и впрямь был похож на обиженного мальчика, которому не купили мороженого.

Отец Мартиниан восстал. «Будет-таки Куликовская битва», — затрепетал я и из-за спины отца Мартиниана продолжал показывать на обидчиков из окошечка кассы.

Отец Мартиниан пригнулся к окошечку, через минуту разогнулся и, оглядев стоящих подле кассы, безошибочно махнул парню с боксёрской стрижкой.

— Иди сюда.

То ли отец Мартиниан за сорок лет пребывания на Афоне не сподобился изучению греческого языка, то ли он считал, что это все окружающие должны учить русский, а русскому монаху говорить на чужом языке неприлично, но парень, как я понял, выступил в роли толмача. Через некоторое время отец Мартиниан отпустил его и отошёл от кассы, бормоча что-то себе под нос. Я потрусил рядом.

— Волна, говорят, большая. Паром не будет на обратном пути заходить в Пантелеймон. Ну, это и хорошо — пешком пройдёмся. Мы сейчас на автобусе поднимемся до Ксиропотама[161], а там полтора часа — и мы в Пантелеймоне. А вы, — тут он остановился и внимательно посмотрел на меня (я замер, как на рентгеновском аппарате), а затем произнёс: — езжайте в Уранополис.

— Благословите, — прошептал я.

Батюшка коснулся моей головы тяжёлой дланью и чуть подтолкнул.

— Иди, покупай билеты.

До Уранополиса мне дали билеты без всяких вопросов.

5

Алексей Иванович, спрятавшись от ветра и отца Бориса, курил и сцену с билетами пропустил, поэтому, когда он увидел меня, зашедшего за тот же магазинчик и переломившегося в истерическом смехе, то растерялся.

— Ты чего? Ну, хватит ржать, чего ещё случилось? Куда мы теперь? Неужели в Уранополис? Благословил? (Я во время вопросов говорить не мог, а только тряс головой и захлёбывался беззвучным смехом.) А эти? С ним? Ну, надо же…

— Ох! — выдохнул я и вытер слёзы. — Пойдём прощаться.

Отец Мартиниан и сибиряки уже стояли подле автобуса. Мы обнялись. Я дал Серёге деньги с наказом купить в Пантелеймоне икону для моего товарища, мы обещали встретить их в Уранополисе и организовать ужин. Всё складывалось изумительно. Мы попрощались до завтра, помахали рукой, и автобус уехал.

Мы, всё ещё обалдевшие от случившейся перемены, пошли к парому. По ходу я рассказал Алексею Ивановичу, как решалась наша судьба. Тот прокомментировал:

— Это — Господь, как услышал, что ты ещё раз причащаться собрался, так решил: хватит.

— А мне кажется, Господь проверил: научились ли мы чему-нибудь на Афоне или нет?

— И чему мы научились?

— Понимать, что нечего заботиться о своём попечении. Мы выработались на Афоне, наших духовных сил хватило на неделю. Я даже не представляю, как бы я сегодня молился. Не потому, что я не могу или не хочу, но это всё равно было бы не то, что в первый да и во все остальные дни. Господь знает, что я — слабый человек и силы мои кончились. Но сможем ли мы ради Него отказаться от человеческих слабостей? И ведь тяжело было. И если бы не отец Мартиниан, мы бы не отказались. А когда мы приняли решение и перестали переживать о море и ужине у Яны, Он отпустил нас. Он же видит: какие из нас нынче молитвенники. Махнул рукой: ладно, отдохните пока.

— Вот, а ты ещё причащаться хотел.

— Это я так… Недостоин, недостоин. Поедем вино пить. И заметь, как легко согласились и обрадовались.

— Стыдно, конечно, — согласился Алексей Иванович, — но всё равно как-то легче на душе. Всё-таки не сами по себе сбегаем, а по благословению.

— Больно резко оборвалось. Я уже, в общем-то, настроился, а вот-вот уедем…

— Пора прощаться с Афоном. Давай, говори торжественную речь!

Алексей Иванович не шутил, я почувствовал это и постарался проникнуться моментом.

— Я хочу сказать… А что я, собственно, хочу сказать?.. Нет, что я могу сказать… Господи, я даже не знаю, что сказать!

Сию софистскую речь на берегу Эгейского моря прервал мягкий голосок:

— Ребят, можно вас попросить?

Перед нами стоял молодой человек с боксёрской причёской и характерной золотой цепью.

— Ну, — не то разрешил, не то отказал Алексей Иванович.

Паренёк на секунду задумался над прозвучавшим ответом, потом, видимо, решил не забивать голову и дружески улыбнулся:

— Помогите, пожалуйста.

Что ж, за «пожалуйста», мы — «ради Бога». Мы помогли перенести из машины штук двадцать больших тяжёленьких картонных коробок. Так мы отвлеклись от пафосного прощания и переместились в зал таможни — ничем не приметное каменное сооружение, где деревянная то ли перегородка, то ли заборчик отделяла нас от перехода в мир.

Алексей Иванович аккуратно приставил к стене двадцатую коробку и, вытерев выступивший пот, спросил:

— Иконы?

— Да, — ответил запыхавшийся паренёк. — Здесь замечательные мастера. В России очень ценятся.

— Понятно, — протянул Алексей Иванович.

— Да нет, всё законно, — немного обиделся паренёк. — Мы собираем их здесь у одного подвижника, а потом перевозим в Россию.

— У отца Афанасия?

— У него, — несколько удивился паренёк нашей осведомлённости и отвернулся, решив, наверное, что и так наговорил нам лишнего.

Мы никак не хотели обидеть духовное чадо отца Афанасия и коробки через таможню носили с особой старательностью. А нас и в этот раз не проверяли, может, конечно, и потому, что, таская коробки с иконами, мы несколько раз переместились из одного мира в иной и таможенник нас посчитал за разнорабочих.

Наконец иконы были составлены на паром и мы, оставив чадо отца Афанасия бдеть подле перемещаемых ценностей, поднялись наверх.

Машина заработала, по корпусу пробежала железная дрожь, и паром отвалил от причала.

Ну, хоть бы прощальный гудок!

Вот мы уже и не на афонской земле.

Мы вглядывались в отдаляющийся берег, стараясь впечатать его в память, в душу, в существо во всей его красе, величии, во всех изломах, расселинах и высотах.

И у нас были предательски счастливые лица.

— Вон Ксиропотам, — сказал Алексей Иванович.

А я продолжил:

— А по той тропке, вдоль горы, наверное, они и идут.

Мы посмотрели друг на друга.

— Ты чего лыбишься? — спросил Алексей Иванович. — Радуешься, поди, что утёк? Уже тарелку борща у Яны представляешь, так?

— Ты сам сказал… Хотя, знаешь, не буду скрывать: я — счастлив. Господь показал, что так жить можно. Даже не так: я увидел, как надо жить. Это не значит, что я вернусь и так заживу. Но я всегда буду помнить, как надо жить. У меня будет то, к чему я буду тянуться. И потом — я понял, насколько я слабый человек. Сам, без Бога, я ничего не могу. И вот оттого, что я это понял, — счастлив!

— Ну что ж, у тебя всё же получилась прощальная речь. А вот и Пантелеймон.

Мы перекрестились на золотые купола русского монастыря, и само собою запелось: Богородице Дево, радуйся. Благодатная Марие, Господь с Тобою…

Эпилог

Дальше писать неинтересно. Всё по-земному скучно и обыденно. Я перестал видеть так, как виделось на Афоне. Можно, конечно, накидать несколько литературных рассказиков, но этим и так есть кому заняться.

Мы, конечно, помогли чаду отца Афанасия погрузить иконы на поджидавшую его у причала машину. Он даже предложил нас куда-то подвезти, но нас ждала Яна.

У Яны мы по-свински объелись. Она с радости, что всё у нас хорошо прошло, вынесла полную супницу человек на шесть крепкого мясного супа. По две тарелки мы умяли быстро, потом уже давились, но всё равно ели. Вернулись, что называется, поросята.

Так ведь потом попёрлись ещё к знакомой Яны за хорошим вином.

На следующий день ни на завтрак, ни на обед мы не ходили. Обошли впавший в спячку городок. Зашли на службу в пустоватую церковь, очень симпатичную внешне и непривычную рядами стульев внутри. На клиросе очень хорошо пел светлый юноша, совсем не похожий на грека. После службы он вышел из храма, сел на прислонённый к ограде мотоцикл, надел шлем, махнул кому-то рукой, дал по газам и уехал. Воздух городка треснул от его мотоцикла и ещё долго приходил в себя, как случайно разбуженный среди ночи человек.

Ходили по магазинчикам. Сначала просто так, потом задались целью купить кофейные чашки с характерным греческим изгибом, которыми пользовались в гостинице. Точно таких не нашли, но похожий сервиз купили на остатние деньги и разделили его пополам.

Таскали в пакете приобретённую вчера за пять евро полуторалитровую бутыль очень приятного вина и время от времени присаживались на попадавшуюся лавочку и отхлёбывали из неё. На небольшой набережной, глядя в серое небо и такое же серое море, которые сливались и закрывали собой Афон, Алексей Иванович и срифмовал «полтора кило» и «паракало».

Он-таки полез в море и наступил там то ли на ежа, то ли ещё на какую-то гадость, отчего не мог наступать на пятку и долго, сидя в гостинице, чертыхался, выковыривая иголки и приговаривал: «Вот, говорил мне батюшка: не купайся в море, не купайся…». Я тоже, поддавшись искушению, полез в море, но меня тут же сшибло волной, другой накрыло полностью, и я на четвереньках по скользким голышам кое-как выбрался на твердь.

Дождались сильно задержавшийся из-за непогоды паром с отцом Борисом и Серёгой. Серёга передал мне икону и успел рассказать, что по поводу появления отца Мартиниана в Пантелеймоне тамошние монахи устроили вечерю с вином и беседой на виноградниках. И они были причислены к приглашённым. Братья наши торопились на автобус до Салоник, который должен был вот-вот отправиться. Мы, кажется, уже в третий раз попрощались и пошли к Яне ужинать, испытывая к сибирякам небольшую зависть оттого, что они провели вчерашний день с монахами на виноградниках за беседой, и оттого, что они уже уехали из этого уснувшего городишка, а нам ещё предстояло коротать ночь с включённым на полную мощь обогревателем.

Ужин у Яны скрасила подсевшая к нам тётушка, которую, будь мы в России, приняли бы за бомжиху, жаждущую опохмелки: вся она была сморщенная, одета в поношенный спортивный костюм, а сверху накинута курточка, какие обычно оставляют на даче. Надо признать, что мы и приняли её за побирушку и угостили вином. Она подсела к нам и разговорилась. Афон научил нас: случайного нет. Значит в пустом кафе к нам должна была подсесть женщина и начать рассказывать. И мы внимательно слушали.

Сама она из Москвы. Тяжело заболела. Родня отказалась от неё, более того, открыто ждали, когда она умрёт, чтобы забрать квартиру. Она продала квартиру в Москве, половину денег отдала детям, а себе купила домик в Подмосковье. Но и там покойно жить родственники ей не давали. Она рассказала всё священнику, и тот неожиданно сказал: «А ты продай здесь всё и езжай куда-нибудь поближе к Афону»[162]. Сначала совет казался безумием. Но и жить, зная, что близкие люди только и ждут твоей смерти, было невыносимо. Она продала дом и приехала в Уранополис. Здесь купила небольшой домишко, остатки денег положила в банк да ещё каким-то образом получает пенсию. Так она живёт пять лет и счастлива. Летом выходит на берег моря, ставит зонтик от солнца и любуется Афоном, говорит, что в ясные дни его хорошо видно. Нам она сказала: «Вы счастливее меня, нам, женщинам, туда нельзя».

Господи, мы сами не знаем, не ценим Твоих даров. Ведь теперь у нас есть то, чего нет у многих — Афон, каким Ты открыл его нам.

На следующий день мы выехали в Салоники. Хозяйка гостиницы подарила нам так понравившиеся чашки, но всё равно настроение было нерадостное. Появилось раздражение.

В аэропорту мы снова встретились с отцом Борисом и Серёгой. Те рассказали, как с утра совершили экскурсию по Салоникам, особенно их впечатлил храм Дмитрия Солунского с подземными катакомбами[163].

Рейс задерживался. Мы бесцельно шатались по вокзалу. Сошлись с ещё несколькими такими же поклонниками, которые легко узнавались среди цветастой толпы — у всех было отстранённо-грустное выражение. Один молодой человек, оказывается, поднимался на вершину Горы и провёл там ночь в обществе грека и поляка.

Наконец открыли приёмник, но как только запустили половину, а мы, ведомые неугомонным отцом Борисом, оказались среди первых, снова объявили, что рейс откладывается, и обратно попавших в каменный мешок не выпускали. Недалеко от нас сидели бойкие тётки, одна из них испросилась у стражников на волю и принесла бутылку водки. Народ оживился. К стражнику потянулись делегации. Отец Борис подмигнул: нам, мол, ходить не надо, он купил бутылку раки, точно такую же нам подносили на Афоне.

Водка оказалась настолько гадкой, что мне натурально стало плохо, показалось, что повторяется приступ, после которого я попал в больницу. «Не хватало свалиться, народ сбежится, как противно всё…». Был бы на Афоне — молиться начал, а тут отчего-то не мог.

«Главное — не отчаиваться, главное — не отчаиваться», — повторял я. А братия выпила по второй, и Алексей Иванович стал рассказывать о пророчестве отца Николая, что-де не все самолёты долетают.

Я отошёл к большому окну, за которым садились и взлетали самолёты, и уткнулся лбом в холодное стекло.

Позвонил домой. Ждут. Любят. Этого не говорили, я чувствовал. Чего я, собственно, раскис? Мне есть для кого жить.

Но боли в животе не проходили. Более того, как только после звонка домой стала отходить душевная тягота, они усилились. Я хотел домой. Туда, где любят и ждут.

Мне казалось: всем вокруг хорошо и только я нахожусь на тонком пределе.

Я сел в дальнем углу зала, сложил руки и нечаянно почувствовал на запястье чётки. Я снял и стал молиться. Я понимал, что молитвенник из меня никакой, что слова произношу механически, только чтобы отгородиться от окружающего, но мне стало легче. По крайней мере, боли притихли. А скоро и самолёт наш прилетел.

Первый раз я видел, чтобы в самолёт грузились так быстро, как в автобус на конечной остановке. Никто ничего не проверял, в салоне не успели толком рассесться, как уже взлетели. Ну и слава Богу.

В «Домодедово» в очередной раз попрощались с отцом Борисом и Серёгой и чуть было не поругались с Алексеем Ивановичем. Причём ни говоря друг другу ни слова.

Сгладил всё верный товарищ, который в метельную ночь вышел встречать нас на улицу. Ему мы, кстати, и везли икону из Пантелеймона.

На следующий день мы тепло и даже трогательно расставались с Алексеем Ивановичем на Комсомольской площади. Просили прощения. Хотя как можно просить прощения у самого себя. А мы чувствовали себя единым целым. И опять ощущение, доступное, как мне кажется, только в христианском миропонимании: мы были одним целым — мы глядели на мир и понимали его одинаково, и в то же время каждый оставался самостоятельной личностью со своими особенностями, привычками, характерами.

Он пошёл на Ярославский, я — на Казанский.

Ночью в поезде я не мог уснуть. Монахи на Афоне вставали на молитву, а я думал: зачем я ездил на Афон? Зачем Господь привёл меня туда? И Афон стал частью меня — зачем? И как я смогу распорядиться этим даром?

Послесловие редактора

Рукопись принесла немолодая сухонькая женщина.

Таких можно встретить в храмах, они следят за подсвечниками, протирают иконы, раздают просфоры. Я даже подумал: почему ангелов изображают юношами с греческими кудряшками — вот же они.

Было начало лета. Хотелось на дачу. Или вообще куда-нибудь. И тут ангел с объёмной рукописью.

— А почему вы решили принести её нам?

— А куда ещё? — удивилась женщина.

Ну, да… Я взял папку, раскрыл её и прочитал: «Паракало».

— Странное название. Вы что, хотите удивить, показать свою образованность?

Женщина молчала.

— Так о чём… м-м… сие… повествование?

— Вы прочтёте и всё узнаете…

В общем, грамотно отвечает: хорошую литературу пересказать нельзя.

— Это ведь, — я похлопал по увесистой папке, — долго читать придётся. С месяц, не меньше…

Женщина кивнула и, как показалось, вздохнула с облегчением. И так же, как и появилась, тихо исчезла.

По мере истечения установленного срока чувство должника всё более тяготило меня, но объём папки страшил ещё больше, и я всё тянул, наконец, чуть не в последний день открыл папку.

И рукопись увлекла. Теперь уже я с нетерпением ждал, когда придёт сухонькая женщина. У меня накопилось много вопросов, и первый: кто автор книги?

Но женщина в оговоренные сроки не появилась, не появилась она и через два месяца, и через три, а в сентябре я понял, что она не придёт вовсе.

Одно время я взялся сам вычислить автора, но когда уже почувствовал близость разгадки, что-то остановило: ведь были причины у автора не подписываться и не появляться в редакции? Так зачем я пытаюсь узнать то, что знать необязательно? Действительно, так ли уж важно, кто написал книгу? Если автору будет угодно объявить себя после публикации — пожалуйста.

Но вот с публикацией возникли сомнения. Мне хотелось напечатать рукопись, но казалось, что такой вольный и даже ироничный тон повествования неуместен для рассказа о Церкви, тем более — о её святынях.

Но и просто так оставаться под спудом эта рукопись не могла. И тогда пришло решение совершить путешествие точно по тому маршруту, который описывается в книге.

После того как вернулся, понял, что опубликую рукопись хотя бы потому, что благодаря ей совершил это паломничество.

Может быть, эта книга откроет путь на Святую Гору кому-то так же, как и мне.

Особо благодарю настоятеля скита Ксилургу иеромонаха Николая (Генералова), благословившего публикацию, монаха Агафодора, протоиерея Алексия Агеева и протоиерея Сергея Гусельникова, много потрудившихся над исправлением неточных мест.

Также благодарю писателей Алексея Смоленцева, Дмитрия Агалакова, Сергея Жигалова, Александра Игнашова, оказавших неоценимую помощь в работе над рукописью.

Со своей стороны я как редактор постарался минимально вторгаться в текст рукописи, а все комментарии, примечания, уточнения вынес в конец книги, дабы они не отвлекали читателя от повествования.

Редактор

 

Примечания

1

Афон (Святая Гора) — крупнейшее в мире средоточие православного монашества, расположено в Греции на полуострове Айон-Орос. Находится под церковной юрисдикцией Константинопольского Патриархата. На Святой Горе, пребывающей под покровительством Божией Матери и называющейся уделом Пресвятой Богородицы, уже более тысячи лет непрестанно возносятся к Богу молитвы иноков (в настоящее время число монашествующих превышает 1700).

В древности порядок монашеской жизни на Афоне определяли как неписаные обычаи, так и письменные монастырские и общеафонские уставы (типиконы), а также указы и постановления византийских императоров, турецких султанов и Константинопольских патриархов. В1860, 1862 и 1877 гг. османские власти пытались установить законодательство для Афона, но эти акты (канонизмы) не были приняты монашеским сообществом. В 1911 г. при содействии Константинопольской Патриархии афонские старцы определили «Главные канонизмы Святой Горы», которые не были утверждены турецким правительством по причине начавшейся войны.

В 1912 г. Афон стал частью Греческого государства и в 1924 г. получил в этом качестве окончательное международное признание. 10 мая 1924 г. пятичленная комиссия чрезвычайного Двойного собрания Святой Горы выработала «Уставную хартию Святой Горы Афонской», которая была утверждена правительством и парламентом Греции (законоположение от 10 сентября 1926 г.). Устав из 188 статей был объявлен «вытекающим из императорских хрисовулов и типиконов. Патриарших сигиллиев, султанских фирманов, действующих Главных канонизмов и древнейших монашеских уставов и правил» (ст. 188). В настоящее время этот документ является основным законодательным актом, действующим на Афоне.

Согласно Уставу, Святая Гора состоит из 2 °Cвященных Царских Патриарших ставропигиальных монастырей, располагающихся по издревле установившемуся обычаю в следующем иерархическом порядке:

1) Великая лавра во имя прп. Афанасия Афонского;

2) Ватопед в честь Благовещения Пресвятой Богородицы;

3) Иверский монастырь (Ивирский, Ивирон) в честь Успения Богородицы;

4) Хиландар (Хиландарь, Хилендар) в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы;

5) монастырь прп. Дионисия (Дионисиат) в честь Рождества св. Иоанна Предтечи;

6) Кутлумуш в честь Преображения Господня;

7) Пантократор (Пандократор) в честь Преображения Господня;

8) Ксиропотам во имя сорока мучеников Севастийских;

9) Зограф во имя вмч. Георгия Победоносца;

10) Дохиар во имя св. Архангелов;

11) Каракал во имя апостолов Петра и Павла;

12) Филофея монастырь (Филофей) в честь Благовещения Пресвятой Богородицы;

13) Симонопетра (Симопетра) в честь Рождества Христова;

14) монастырь св. Павла в честь Сретения Господня;

15) Ставроникита во имя св. Николая Чудотворца;

16) монастырь прп. Ксенофонта (Ксенофонт) во имя вмч. Георгия Победоносца;

17) монастырь прп. Григория (Григориат) во имя св. Николая Чудотворца;

18) Эсфигмен (Есфигменский) в честь Вознесения Христова;

19) Русский вмч. Пантелеймона монастырь (Русик, Свято-Пантелеимонов);

20) Кастамонит (Констамонит) во имя св. первомч. Стефана.

Только эти 20 монастырей имеют права собственности на Афоне.

Все прочие — зависимые монашеские учреждения — скиты, келлии, каливы, исихастирии, кафизмы с их территориями и пристройками являются неотчуждаемой собственностью какой-либо из перечисленных обителей. Изменять количество монастырей и их отношение к зависимым учреждениям не разрешается. Превращение скитов в монастыри, или келлий в скиты, или калив в келлии категорически запрещается (ст. 1–3,126–141). Ни одно из священных жилищ на Афоне не может отклониться от главного своего предназначения и преобразоваться в мирское (ст. 4). Все монастыри Святой Горы находятся под духовной юрисдикцией Константинопольского Патриархата, и в них «не разрешается поминовение никого другого, кроме имени Вселенского [Константинопольского] Патриарха» (ст. 5). Все живущие на Святой Горе монахи, какой бы они ни были национальности, «считаются приобретшими греческое гражданство» (ст. 6).

Монастыри самоуправляются по своим внутренним уставам (канонизмам), принятым ими и утвержденным Священным Кино- том (ст. 9). Большинство ныне действующих монастырских канонизмов были приняты в 1920–1980 гг. Внутренний устав определяет устройство монастырского жительства, порядок избрания монастыреначальников, их права и обязанности, общие предписания относительно монашеской жизни, в т. ч. богослужебные указания, хранение книг, попечение о св. мощах, святынях и библиотеках. По своему устройству монастыри делятся на общежительные (киновиальные) и особножительные (идиоритмийные). Общежительный монастырь не разрешается превращать в особножительный, но особножительный преобразуется в общежительный по требованию большинства старших братий (чей постриг превышает 6 лет); решение о преобразовании монастыря в общежительный принимается Священным Кинотом и доводится до сведения Константинопольского Патриарха на предмет издания соответствующего сигиллия (Патриаршего указа) (ст. 85). В 1960 г. особножительными были 9 афонских монастырей: с 1992 г. все монастыри являются общежительными.

Скиты зависят от монастырей, на земле которых они расположены, что определяется заключенными между ними письменными и традиционными канонизмами и Патриаршим сигиллием (ст. 143). В Уставе перечислены 12 действующих на Афоне скитов. Скиты представляют собой небольшие посёлки, состоящие из хижин-калив, каждая из которых имеет 1–2 комнаты, храм и хозяйственные пристройки. В центре находится соборный храм (кириакон). Каждый скит управляется дикеем (скитоначальником). советниками и собором старцев. Скитские монахи занимаются сельским хозяйством, различными ремеслами и рукоделиями. С XVIII в. многие скиты имели национальную принадлежность, отличную оттого монастыря, на землях которого они находились: скит Богородицы был болгарский (до сер. 80-х гг. XX в.). Андреевский — русским, Ильинский — украинским, Предтеченский — румынским (остается таковым до настоящего времени). Подобное явление было характерно и для многих келлий.

Келлии представляют собой отдельные монашеские жилища, обычно это двух-или трехэтажное здание с пристроенным к нему храмом. Главенствующий монастырь уступает келлии за определенную плату посредством оформления долгового соглашения в преемственное владение малым общинам, состоящим из старца и 2–3 его учеников, составляющих синодию (ст. 161). Келлиоты живут своим трудом, возделывая виноградники, масличные сады и огороды на приписанных к келлиям земельных участках, находящихся в их исключительном пользовании.

Каливы являются жилыми постройками небольших размеров и. в отличие от келлий, не имеют земельных участков. Каливиты занимаются ручным трудом или выполняют за определённую плату работы для других обителей.

Кафизмы — небольшие жилища, расположенные близ монастырей и находящиеся на их содержании. Обычно здесь уединяются подвижники, достигшие высот созерцательной жизни, за которыми при этом сохраняются и келлии внутри монастыря.

Исихастирии (места безмолвия) и аскитирии (места подвижничества) находятся в пустынных и труднодоступных местностях Катунакии, Керасии (Керасья, Кераша), Каруля, где в уединении или вместе с одним братом-сподвижником подвизаются отшельники. Сюда обычно приходят иноки, прошедшие испытание киновиального жития и стремящиеся подражать духовным подвигам древних молчальников-исихастов.

Статус Святой Горы закреплен в ст. 105 действующей Конституции Греции (принятой в 1975 г., дополнена в 1986 г.; повторяет ст. 109–112 Конституции 1927 г.): «1. Афонский полуостров от Мегали-Вигла и далее, образующий округ Святой Горы, является, в соответствии со своим древним привилегированным положением, самоуправляющейся частью Греческого государства, суверенитет которого над ним остаётся неприкосновенным. В духовном отношении Святая Гора пребывает под непосредственной юрисдикцией Вселенской Патриархии. Все монашествующие на ней приобретают греческое гражданство без каких-либо формальностей, как только они принимаются в число послушников или монахов. 2. Святая Гора в соответствии со своим установленным порядком управляется двадцатью её священными монастырями, между которыми поделен весь Афонский полуостров, и её земля не подлежит отчуждению. Управление осуществляется представителями священных монастырей, составляющими Священный Кинот. Категорически запрещается какое бы то ни было изменение системы управления или количества монастырей Святой Горы, их иерархического строя и их взаимоотношений с зависящими от них учреждениями. На её территории запрещается пребывание иноверцев или раскольников. 3. Подробное определение святогорского распорядка и способа его действия содержит Устав Святой Горы, составленный и принятый двадцатью священными монастырями в сотрудничестве с представителем государства и утверждённый Вселенской Патриархией и греческим парламентом. 4. Строгое соблюдение святогорского распорядка в отношении его духовной части находится под верховным надзором Вселенской Патриархии, в отношении же административной части — под наблюдением государства, которому принадлежит исключительное право поддержания общественного порядка и безопасности. 5. Вышеизложенные полномочия государства осуществляются через губернатора, права и обязанности которого, равно как и осуществляемая монастырским начальством и Священным Кинотом судебная власть, и, наконец, таможенные и налоговые привилегии Святой Горы определяются законом».

На Афоне существует две системы администрации — гражданская и монастырская. Территория Афона составляет отдельную административно-территориальную единицу (ном) Греческой Республики. Гражданское управление осуществляет губернатор (управляющий, префект) Святой Горы, подчиняющийся Министерству иностранных дел Греции. По традиции, губернатор Афона назначается из числа профессоров богословского факультета Фессало-никийского университета. В его ведении находятся полиция, отдел регистрации иностранных граждан и таможня.

Высшим законодательным и судебным органом монастырского управления Святой Горы является Чрезвычайное двадцатичленное собрание, состоящее из настоятелей всех 20 монастырей и собирающееся дважды в год: через 15 дней после Пасхи и 20 августа (ст. 43). Исполнительная власть принадлежит Священному Киноту и Священной Эпистасии. Священный Кинот Святой Афонской Горы является постоянным органом и состоит из представителей (антипросопов) всех 20 монастырей, каждый из них избирается своим монастырём в течение 15 первых дней января сроком на 1 год (ст. 11 и 14). На заседаниях, проходящих 3 раза в неделю, должны присутствовать не менее 2/3 членов Кинота, по приглашению их может посещать губернатор Святой Горы.

Священная Эпистасия, или Надзор, собирается с начала июня по конец мая из представителей ежегодно сменяющих друг друга пяти четвериц, на которрые поделены 20 монастырей: I. Великая лавра, Дохиар, Ксенофонт, Эсфигмен; II. Ватопед, Кутлумуш. Каракал, Ставроникита; III. Иверский, Пантократор, Филофея, Симонопетра; IV. Хиландар, Ксиропотам, Св. Павла. Григория: V. Дионисия, Зограф. Русский, Кастамонит. Первый по порядку («прот» — первый) член четверицы носит титул «протэпистата» (первого надзирателя), председательствует в Эпистасии и держит жезл прота (ст. 28). Все эпистаты равны между собой: каждый из них получает одну часть четырехчастной печати Священного Кинота с изображением Богородицы «Пространнейшей»; в отсутствие какого-либо эпистата его часть печати может быть передана его представителю, но не другому члену Эпистасии (ст. 29–31). В случае равного количества голосов принятие решения передаётся в Кинот. Священная Эпистасия следит за поддержанием чистоты и порядка в Карее, устанавливает цены на продукты, надзирает за поведением и изгоняет нарушителей правил силами блюстителей порядка (отряды сейменидов и сердаров), при необходимости прибегая к содействию находящихся в Карее государственных полицейских.

Постоянные монастырские суды (дикастирии) 1-й ступени состоят из игумена и собора старцев монастыря. Суд 2-й ступени представляет Кинот Святой Горы, принимающий апелляции только на суровые наказания в течение 15 дней со дня оповещения обвиняемого; мелкие наказания считаются окончательными и отмене не подлежат. Высшая судебная власть принадлежит Чрезвычайному собранию. Константинопольский Патриарх и его Священный Синод выступают в качестве верховной судебной инстанции в вопросах духовного характера (касающихся чистоты церковного вероучения и канонической дисциплины) (ст. 41–83). Уголовные дела подлежат компетенции гражданского суда в Фессалонике (ст. 7)

(обратно)

2

М. Скабалланович раскрывает ещё одно значение слова ????????: «Употребление на вечерне и утрени молитвы с таким содержанием, как великая ектения. основывается на известном увещании, выраженном притом с особою силою (???????? — «молю, заклинаю». См: Скабалланович М. Толковый Типикон. М.: Сретенский монастырь, 2004).

(обратно)

3

Архондарик — гостиница для паломников на Афоне

(обратно)

4

Афонское подворье — представительство Русского монастыря Святого Пантелеимона, расположенного на Святой Горе Афон. Возобновлённое в Москве в 1992 г., оно осуществляет духовную связь с «монашеской республикой». Адрес: Москва, ул. Гончарная, д. 6.

(обратно)

5

Автор не совсем точен: отпуст — это краткое, завершающее богослужение молитвенное благословение священника, произносимое на солее, по выходе из царских врат. В данном случае, скорее всего, имелось в виду, что благословение священником народа продолжилось по окончании службы.

(обратно)

6

Порт, с откуда паромы отплывают на Афон.

(обратно)

7

Разрешение на пребывание на Святой Горе. Обычный диамонитирион выдаётся на четыре дня, и в нём указываются монастыри, в которых может быть предоставить ночлег.

(обратно)

8

Архондаричный — тот, кто несёт послушание встречать паломников и размещать их в гостинице (архондарике).

(обратно)

9

Великая лавра — древнейшая и самая большая из святогорских обителей, стоит первой в списке афонских монастырей. Монастырь был основан в 963 г. прп. Афанасием на месте древнего города Акрофи. Его строительство было связано с теми изменениями, которые прп. Афанасий ввёл в свой устав на Афоне, в особенности с возвышением общежительного монашества. Финансировал строительство обители император Никифор Фока, близкий друг св. Афанасия. Ещё до своего восшествия на престол Никифор Фока убедил св. Афанасия покинуть монастырь в Вифинии и построить новый на Горе Афон, обещая прийти туда к нему и принять монашество. Однако, оказавшись неожиданно для себя на императорском троне, он старался искупить свою вину за нарушенное обещание щедрыми пожертвованиями на возведение монастырских построек и содержание первых насельников, число которых достигало 80.

После смерти императора монастырь продолжал получать поддержку византийских правителей и процветал с XI по XV в. В лучшие годы в нем насчитывалось более 700 монашествующих. Многоэтажные здания расположены закрытым четырёхугольником, отчего монастырь издалека похож на маленький укреплённый город. Действительно, ему часто приходилось отражать удары пиратов и других захватчиков — каталонцев, франков и турок.

Во дворе монастыря находится собор. Первоначально он был освящён в честь Благовещения Пресвятой Богородицы, но в наши дни престольный праздник его отмечается в день кончины прп. Афанасия, 5 июля. Прп. Афанасий и вместе с ним еще несколько монахов погибли, проверяя, как идёт строительство крыши этого храма: кирпичная кладка под ними обвалилась, и они, упав вниз, разбились насмерть. Фрески этого храма, написаны Феофаном Кипрским, относятся к числу самых совершенных иконописных произведений Афона и считаются лучшими из работ изографа.

Во дворе монастыря расположены крестообразное здание трапезной, несколько маленьких часовенок и другие постройки. Трапезная украшена фресками с изображением древнегреческих философов и законодателей: Филона, Пифагора, Сократа, Аристотеля, Платона и др. В этом выразилась любовь греков к отеческому философскому наследию. В часовне Сорока мучеников находятся гробница и мощи прп. Афанасия и известная икона Богородицы «Экономисса». В часовне прп. Афанасия хранятся железный крест и игуменский посох святого. Рядом стоит часовня под названием «Кукозелисса». В ней находится икона, с которой связана интересная история. Однажды в Субботу акафиста во время Великого поста один из монахов, прп. Иоанн Кукузел, заснул перед этой иконой во время пения стихиры. Во сне он увидел, как Божия Матерь положила ему в руку золотую монету в награду за его усердие к пению. Проснувшись, он обнаружил эту монету в руке.

Возле храма стоит бело-красный каменный фиал — самый большой на Афоне сосуд для освящения воды. Над ним растут два тысячелетних кипариса, посаженных, согласно преданию, самим св. Афанасием и его сподвижником монахом Евфимием. Над фиалом построен свинцовый купол, который поддерживают колонны, увенчанные турецкими капителями и украшенные древним византийским барельефом. Под сводом купола находится роспись, изображающая сцену крещения Христа. В центре огромного сосуда (около 2,5 м в диаметре) возвышается бронзовая труба с фигурами фантастических животных, из уст которых льётся вода, и царственным орлом с распростёртыми крыльями.

Монастырское казначейство, трапезная и библиотека просто великолепны. Среди сокровищ монастыря — более 20 тыс. книг и рукописей, древних ценных фресок и священных предметов, в т. ч. Библия в посеребрённом переплёте, украшенном драгоценными камнями. — подарок императора Никифора Фоки.

Сейчас в Великой лавре живет примерно 45 монахов.

Наиболее почитаемая святыня монастыря — часть Животворящего Древа Креста Господня в драгоценном кивоте, украшенном драгоценными крупными перлами, дар св. Афанасию его друга императора Никифора Фоки, как это видно из подписи. Крест хранится в золотом ковчеге и обычно употребляется для водосвятия. Этим же Крестом освящают 14 сентября закваску для хлебов на весь год.

Деревянный крест св. Афанасия в железном окладе, который носил преподобный, хранится здесь же. Кресту приписывают целительные свойства.

Святые мощи: глава св. Василия Великого: глава св. Михаила Синадского; глава св. Александра: глава и левая рука св. мч. Минодоры; глава св. Иоанна Кукузеля; глава св. вмч. Евстратия: кровь, смешанная с землею, св. вмч. Димитрия; стопа ноги св. мч. Кирика; правая рука св. апостола Андрея Первозванного: кровь св. Иоанна Предтечи: части св. Сампсона Странноприимца, св. царей Константина и Елены; части кости Григория, свт. Великой Армении; глава св. мч. Иакова Персянина; глава прп. Нила Мироточивого; глава св. вмч. Меркурия; локоть левой руки св. Иоанна Златоуста; часть главы св. Феодора Стратилата; часть главы первомч. Стефана; правая рука новомч. Феодора Византийского и др.

(обратно)

10

Дафни — порт Святой Горы, конечный пункт прибытия парома с материка. В Дафни находятся порт, таможня, почта, полиция, гостиница, церковные лавки, а также склады и дома для приезжающих на Афон рабочих.

(обратно)

11

Столица Афона Карея (Кариес) расположена в горной местности в центре полуострова Афон, на высоте 370 м над уровнем моря; ее площадь приблизительно 2 га.

Карея была основана в IX в. первыми афонскими монахами. Затем сюда был переведён административный центр из района Ксерского канала. Первоначально он назывался Протат (от греч. ??????; — «первый»). Название «Карея» появилось позднее. Этимологически это название происходит от греч. «каридия» (ореховое дерево), поскольку в этой местности произрастает много орешника.

Сейчас Карея — место заседания Священного Кинота и административный центр Святой Горы.

(обратно)

12

Монастырь Ватопед построен на месте древнего города Дион (города Зевса). Это один из самых древних, богатых и обширных монастырей на Святой Афонской Горе. По преданию, он был основан равноапостольным царем Константином в первой пол. IV в., но в том же столетии был разорен богоотступником Юлианом. В конце того же столетия он был восстановлен греческим императором Феодосием в признательность Богу за спасение от потопления его царственного сына Аркадия. В 862 г. Ватопед был вторично разорён арабами, а в X в., по совету прп. Афанасия Афонского, возобновлен тремя адрианопольскими богатыми гражданами, братьями Афанасием, Николаем и Антонием.

 

В XII–XIII столетиях святые Савва и Симеон, самые чтимые сербские святые, были монахами Ватопеда, а в XV в. членом братства Ватопед был св. Максим Грек. В 1749 г. именно здесь открылась знаменитая Афонская академия, которая давала образование в трудные для Греции времена.

Соборный храм монастыря, один из самых обширных на Афоне, построен в X в. в честь Благовещения Пресвятой Богородицы. В нем сохранились фрески и мозаики XIV в. В храм ведёт величественное преддверие, а из него — вход в два просторных притвора, внешний и внутренний. По обеим сторонам притворов — два придела: правый свт. Николая Чудотворца, левый — св. вмч. Димитрия Солунского; над последним приделом находится небольшой придел на хорах во имя Пресвятой Богородицы Отрада (Утешение).

Братская усыпальница монастыря сохраняет в возможной целости кости умершей братии в течении более десяти веков. По афонскому обычаю, останки каждого погребенного монаха через три года выкапывают и кости слагают в общую усыпальницу.

В библиотеке хранится одно из самых богатых и редких собраний книг и рукописей. Особенная драгоценность — экземпляр Птолемеевой географии с картами.

Колокольня монастыря относится к 1427 г. и считается самой древней на Святой Горе Афон.

Сегодня в монастыре подвизаются 60 монахов, ещё 40 проживают вне монастыря в двух скитах, 26 келлиях и одной кафизме.

Святыни монастыря: главы св. Георгия Богослова и св. Андрея Критского; нога св. апостола Варфоломея: части мощей св. вмч. Феодора Стратилата: стопа св. Параскевы Римляныни; частица мощей мч. Кирика; часть главы мч. Сергея и мч. Вакха; часть главы сщмч. Харалампия; часть правой руки сщмч. Ермолая: часть правой ноги вмч. Пантелеймона; часть руки мч. Трифона; часть руки Иоанна Милостивого: часть плеча архидиак. Стефана; часть руки мц. Марины; глава прп. Евдокима Ватопедского; часть главы свт. Модеста; честное миро вмч. Димитрия Солунского; Честный пояс Богородицы.

(обратно)

13

Филофей — один из древнейших на Святой Горе монастырей, своему названию обязан св. прп. Филофею, современнику св. Афанасия Афонского, который основал обитель в X в. и являлся её ктитором.

В древности на этом месте стоял храм, построенный христианами ещё до заселения Святой Горы иноками. Источники упоминают также о существовании на этом месте языческого святилища (недалеко, на границе лаврских, филофеевских и иверских владений находился древнегреческий город Клеонэ). Монастырская летопись от 973 г. говорит: «…на месте, где теперь стоит соборный храм, существовал прежде идольский храм». Предание повествует, что в тот день, когда настигнутая бурей Матерь Божия прибыла на Афон, его жители, по пророческому известию, побежали встречать вступающую на берег Богоматерь. Посреди монастырского двора располагается соборный храм, освящённый в честь Благовещения Пресвятой Богородицы, построенный в 1746 г. и расписанный в 1752 г. Сохранились росписи этого периода. Здесь находится чудотворная икона Богородицы Гликофилуса (Сладкое Лобзание), по преданию, написанная евангелистом Лукой.

Монастырь Филофей долгое время оставался незаметным на Афоне, несмотря на щедрую помощь, получаемую от византийского императора Никифора Вотаниата (1078–1081). В XIII и XIV вв. заботу о монастыре проявили также императоры из династии Палеологов и сербский царь Стефан Душан (1346).

В XVII в. монастырь получил разрешение русских царей на организацию сбора пожертвований в России через каждые 8 лет. Щедрый жест со стороны русских правителей не смог изменить плачевное состояние монастыря. Ситуация изменилась лишь в XVIII в. благодаря помощи со стороны греческих господарей дунайских княжеств, в частности, Григория Гика и Константина Маврокордато.

В 1871 г. сооружения Филофея, кроме основного храма, трапезной и библиотеки, сгорели. В восстановлении монастыря приняли участие и русские монахи.

Кроме собора, Филофей располагает 10 небольшими храмами и часовнями, 13 кельями, одна из которых, в Карее, посвящена св. Косме Этолийскому.

В обители подвизаются 60 монахов

(обратно)

14

Монастырь Хиландар основан сербским св. архиеп. Саввой и его отцом св. Симеоном в XII в. как сербский монастырь. Будучи славянской обителью, предназначенный указом греческого царя Алексея III Ангелоса в собственность Сербии, Хиландар внёс славянский дух и характер во многие обители Святой Горы. Во многих из них, греческих по основанию, богослужение начали совершать на славянском языке. С 1293 г. благодаря своему второму ктитору — сербскому королю Стефану Урошу Милутину — обитель стала процветать, этому способствовало то, что в 1348 г. в её стенах более четырех месяцев жил царь Стефан Душан, именовавшийся самодержцем греков, сербов и болгар.

Соборный храм, посвящённый Введению во Храм Пресвятой Богородицы, был основан в 1293 г. Стефаном Урошем Милутином и приблизительно в то же время расписан фресками Македонской школы. В соборе хранится чудотворная икона «Троеручница».

В Соборном храме по правую сторону клироса находится гробница, в которой почивало нетленное тело св. Симеона, перенесённое впоследствии в Сербию. Из этой гробницы выросла виноградная лоза, плодам которой приписывают целебную силу, особенно помогают они неплодным супругам.

Библиотека монастыря содержит более 1000 древних греческих и славянских манускриптов и более 200 тыс. книг. В алтаре находится Евангелие, написанное золотыми буквами на листах из белой кожи.

В монастыре хранится часть Древа Креста Господня, фрагменты тернового венца, крови, трости и пелен Христовых, часть выпиленного лика пр. Исайи.

Кроме того, здесь пребывают мощи святых: глава св. Евтихия, Патриарха Цареградского: нога прп. Симеона Столпника; нога св. Григория Богослова; частицы мощей сщмч. Евстратия и мц. Марины; рука Никифора, Патриарха Константинопольского; нога вмц. Пантелиомона; часть главы пр. Исаии; частица мощей Иоанна Предтечи: часть главы св. Прокопия. вмцц. Екатерины и Варвары.

В монастыре проживает 25 монахов.

(обратно)

15

Монастырь Кутлумуш построен на склоне утопающей в зелени горы, недалеко от центра Афона — Карей. Он освящён в честь Преображения Господня и отмечает свой престольный праздник 6 августа. Этимология названия монастыря неизвестна. Большинство исследователей считает, что он основан в XIII в. Кутлумушем — турком, принявшим христианство.

Период благосостояния монастыря приходится на XIV в. Игумен обители Харитон, весьма заботившийся о монастыре, неоднократно посещал дунайские княжества, где ему удалось собрать значительные материальные средства. Большую помощь монастырю оказал воевода, правитель Угро-Влахии Иоанн Владислав, справедливо считающийся одним из его ктиторов. К XIV в. относится появление в Кутлумуше румынских монахов.

Помимо собора на территории монастыря находится много маленьких храмов и часовен, в т. ч„в честь Матери Божией, св. Наталии, свв. Космы и Дамиана, Всех святых, св. Спиридона, св. Иоанна Крестителя и св. Архангелов. За территорией обители есть еще три храма: св. Трифона, свт. Николая и св. Архангелов. Кутлумушу принадлежат также 18 келий, 3 домика отшельников и греческий скит св. вмч. Пантелеймона, основанный в 1785 г. иноком Хоралампием. Скит представляет собой 12 разбросанных в лесу калив. В общей сложности в разных частях Кутлумушской обители подвизается около 70 братий.

В монастыре хранятся следующие святыни: рука св. Евстрафия; часть правой ноги св. и праведной Анны, матери Пресвятой Богородицы; часть левой ноги и руки мч. Кирика; перст мц. Марины: часть ноги св. Евстафия Плакиды: глава прп. Алипия Столпника; рука и часть челюсти св. Харалампия; частица Животворящего Древа: левая рука свт. Григория Богослова.

Библиотека находится рядом с ризницей и включает в себя 3500 книг и 662 рукописи, из которых 100 — на пергаменте.

(обратно)

16

Речь идёт о послушнице прп. Василия. Ученик прп. Григория просил старца ответить, что случилось с Феодорой после смерти. По молитвам прп. Василия Григорий увидел Феодору во сне, и та рассказала ему, что видела после своей кончины и как проходила воздушные мытарства.

(обратно)

17

Прп. Антоний Печерский принял монашеский постриг в одном из афонских монастырей (по преданию, в русском монастыре Ксилургу) и через некоторое время вернулся на Русь. Не ранее 1051 г. поселился близ Берестова под Киевом, в пещере. Вскоре иноческий подвиг Антония получил известность, и вокруг него начала складываться община монашествующих. Именно Антоний Печерский принёс на киевские горы благословение и аскетический опыт Святой Горы; он считается основателем русского монашества.

(обратно)

18

Прп. Силуан Афонский — величайший русский святой XX в. Он родился в селе Шовское Тамбовской губ. в крестьянской семье. В 19 лет пережил благодатное Божие посещение, а в 1892 г. уехал на Афон и всю последующую жизнь посвятил молитве, неся при этом послушание монастырского эконома. Простая и небогатая внешними событиями жизнь его была сокровенно наполнена великим содержанием. Это был святой, явившийся в силе древних, избранник Божий в высшем смысле этого слова.

(обратно)

19

Когда автор этой книги спросил у сопровождавшего грека об этих макетах церквей, которые встречаются не только вдоль трасс, но и в городах, он удивился вопросу. «Это так, память…» — ответил он. «Кто-нибудь погиб тут?» Грек ещё больше удивился и немного испугался. «Да нет, необязательно, просто память, люди хотят всё время помнить…»

(обратно)

20

Фета — традиционный греческий сыр из овечьего или козьего молока.

(обратно)

21

Арсана — пристань

(обратно)

22

История русского Свято-Пантелеимонова монастыря связана с тремя центрами: монастырём Пресвятой Богородицы Ксилургу, монастырем Фессалоникийца и, наконец, с монастырём Св. Пантелеимона.

Согласно старому русскому преданию, особенно распространенному в XVI в., монастырь был основан святым равноапостольным Владимиром после принятия христианства на Руси (998).

После векового пребывания в монастыре Пресвятой Богородицы Ксилургу русские монахи перешли в монастырь Фессалоникийца, что на старой дороге, соединяющий Карею с нынешним монастырём. Перенос обители на новое место был связан с возрастающей численностью монашеской братии: в это время на Афон прибывают десятки монахов из России. Этот факт вынудил в 1169 г. игумена монастыря Лаврентия обратиться с просьбой о содействии в Священный Кинот. Руководящий орган Афона после долгих заседаний постановил перенести русскую обитель в монастырь Фессалоникийца, который к тому времени оказался брошенным греческими монахами. Одновременно русским инокам были выделены и кельи в столице Афона — Карей.

Окрепнув материально, русский монастырь начал расширять и укреплять свои границы. В 1422 г. в местечке Калиагра для приёма грузов, адресованных монастырю, строится небольшой причал и складское помещение. О надёжности оборонительных сооружений монастыря, построенных в этот период, свидетельствует договор, заключенный между обитнлью Св. Пантелеймона и греческим монастырем Рила. Согласно договору 1466 г., русскому монастырю были переданы на хранение некоторые весьма ценные предметы и церковная утварь греческой обители.

Из византийских императоров монастырь поддерживали Иоанн V (1341–1376) и Мануил II (1391–1425), а также Елена ПалеолсТг (в 1407 г.). Не остались в стороне сербские и русские цари. В 1509 г. сербская княгиня Ангелина, постригшаяся позже в монахини, попросила великого князя Василия III стать покровителем русского монастыря. В своем обращении она отмечала: «…все остальные монастыри имеют своих ктиторов, а этот ждёт твоей милости». Обращение сербской княжны не могло не найти отклика у Василия III, в жилах которого текла и греческая кровь. Его мать Софья — супруга Ивана III, являлась представительницей последней византийской династии Палеологов. Так великий русский князь стал официальным опекуном и покровителем русского монастыря.

В конце XVI в. русский Патриарх Иов (1591) и великий князь Федор Иванович (1592) разрешают сбор пожертвований в России в пользу монастыря.

Период турецкого владычества подверг русский монастырь серьёзным испытаниям, иногда обитель оказывалась полностью заброшенной. В 1574–1584 гг. монахи были вынуждены покинуть монастырь и помощь в размере 500 руб., посланная Иваном Грозным, не нашла получателя. Великий русский князь возложил на себя заботу не только о русском, но и обо всех афонских монастырях. Это была забота об осколке византийской империи, на наследство которой он претендовал.

Но и в последующие годы ситуация не изменилась к лучшему. В письме Вселенского Патриарха Кирилла I Лукариса (1620) отмечается, что «…монастырь находится в тяжелом положении, долги растут, и по этой причине монахов сажают в тюрьму. Церковь и стены, окружающие монастырь, разрушены. Отцы лишены даже самого необходимого». Все вышесказанное вынудило Священный Кинот в конце XVII в. взять русский монастырь под свою опеку.

Положительные изменения намечаються в 1708 г., когда валашский господарь Михаил Рогович передал русскому монастырю находящуюся в Валахии обитель Нтошаны. Однако очень скоро, в 1730 г., щедрый жест валашского господаря был сведён на нет: монастырь Нтошаны был захвачен турками, а его церковь превращена в мечеть.

Усиливающиеся противоречия между Россией и Турцией в нач.

XVIII в. имели отрицательные последствия и для русского монастыря на Афоне. Турецкие власти начали всячески препятствовать доступу русских монахов на Святую Гору, что привело к упадку русской обители. Известный русский монах-путешественник Василий Барский, посетивший монастырь Св. Пантелеймона в 1744 г., отмечает, что «… у монастыря только название русское, в обители подвизаются греческие, сербские и болгарские иноки». В. Барский сообщает также, что «монастырь очень бедствует, сильно разрушен и придерживается идиоритмического устройства».

От полного разрушения русскую обитель спасает молдавский господарь Иоанн Каллимах (1758–1761). Он передаёт ей одну из часовен своего дворца — Богдан-серай. а также монастырь Иоанна Предтечи. Благодаря Иоанну Каллимаху в русском монастыре ведутся восстановительные работы, которые продолжает его преемник Скарлат Каллимах (1773–1821) — до начала греческой национально-освободительной революции 1821 г. Помощь этой греческой семьи, происходящей из Константинопольского квартала Фанар, была настолько значительной, что побудила Вселенского Патриарха Каллиника специальным указом (1806) переименовать русский монастырь Св. Пантелеймона в Каллимахидон (монастырь Каллимахов).

Всему этому, однако, предшествовал переход русского братства из обители Фессалоникийца в третий центр, в прибрежную зону, там, где сегодня находится нынешний монастырь Св. Пантелеймона. Фессалоникиец получает название Старый Русик и становится в дальнейшем зависимым от монастыря Св. Пантелеймона.

Свою историю на новом месте русская обитель берёт с 1760 г. Основана она там, где ещё в конце XVII в. монах Христофор построил келью, небольшую церковь и причал (арсану).

Монастырь Св. Пантелеймона в первые годы своего основания придерживался идиоритмического устройства, но в 1803 г. специальной грамотой Вселенского Патриарха Каллиника был объявлен киновией. Патриарх Каллиник, предвидя в будущем процветание русской обители, решительно отверг предложение Священного Кинота упразднить русский монастырь, а его имущество передать другим монастырям за неуплаченные долги. Своё мнение он мотивировал тем, «что неприлично и неполитично было бы упразднить русскую афонскую обитель в такое время, когда Россия своими последними войнами с Турцией приобрела столь решительное влияние на судьбу восточных христиан».

Первые русские иноки стали прибывать сюда в 1835 г. Среди них были видные люди России, в т. ч. князь Ширинский-Шихматов. Иеромонах Аникита (имя князя после пострижения) много содействовал благоустройству русского монастыря Св. Пантелеймона, выделив для этих целей значительную часть своего большого состояния.

Наплыв русских монахов особенно усилился с 1840 г. Их прибытию содействовала не только Русская Церковь, но и вся государственная машина. В 1845 г. русский монастырь посещает великий князь Константин Николаевич, в 1869 г. — великий князь Алексей Александрович, а в 1881 г. — великий князь Константин Константинович вместе с великой княжной Александрой Петровной.

Представительница царского двора не сошла, конечно, с корабля и довольствовалась созерцанием красот Афона с палубы.

В 1850 г. численность русских монахов становится равной численности греческих, а в дальнейшем стремительно растёт и начинает значительно превосходить её. Этот факт вызвал трения между русскими и греками, последние боялись, и не без основания, полного численного превосходства русских на Святой Горе.

Тем временем умер старейший из монахов игумен монастыря Герасим. Новым игуменом русского монастыря Св. Пантелеймона в 1875 г. становится Макарий (Сушкин) и пребывает на этом посту до 1889 г. При нем монастырь укрепил своё материальное положение, значительно расширился и выдвинулся на ведущие позиции среди афонских монастырей. Русские монахи с присущей им щедростью каждое воскресенье организовали раздачу продовольствия, одежды и денег малоимущим монахам и мирянам. Монастырь вёл активную научную и просветительскую деятельность, издавал журнал «Собеседник» и имел собственную типографию. О размахе и организации работы свидетельствует тот факт, что только для вышеуказанных целей в монастыре было задействовано 30 человек.

Все это, конечно, не было бы возможным без щедрой поддержки со стороны Священного Синода и правительства России. На нужды монастыря выделялось ежегодно 100 тыс. золотых руб. Субсидия была отменена в 1917 г. правительством Керенского. Весьма распространенную практику получили и «милостынные сборы» в России в пользу монастыря. Особенно обильным был сбор в 1863–1867 гг., когда иеросхимонах Арсений путешествовал по России со святыней. В Одессе, Санкт-Петербурге и Константинополе у монастыря были подворья, откуда поступала экономическая помощь. Кроме того, нужно отметить и многочисленные пожертвования со стороны частных лиц.

В конце XIX — начале XX вв. на Афон для поклонения чудодейственным мощам св. Пантелеймона прибывало огромное количество русских паломников. Ежегодно через Одессу, где проходил сбор паломников, в русский монастырь приезжало до 30 тыс. человек. Все они находили приют в монастыре, размещались в странноприимном доме (фондарике) и получали бесплатное питание. По древней традиции, монастырь предоставляет каждому, кто постучится в его ворота, ночлег, бесплатную миску супа и стакан вина. Благочестивые русские христиане, конечно же. не оставались в долгу, делая щедрые пожертвования на нужды монастыря.

Октябрьская революция 1917 г. имела трагические последствия и для русского монашества на Афоне. Отныне сюда перестала поступать всяческая помощь из России, а русские монахи оказались отрезанными от своей родины. Положение усугублялось и подозрительным отношением ко всем новоприбывающим её монахам из России. Опасаясь проникновения коммунистической идеологии на Святую Гору, страны — гаранты международного статуса Афона, закрывали практически все двери для пополнения русской монашеской общины из России. Впредь её незначительное увеличение будет идти только за счёт русских эмигрантов, проживающих в Западной Европе. Вот что пишет по этому поводу русский писатель Б. Зайцев: «Однако приток всё-таки есть. Он идёт теперь не из России, а из эмиграции. Русский Париж, русская Сербия дают пополнение Афону. Многое меняется на наших глазах. Если прежде на Афон шли преимущественно из купечества, мещан, крестьянства, то теперь я вижу молодого иеромонаха — офицера Добровольческой Армии, вижу бывшего художника, сына министра, знаю инженера и т. д.»

Русская Православная Церковь, сама находившаяся в тяжёлом положении, была не в состоянии оказывать помощь монастырю. Лишь в 1948 г. Патриарху Алексию I, в рамках празднования 500- летия со дня провозглашения Патриаршества в России, удалось установить контакты с представителями Греческой Церкви, приглашёнными на юбилейные торжества. Вопрос, интересовавший, в первую очередь, русского Патриарха, касался разрешения на прибытие на Афон русских монахов.

Конец «холодной войны» и вхождение Русской Церкви во Всемирный Совет Церквей (1961) ослабили прежние противоречия. В 1965 г. правительство Греции предоставило греческое гражданство (обязательное условие для подвижничества на Святой Горе) пяти монахам из Советского Союза и разрешило им прибыть на Афон.

Из пяти монахов двое не смогли приехать на Афон по причине плохого состояния здоровья, а третий попросил политическое убежище на Западе. После столь необычного поворота дела только в 1970 г. два оставшихся монаха, архим. Авель и монах Виссарион, получают разрешение советских властей прибыть на Афон. Архимандрит Авель сумел не только завоевать доверие и уважение греческой монашеской братии (дело для того времени непростое), но и стать в 1975 г. после довольно долгого перерыва, игуменом монастыря Св. Пантелеймона.

Изменения, произошедшие в бывшем СССР, оказали благотворное влияние и на жизнь русского монастыря. Число русских монахов возросло, сегодня их более 50 человек.

(обратно)

23

Так на Афоне называют записки, которые подаются на поминовение.

(обратно)

24

Главный храм обители — собор в византийском стиле в честь св. вмч. Пантелеймона — заложен в 1812 г. Освящён в 1815 г. Второй соборный храм — в честь Покрова Божией Матери — устроен на верхнем этаже основного братского корпуса.

(обратно)

25

В Русском Свято-Пантелеимоновом монастыре на Афоне пребывают: часть Честного и Животворящего Креста Господня; частица камня от Гроба Господня; честная глава св. вмч. и целителя Пантелеймона; честная глава блж. старца Силуана; части мощей св. Иоанна Предтечи; свт. Иоанна Златоуста; св. прав. Иосифа Обручника; апостола Фомы; св. вмч. Георгия Победоносца; св. мч. Трифона; св. мч. Евстратия; св. Кирика; свмч. Харалампия; свв. вмцц. Марины и Параскевы; верхняя часть главы евангелиста Луки; глава св. мч. Анфима, еп. Никодимийского; глава прпмч. Игнатия Афонского: глава прпмч. Евфимия Афонского; глава прпмч. Акакия Афонского; часть левой ноги апостола Андрея Первозванного в серебряном ковчеге в виде стопы; часть правой руки св. прав. Иоанна Русского; мелкие частицы мощей (более 300) греческих, русских, грузинских и других святых

(обратно)

26

В конце XIX в., когда библиотека Русского Пантелеимонова монастыря встала в ряд с лучшими святогорскими библиотеками Ватопеда и Великой лавры, в ней насчитывалось одних рукописей X–XIX вв. 700 на греческом языке и до 100 на славянском, печатных книг на разных языках — до 20 тыс. В монастырском архиве хранится драгоценное сокровище — более 50 царских и других грамот, в числе которых — четыре от русских царей: Фёдора Иоанновича, Михаила Фёдоровича, Алексея Михайловича, Иоанна и Петра Алексеевичей, а также одна свт. Иова, первого Патриарха Московского и Всея Руси.

(обратно)

27

К началу XX в. на Афоне подвизались около 50 тыс. русских иноков, в то время как греческих насельников было около 40 тыс. человек. К 1910 г. в Пантелеимоновом монастыре насчитывалось более 1900 человек (с насельниками Новой Фиваиды), в Андреевском скиту — около 500, в Ильинском скиту — около 300 человек. Русским келлиотам (около 1200 человек) принадлежало свыше 70 афонских келий.

(обратно)

28

Автор неправ: это был иеромонах, простой монах исповедь принимать не может.

(обратно)

29

Лк. 16:8.

(обратно)

30

Прп. Серафим Саровский преподавал всем следующее молитвенное правило: «Восставши от сна, всякий христианин, став перед св. иконами, пусть прочитает молитву Господню «Отче наш» трижды, в честь Пресвятой Троицы, потом песнь Богородице «Богородице Дево, радуйся» также трижды и, наконец, Символ веры единожды. Совершив это правило, пусть занимается каждый своим делом, на которое поставлен или призван». Преподобный Серафим не для того давал нам это правило, чтобы заменять им установленные молитвенные правила, а для того, чтобы прибегать к нему в случае крайней необходимости (в дороге, в каких-то чрезвычайных обстоятельствах, при тяжёлой болезни).

(обратно)

31

Иеромонах Николай (Генералов) родился в 1953 г. в Шацком районе Рязанской области. На Афон приехал по благословению о. Иоанна (Крестьянкина) и трёх стариц-подвижниц в 1978 г. В 28 лет стал антипросопом (представителем) Свято-Пантелеимонова монастыря в Карей и в течение десяти лет был членом Священного Кинота. Добровольно сложив полномочия антипросопа, сопровождал от монастыря паломнические группы по святым местам Греции. Четыре года был огородником. А в 2004 г. отправлен в Ксилургу. Здесь начал каждодневно совершать Литургию, и старейшая русская обитель начала возрождаться.

(обратно)

32

Исх. 33:13.

(обратно)

33

Бьёрндалин — многократный олимпийский чемпион и чемпион мира по биатлону.

(обратно)

34

Ок. 1830 г. на Афон прибыли русские иеросхимонахи Варсо- нофий и Виссарион. В 1841 г. они выкупили Серайскую («серай» переводится как «дворец») келью у Ватопедского монастыря, к ним присоединились другие русские монахи, в келье начались регулярные богослужения, было введено общежитие. В 1850–1862 гг. в Андреевском скиту были построены 2 двухэтажных и 2 четырехэтажных корпуса. В 1877 г. был начат сбор пожертвований в России на постройку собора. Собор был возведён и освящён в 1900 г. В 1903 г. в Андреевском скиту насчитывалось около 500 монахов.

(обратно)

35

Последний насельник Андреевского скита монах Сампсон скончался в 1971 г., скит перешёл во владение Ватопедского монастыря и начал приходить в запустение.

(обратно)

36

«Вы говорите по-английски?» (англ.)

(обратно)

37

Икона Божией Матери «Достойно есть» находится на горнем месте алтаря соборного храма Карееской обители на Афоне. В один из воскресных дней живший неподалеку от Карей старец ушёл в обитель на всенощное бдение. В келье остался послушник. Поздно ночью постучался неизвестный инок и послушник впустил его. Во время всенощной, когда нужно было петь «Честнейшая Херувим…», оба встали перед иконой Божией Матери «Милующая» и гость заметил, что у них сначала поют «Достойно есть…». Во время пения икона Богоматери воссияла небесным светом и послушник заплакал от умиления. По его просьбе эта дивная песнь, за неимением бумаги, была записана на камне, размягчившемся, как воск, под рукой чудного певца. Назвав себя Гавриилом, странник стал вдруг невидим. Потрясённый послушник дождался старца, поведал ему о таинственном незнакомце и показал каменную плиту со словами молитвы. Старец сразу же понял, что приходил в келью Архангел Гавриил, посланный на землю, дабы возвестить христианам дивную песнь во имя Божьей Матери — ещё одну в чреде тех, что люди узнавали от ангелов.

С тех пор ангельская песнь «Достойно есть…» поётся во время каждой Божественной литургии по всему миру. Старец и послушник рассказали о случившемся проту. Тот благословил собрать Собор старцев, и не нём было поведано о чудесном вестнике и его словах. Здесь же, на соборе, вознесли молитву Богородице «Достойно есть…». Камень же с начертанными на нём словами отправили в Константинополь Патриарху Николаю Хрисовергу (f 995. память 16 декабря) как свидетельство чуда. А икона, перед которой впервые на земле была воспета эта молитва, с тех пор стала называться «Достойно есть». Вскоре икону с почётом перенесли в соборный храм Карей, где она стоит и доныне.

Другое афонское предание, опубликованное Иоанном Комниным в 1701 г., гласит, что не Архангел научил безмолвника петь перед иконою Богоматери «Достойно есть…», а сама икона возгласила: «Пусть поют «Достойно есть…»».

Надо заметить, что в «Истории Афона» еп. Порфирий указывает: песня «Достойно есть» была известна в IX в. и употреблялась во время церковных служб в Константинополе

(обратно)

38

«На колокольне были размещены 20 колоколов, самый большой из которых (333 пуда и 33 фунта) был преподнесён в дар обители императрицей Марией Александровной. Колокол был отлит в г. Слободском Вятской губ. — в том самом городе, где впервые явила чудотворения главная скитская икона Божией Матери. По убеждению многих, равного этому колоколу по чистоте и силе звука не было на всей Святой Горе. Андреевский колокол был пожертвован обители в 1888 г., а уже в 1894 г. на Афон в русский Пантелеймонов монастырь прибыл святогорский Царь-колокол в 818 пудов» (из книги П. Троицкого «Свято-Андреевский скит и русские келии на Афоне»)

(обратно)

39

Автор не совсем прав. Собор, построенный по проекту акад. архитектуры М.А. Шурупова, вмещает 5 тыс. человек и является самым большим на Афоне и втором по величине в Греции (после собора в Патрах).

(обратно)

40

Правильный текст в поэме С. Есенина «Чёрный человек»:

Я один у окошка. Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта Сыпучей и мягкой извёсткой,
И деревья, как всадники. Съехались в нашем саду.

(обратно)

41

Кацея — кадило в виде открытой или закрытой продолговатой чашки, укреплённой на деревянной рукоятке.

(обратно)

42

Видимо, автор отсылает читателя к Евангелию от Матфея (12: 43–45). «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит: тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И пришел, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идёт и берёт с собою семь других духов, злейших себя, и вошедши, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого». Действительно, избавившись от духа коммунизма, мы впустили в себя духов куда более злейших.

(обратно)

43

Отец (греч.).

(обратно)

44

Господи, помилуй (греч.).

(обратно)

45

Святой (греч.).

(обратно)

46

Масло (греч.).

(обратно)

47

На небольшой площадке возле вершины горы Афон (2033 м) находится храм Преображения Господня. Он невелик размерами, но является одним из наиболее значительных высокогорных храмов. Подле него — массивный крест. Праздничная служба совершается здесь раз в году, но храм всегда открыт

(обратно)

48

Разные источники указывают на существование монастыря возле Карей до 1000 г. Впоследствии он пришёл в запустение или был разрушен, но уже в 1279 г. или в начале лета 1280 г. был построен новый монастырь подле Карей прп. иноком Дионисием, по прозванию Кутлумушец (он родился в фессалийском селе Кутлумуш). Во второй пол. XIV в. монастырь стал получать существенную помощь от придунайских княжеств, вследствие чего румынских насельников в монастыре стало больше, чем греческих. Из-за этого даже возник конфликт, и настоятелю Харитону пришлось обращаться с жалобой к главному благоустроителю обители правителю Угро-Влахии Владиславу, и тот пообещал, что преимущество всегда останется за греками. Главный храм монастыря освящён в честь Преображения Господня. В 1497 г. он почти дотла сгорел в сильном пожаре, но был восстановлен благодаря щедрости правителей придунайских стран

(обратно)

49

Да (греч.).

(обратно)

50

Старец Паисий, в миру Арсений (Езнепидис), родился в Фа- расах Каппадокийских, в Малой Азии, 25 июля 1924 г. Отслужив в армии, Арсений сразу ушёл на Святую Гору Афон. В 1950 г. он стал послушником благодатного духовника, отца Кирилла, впоследствии игумена монастыря Кутлумуш (t 1968). В 1956 г. принял постриг в малую схиму с именем Паисий. С мая 1978 г. о. Паисий поселился в келье Панагуда святой обители Кутлумуш. Сюда к старцу потянулись тысячи людей. Ежедневно, от восхода до заката, он советовал, утешал, решал людские проблемы, изгонял всякое стеснение и наполнял души верою, надеждою и любовью к Богу. Для Греции старец стал духовным магнитом, вытягивающим скорбь болезнующих людей. Принимая тяготы притекающих людей, старец мало-помалу стал изнемогать телесно. В октябре 1993 г. старец переехал с Горы Афон в монастырь Св. Иоанна Богослова в Суроти. 12 июля 1994 г. старец предал свою преподобную душу Господу. Старец почил и был погребён в монастыре Св. Иоанна Богослова в Суроти Солунской, и место его погребения стало святыней для всего православного мира. В России широко известны 5 томов Слов старца Паисия, изданных московским издательским домом «Святая Гора» в 2003–2008 гг

(обратно)

51

Есть сырые оливки невозможно — они очень горькие. Чтобы избавиться от горечи, плоды моют и помещают в соляной раствор — без специй и добавок, или просто засыпают солью. Затем консервируют. Чёрные плоды готовятся дольше зелёных. Пять месяцев они лежат в соляном растворе при +10°, затем их вынимают и проветривают сутки на воздухе, чтобы начался процесс лёгкого окисления, после чего раскладывают по жестяным банкам. Технология засолки и вымачивания не изменилась с давних времен.

(обратно)

52

«И взял я книжку из руки Ангела и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем» (Откр. 10:10).

(обратно)

53

«И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков» (Мк. 1:17).

(обратно)

54

«Бог не есть Бог мертвых, но живых» (Мф. 22:32).

(обратно)

55

«Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал. 6:2).

(обратно)

56

Гипогликемия — снижение сахара в крови ниже нормы.

(обратно)

57

«И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» (Лк. 6:31).

(обратно)

58

Аксиос — достоин (греч.)

(обратно)

59

«Сие заповедаю вам, да любите друг друга» (Ин. 15:17).

(обратно)

60

«Дети! Последнее время» (1Ин. 2:18).

(обратно)

61

Такая практика установилась в Греции в связи с тем, что не каждый священник имеет благословение исповедовать. Таких духовников на большой город может быть всего три-четыре, и исповедь у них может длиться несколько часов.

(обратно)

62

Солея (греч. ????? — престол) — возвышение пола перед алтарной преградой или иконостасом в христианском храме. Кроме того, сам алтарь находится на возвышении и. таким образом, солея является как бы продолжением алтаря за его пределами.

(обратно)

63

Мф. 15.

(обратно)

64

«…встань, возьми постель твою и иди в дом твой…» (Мф. 9:6).

(обратно)

65

«Лк. 23.

(обратно)

66

Сильный пожар в Хиландаре, серьёзно повредивший древний афонский монастырь, вспыхнул 4 марта 2004 г. Французский писатель Жерар де Вилье считает, что его подожгли британские спецслужбы, пытаясь выманить оттуда Караджича. Через две недели после того, как вспыхнул пожар в Хиландаре, в результате организованной акции шиптарских террористов горели сербские православные святыни в Косово и Метохии.

(обратно)

67

Каюсь (греч.)

(обратно)

68

Простите (греч.).

(обратно)

69

Мф. 24:4-15.

(обратно)

70

Мф. 20.

(обратно)

71

«Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (Рим. 7:15).

(обратно)

72

Автор, скорее всего, ошибся: у греческих монахов скуфья (повседневный головной убор православных духовных лиц), действительно, выше, круглее и твёрже, чем мягкие скуфьи в России, и напоминает высокий клобук, состоящий из камилавки и чёрного покрывала, прикреплённого к камилавке и заканчивающегося тремя длинными концами, спускающимися по плечам и спине до пояса. Но вряд ли монах находился в обыденной обстановке в столь торжественном виде.

(обратно)

73

В нач. XIII в. это была келья, основанная Саввой Сербским, одним из основателей православия в Сербии.

(обратно)

74

Его зовут отец Симеон.

(обратно)

75

Свт. Савва (память 25 января), в миру Растко, родился в 1169 г. Был младшим сыном жупана Сербии Стефана Немани. В 17 лет под впечатлением от общения с русским монахом с Афона Растко тайно бежал в Пантелеймонов монастырь на Афоне, где вскоре принял постриг с именем Савва. Выбор сына очень расстроил родителей, но впоследствии, в 1196 г., они сами приняли монашество, отец с именем Симеон, а мать с именем Анастасия, и позже, в XIII в., были канонизированы. На Афоне Савва с отцом в 1199 г. обновили Хилендарский монастырь, где Савва был посвящен в диакона и затем во пресвитера. Для нового монастыря Савва написал Устав (Типик) по образцу Устава монастыря Богородицы Евергетидской в Константинополе.

Вскоре после смерти отца (1200) братья Саввы обратились к нему с просьбой перенести мощи отца на родину. В 1207 г. Савва с мощами отца вернулся в Сербию в монастырь Студеница и стал его настоятелем в сане архимандрита.

(обратно)

76

По преданию Хиландарского монастыря, ранее икона «Млекопитательница» находилась в Палестине, в лавре Святого Саввы Освященного под Иерусалимом. Великий основатель лавры Савва Освященный перед своим исходом из жизни временной пророчески говорил братьям, что со временем посетит его лавру царственный паломник из Сербии, также именем Савва, которому должна быть дарована в благословение икона Богородицы «Млекопитательница».

Святой Савва Освященный с миром отошёл ко Господу в VI в., в царствование Юстиниана Великого. Более шести столетий с той поры пронеслось над лаврой. Икона «Млекопитательница» стояла на своём месте, ожидая исполнения святого пророчества.

Наконец в XIII в. явился в Палестину св. Савва, архиеп. Сербский. Ему передано было пророческое завещание Саввы Освященного, и вместе с чудотворной иконой Божией Матери, именуемой «Млекопитательницей». лавра благословила его и иконою «Троеручица».

На обратном пути из Палестины в Сербию св. Савва посетил основанный им на Афоне монастырь Хиландар (кстати сказать, в Старом Русике, в первой древней русской обители, Савва и был пострижен в монахи). Архиеп. Савве было в радость оставить на Святой Горе дар Святой Земли — икону Пресвятой Богородицы «Млекопитательница».

(обратно)

77

Протатский храм является древнейшим христианским храмом Святой Горы. Святой император Константин Великий в 335 г. воздвиг здесь храм в честь Успения, но он был сожжён Юлианом Отступником в 362 г., а потом восстановлен в меньших размерах. В нём некоторое время покоились мощи прп. Петра, первого пустынножителя Афона (t 734, память 12 июня). После того, как в 880 г. с Афонского перешейка перевели в Карею «кафедру старцев» — место собрания всех святогорских монахов, храм сделался «протатским», то есть храмом Прота.

Нынешнее здание было построено в 962–964 гг. Снаружи оно продолговатое, как базилика, а внутри имеет форму креста. Это единственный соборный храм на Афоне без купола, с простым двускатным деревянным потолком, с которого свисает множество паникадил и большой круглый хорос из жёлтой меди, сияющие, как солнце. Стены покрыты дивными фресками мастера Македонской школы Эммануила Панселиноса (ок. 1300). Иконостас древний, каменный, низкий; в нём помещён (как местная икона) Деисис художника Критской школы Феофана (сер. XVI в.). В наружной галерее храма, около северного входа, стоит низкий кирпичный памятник, покрытый мраморной плитой, на которой стоит неугасимая лампада.

В алтаре находится святыня Карей — чудотворная икона Божией Матери «Достойно есть».

(обратно)

78

См. коммент. 37.

(обратно)

79

См. коммент. 37.

(обратно)

80

Один (грей.).

(обратно)

81

Иверский монастырь (Иверон) основан в конце X в. на развалинах опустевшего Климентова монастыря. Строителями его были царственные иноки Иоанн, его сын Евфимий и их родственник Георгий родом из Иверии (Грузии). Они происходили из грузинской династии Багратионов. Название «Иверский» монастырь получил от своих ктиторов и насельников-иверцев.

Главный соборный храм монастыря посвящён Успению Пресвятой Богородицы. Собор в плане крестообразный, по обе стороны притворов пристроены небольшие церкви (параклисы). Основанный в X в., собор почти весь расписан поздней живописью, но сохранились и фрески XVI в. В западной стене внутреннего притвора находится гробница с мощами ктиторов монастыря.

В 1259 г. монастырь потерпел сильные бедствия от латинян — был разорён, часть иноков была пленена, многие убиты. В 1285 г. снова случилось нападение латинян, а в 1306 г. монастырь потерпел страшные разорения от каталанцев. До конца XVI столетия монастырь находился в упадке. Он был восстановлен благодаря помощи вселенских патриархов и вновь занял достойное место среди других монастырей Афона.

вить в столицу чудодейственную икону Иверской Божьей Матери, надеясь, что она поможет излечить его тяжело больную дочь. Чудо, действительно, состоялось, и благодарный царь пожертвовал Иверу крупную сумму денег, а также передал ему монастырь Св. Николая в центре Москвы.

На протяжении всей своей долгой истории монастырь был мощным духовным центром с сильным влиянием грузинской монашеской практики и традиции. Последний грузин умер здесь в 1955 г., после чего монастырь стал исключительно греческим.

Главное сокровище монастыря — икона Богородицы «Портаитисса» (Вратарница). Она чудесным образом приплыла в Иверский монастырь по морю, и афонские иноки верят, что в последние времена она покинет монастырь, после чего и монахи должны будут отсюда уйти.

Среди сокровищ монастыря — «лимонное дерево» (серебряный семисвещник за святым престолом) и дверь между притвором и папертью из чёрного дерева, отделанная серебром, это также так называемый «далматик» (одеяние) императора Иоанна Цимисхия, епископские одежды Патриарха Дионисия IV, Евангелие, подаренное российским императором Петром Великим.

В соборном храме находятся части святых мощей мч. Феодора Стратилата; левая рука св. Василия, еп. Амасийского; левая нога св. Михаила, еп. Синадского; рука вмч. и целителя Пантелеймона; нога и плечо мц. Фотинии Самарянины; глава Феодора Пергийского; левая рука св. Евпраксии; десница мц. Параскевы; частица мощей Василия Великого; вмч. Георгия; свт. Иоанна Златоуста; свв. бесср. Космы и Дамиана; первомученика и архидиак. Стефана; апостола Варфоломея; Афанасия Великого; мч. Меркурия; Иоанна Постника, Патриарха Константинопольского; Стефана Нового; св. Ипатия; Иоанна Предтечи; нога праведной Макрины; нога сщмч. Киприана; часть главы мч. Фотия; глава прп. Иерофея Иверского; глава мч. Никиты; частица мощей свт. Епифания Кипрского и миро св. вмч. Димитрия Солунского. Есть также хламида, губка и трость, через которые поруган был Господь иудеями.

Монастырь Ивер обладает одной из богатейших на Святой Горе сокровищниц церковных ценностей и библиотекой, в которой хранятся 120 тыс. старинных рукописей.

(обратно)

82

Прп. Афанасий Афонский (ок. 925 или 930 — ок. 1000, Афон; память 5 июля) — основатель Великой лавры на Афоне и общежитийного обустройства жизни монахов в монастырях Афона. Родился в Трапезунде, Каппадокия (совр. Трабзон), учился в Константинополе и стал известен там как искренний проповедник православия. Затем удалился на Киминскую обитель в Вифинии и стал учеником прп. Михаила Малеина, от которого позднее принял монашеский постриг с именем Афанасий. В 958 г. он отправился на Афон. Афанасий помогал отшельникам отстаивать их скиты от набегов пиратов-сарацинов, а также начал объединять скиты в то, что в конечном итоге стало известно как Великая лавра, монастырь, который Афанасий построил на деньги императора Никифора. Монастырь был освящен в 963 г. Вскоре после этого было построено еще три здания, причем все они стоят и сегодня. На некоторое время Афанасий удалился с Афона, но после видения Божией Матери вернулся как игумен и создал Типикон (Устав) для монахов монастыря на основе документов Феодора Сту- дита и Василия Кесарийского.

(обратно)

83

Где найти Николая? (греч.)

(обратно)

84

«Симон Петр говорит им: иду ловить рыбу. Говорят ему: идем и мы с тобою. Пошли, и тотчас вошли в лодку, и не поймали в ту ночь ничего. А когда уже настало утро, Иисус стоял на берегу; но ученики не узнали, что это Иисус. Иисус говорит им: дети! Есть ли у вас какая пища? Они отвечали Ему: нет. Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы. Тогда ученик, которого любил Иисус, говорит Петру: это Господь. Симон же Петр, услышав, что это Господь, опоясался одеждою, — ибо он был наг, — и бросился в море. А другие ученики приплыли в лодке, — ибо недалеко были от земли, локтей около двухсот, — таща сеть с рыбою. Когда же вышли на землю, видят разложенный огонь и на нем лежащую рыбу и хлеб. Иисус говорит им: принесите рыбы, которую вы теперь поймали. Симон Петр пошел и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; и при таком множестве не прорвалась сеть. Иисус говорит им: придите, обедайте. Из учеников же никто не смел спросить Его: «кто Ты?», зная, что это Господь» (Ин. 21: 3-12).

(обратно)

85

О жертвоприношениях в этих местах сообщает и еп. Порфирий (Успенский): «…древние жители Афона… держали тут девиц и приносили их в жертву своим богам». Монахиня Нектария (Мак Лиз) в книге «Евлогите» говорит, что на месте Великой лавры был укреплённый город, называвшийся «Уранополис» (Небесный город), посвященный богине Диане. «В этом городе жили, в основном, молодые девственницы, которых специально воспитывали для служения в качестве жриц греческих языческих храмов».

Согласно другому преданию, на самой вершине Афонской Горы в дохристианские времена стояла статуя Зевса.

(обратно)

86

Однажды выдался неурожайный год и в строящейся Лавре начался голод. Собравшиеся вокруг прп. Афанасия иноки стали покидать только что отстроенный монастырь, и в конце концов там остался один Афанасий без всякого попечения. Старец Афанасий, долго терпевший тяготы, всё же решил вслед за другими уйти из монастыря. По дороге он вдруг увидел прекрасную женщину. «Кто ты? И как сюда попала?» — спросил он, удивлённый, — ведь женщинам вход на Афон запрещён. «Я знаю твоё горе и помогу тебе. Но расскажи мне прежде, куда ты идёшь?» — сама задала ему вопрос таинственная незнакомка. Тогда Афанасий рассказал всё про свои беды, и женщина возразила: «И этого-то ты не вынес? Ради куска хлеба ты бросаешь обитель?» «Кто же ты?» — спросил Афанасий. «Я — Та, имени Которой ты посвящаешь свою обитель. Я Матерь Господа Твоего», — отвечала женщина. «Видишь этот камень, — сказала Богородица. — Ударь в него жезлом и тогда узнаешь. Кто говорит с тобою. Знай, что с сего времени Я навсегда остаюсь Домостроительницею (Экономиссою) твоей лавры». Афанасий ударил по камню, и из него с шумом потекла вода. Афанасий вернулся в обитель и нашёл, что кладовые доверху наполнены всем необходимым. В монастыре после того случая была написана икона «Экономисса». А водный поток изливается до сих пор. За века, прошедшие с того времени, его водами исцелилась много страждущих и недужных.

(обратно)

87

«Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает» (1 Кор. 10:23).

(обратно)

88

Благословите (грен.).

(обратно)

89

Кушать (греч.).

(обратно)

90

Кто (англ.).

(обратно)

91

Писатель (англ.).

(обратно)

92

Десять (англ.).

(обратно)

93

Центральный парк культуры и отдыха

(обратно)

94

Вот это предание полностью:

Сказание о Святей Горе Афонстей, како бысть в жребий Пресвятей Владычицы нашей Богородицы,
и како Святая Гора наречесе и в перивол (сад) Ее и проч.Списано божественным Стефаном

По вознесении Господа нашего Иисуса Христа на небеса ученики Его пребывали на Сионе вместе с Мариею, Матерью Иисуса, ожидая Утешителя по обетованию Христа, Который повелел им не отлучаться из Иерусалима, но ждать обещанного от Отца (см. Деян. 1:4). Между тем они бросили жребии, дабы узнать, какая страна земли достанется каждому ученику для проповедания Евангелия Божия; а жребий вынимала Матерь Иисусова. Вскоре после сего Пречистая сказала ученикам: «И Я с вами хочу метнуть Мой жребий, да не останусь без удела, но получу ту землю, которую даст мне Бог». Они же благоговейно и со страхом метнули жребий по слову Божией Матери; и вот досталась Ей Иверская земля. С радостью Она приняла сей жребий и хотела пойти туда. Но ангел Божий сказал Ей: не отлучайся из Иерусалима: выпавший Тебе жребий (Грузия) просветится в последние дни (гораздо позже) во имя Твоё, а теперь предстоит Тебе малый труд пойти в другую землю, которую укажет Тебе Бог. Сказав это, ангел отошёл от Неё.

 

В то время Лазарь Четверодневный жил на острове Кипр, потому что боялся иерусалимских иудеев. Там рукоположил его во святителя апостол Варнава. Сей Лазарь сердечно желал видеть Пресвятую Марию, но, как мы сказали, боялся пойти в Иерусалим, дабы не испытать томления от иудеев. Матерь же Божия знала это и написала к нему утешительное письмо, в котором просила его прислать за Нею корабль из Кипра, а сам бы он не ездил, присовокупив, что Ей прилично поступить так по смирению. Прочитав письмо Её, Четверодневный весьма удивился такому смирению и тотчас с великою радостью послал к Ней корабль и письмо. Увидев усердие его. Пречистая Мария решилась отправиться к нему с возлюбленным учеником Христовым и девственником Иоанном. Оба сели в корабль и поплыли к Кипру. Но внезапно подул противный ветер и примчал корабль в пристань Афонской Горы: сие-то малое затруднение и предсказано было ангелом Пречистой Богородице.

Гора же эта вся была наполнена идолами. Там находилось капище и святилище Аполлона. Ибо гадания и ворожбы, и иные многие бесования совершались тут. Место сие, весьма вожделенное, было обще всем еллинам. Отовсюду они приходили туда на поклонение, и каждый получал ответ от прорицателей, о чём бы ни спросил их по своему желанию. Но вдруг все тамошние идолы заговорили громко: «Сойдите все люди, прельщённые суетным Аполлоном, в пристань Климентову и примите Марию, Матерь великого Бога Иисуса». Народ, услышав это, удивился и по гласу идолов сошёл на берег моря. Все тут увидели корабль и, взяв из него Матерь Божию, отвели Её на сборное место и спросили, как родила Она Бога и какого по имени. Тогда Блаженная отверзла уста Свои и благовествовала людям всё; и все пали и поклонились родившемуся от Неё Богу, уверовали в Него и крестились. Тут сотворены были Богоматерью и чудеса многие. Она поставила всем им учителя и наставника Климента и, возрадовавшись духом, сказала: «Вот Мой жребий от Сына и Бога Моего». Потом благословила людей и опять сказала: «Благодать Божия пребудет на этом месте и на живущих тут с верою и страхом по заповедям Сына Моего; всего будет у них довольно при малом попечении, и жизнь небесную они получат, и не оскудеет милость Сына Моего от места сего до скончания века, а Я буду тёплая ходатаица пред Сыном Моим о месте сем и о живущих на нём». Сказав это. Она благословила всех и, вошедши в корабль с вышереченным Иоанном и с другими, отплыла на Кипр, где и застала Лазаря в великой скорби, ибо он полагал, что с Нею случилось нечто в море, а о милости Божией к Афону не ведал. Но Матерь Божия тотчас обратила скорбь его в радость и принесла ему в дар омофор и поручи Своего рукоделия; потом поведала ему всё, что было в Иерусалиме и на Горе Афонской и, возблагодарив Бога за всё, отплыла обратно и пришла в Иерусалим, где скоро и преставилась ко Господу.

(обратно)

95

Известный историк Афона еп. Порфирий (Успенский) о посещении Богородицей Афона говорит следующее: «Богоматерь не была на Афоне и быть там не могла… Ни святые отцы Церкви, ни древние историки её, Евсевий, Сократ, Созомен, Еваргий, ни византийские летописатели, ни св. Андрей Критский, собравший предания о Богоматери, ни списатель житий святых Симеон Метафраст не говорили, что Афон есть удел Богоматери и что она крестила жителей сей Горы» (История Афона. Ч. II. С. 213). Далее еп. Порфирий приводит несколько отрывков из сочинений первохристианских писателей, где «в каждом положительно говорится, что Она по вознесении Господа жила на Сионе в доме Иоанна Богослова до самой кончины Своей, и что уже после смерти Её сей апостол отправился в Ефес».

(обратно)

96

Роза.

(обратно)

97

Кипарис.

(обратно)

98

Неточный англ.:small — «маленький».

(обратно)

99

Большой (англ.).

(обратно)

100

Во времена иконоборчества (720–840) в Никее (на окраине Константинополя) жила одна благочестивая вдова с сыном. Осведомители императора-иконоборца обнаружили, что она прячет у себя дома икону Божией Матери, и пригрозили ей, что донесут на неё, если она не заплатит им за молчание большую сумму денег. Вдова с сыном, не имея возможности уплатить шантажистам требуемую мзду, с молитвой опустили икону в море, так как не желали оставлять её на поругание иконоборцам. Вдова неутешно скорбела о потере драгоценной святыни, но однажды ей во сне явилась Сама Матерь Божия и сказала: «Я пошлю Мою икону в монастырь, где люди разных народов и рас будут почитать её на протяжении столетий, и туда же я отправлю твоего сына. А тебя заберу с Собой, чтобы вместо Моей иконы ты могла смотреть на Меня». Пробудившись от сна, вдова исполнилась необычайной радости, благословила сына, и он ушёл в Иверский афонский монастырь. Он рассказал иверским отцам об иконе и о сне матери, и монахи записали саму историю и время, когда всё это произошло.

16 апреля 1004 г., во вторник после Пасхи, через 170 лет после явления Богородицы вдове, у берега напротив Иверского монастыря возник огненный столп, поднимавшийся до самого неба. Сотни иноков собрались на берегу, и каково же было их изумление, когда они увидели икону Божией Матери, стоя плывущую к ним по волнам. Многие поплыли навстречу ей в лодках, но никто не смог приблизиться к святые и взять её в руки. Тогда настоятель Иверского монастыря со всею братией и множеством других монахов начали молиться, стоя на берегу и в течение трёх дней умоляя Царицу Небесную даровать им Свою икону.

Владычица чудесным образом ответила на их молитвы. От иконы послышался голос: «Я не приду к вам, если с Малого Афона не явится за мной Гавриил Иверский». Высоко на Святой Горе, в местности под названием Малый Афон, действительно, жил святой подвижник по имени Гавриил. Матерь Божия явилась ему во сне и повелела спуститься с Горы и взять Её икону из моря. Она сказала: «Ты пойдёшь по воде, поскольку носишь имя Архангела Гавриила, принесшего Мне Благую весть, и возьмёшь Мою икону». Люди, стоявшие на берегу, пошли искать его, и вдруг увидели, как он сам спускается к морю. Подвижник с величайшим благоговением ступил на поверхность моря и, став на колени, направился к иконе. Приблизившись к ней, он принял её на руки и вернулся на берег. На том месте, куда Гавриил опустил икону, забил источник. Он существует до сих пор, и многие из тех, кто пьёт из него с верой, получают исцеление.

(обратно)

101

На иконе на правой щеке Богородицы видна рана с засохшей кровью. Эта рана была нанесена арабом по имени Рахаху, главарём шайки пиратов, которую послали разграбить монастырь. Пираты возвратились ни с чем, рассказали главарю, что какая-то Женщина не позволила им войти в монастырь. От этих слов он пришёл в ярость и бросился к воротам. При виде иконы Божией Матери он впал в исступление и ударил Её мечом. Из иконы излилась кровь, забрызгав пирата. Разбойник, видя такое страшное чудо, пришёл в трепет. Он стал умолять Богородицу простить ему столь вопиющее нечестие. Рахаху так глубоко осознал свой грех и раскаялся, что принял крещение, и отцы сочли возможным постричь его в монахи. Всю оставшуюся жизнь он служил в храме рядом с иконой. Он просил братию не называть его по имени, полученному в монашестве — Дамаскинно именовать Варваром. Он достиг вершин добродетели и стал известен как Праведный Варвар.

(обратно)

102

«…из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, — всё это зло извнутрь исходит и оскверняет человека». (Мк. 7:21)

(обратно)

103

Ваше имя (англ.).

(обратно)

104

«Три мушкетёра».

(обратно)

105

Судя по всему, это был небольшой крестик ручной работы, обмотанный ниткой.

(обратно)

106

История монастыря Ставроникита берет начало из глубины столетий (X–XI вв). На месте, где теперь находится монастырь, существовала обитель, посвящённая св. Предтече Господню Иоанну с тем же названием — Ставроникита. В эпоху Крестовых походов, нашествия сарацин, грабежа пиратов обитель была разорена и пришла в запустение.

В XIII в. обитель была подчинёна монастырю Кутлумуш, от которого в XVI в. перешла к обители Филофей. В 1533 г. игумен Ксеромеритского монастыря Григорий выкупил Ставроникиту у монастыря Филофей и принялся за работу по его возрождению.

В 1541 г., согласно указу Патриарха Цареградского Иеремии I, возрождённая обитель была освящена в честь свт. Николая. Храм расписан критским иконописцем Феофаном и его сыном.

Среди сохранившихся настенных росписей трапезной монастыря — знаменитая «Тайная Вечеря». В библиотеке хранится 171 рукопись и большое количество печатных книг. Особую ценность представляет Псалтырь XII в., писанная золотом по пергаменту.

В монастыре хранятся следующие святыни: часть Животворящего Креста Господня; рука св. праведной праматери Анны; часть руки свт. Василия Великого с кожей и плотью; десница свмч. Елевферия; части от локтей св. Иоанна Златоуста; свт. Григория Богослова и св. архидиак. Стефана; частицы мощей сорока мучеников; св. бесср. Космы и Дамиана; рёбра свв. мчч. Карпа и Папилы; св. Иоасафа, царевича Индийского; часть руки вмч. Феодора Стратилата; частица св. Амвросия Медиоланского; миро св. Димитрия Солунского; миро св. Николая Чудотворца; часть челюсти с тремя зубами св. Иоанна Предтечи; смешение костей и крови мучеников, в Никодимии сожженных; частица св. Трифона.

В монастыре подвизаются 25 монахов, ещё 13 монахов проживают в келлиях и каливах.

(обратно)

107

«Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему». (Ис. 40:3).

(обратно)

108

Ильинский скит основан в 1757 г., когда старец Паисий Величковский испросил заброшенную постройку у монастыря Пантократор. Окружённый преданными учениками, он мечтал устроить здесь обитель на евангельских началах, в виде общежития. Небывалое по тем временам благолепие обители притягивало к ней новых насельников, которых вскоре стало более 60. Для тогдашнего Афона, угнетённого турками, это было слишком много, слишком вызывающе, и в 1763 г. старец, опасаясь преследований, ушёл с братией в Молдавию, где продолжил своё славное подвижничество. Ильинский скит сохранил собственное национальное своеобразие, общение с Россией и с годами рос и процветал. В 1910 г. здесь был заложен, а в 1914 г. освящён величественный кафоликон во имя св. Илии Пророка. Построенный в ярко выраженном русско-византийском стиле, он символизирует связь русского православия с Византией, с греческими святыми отцами — то, к чему стремился прп. Паисий.

Ильинский скит считался «национальным» и, в основном, был населён малороссами, в XX в. принадлежал Русской Православной Зарубежной Церкви и так же, как остальные «негреческие» монастыри, приходил в упадок. Ко всем напастям прошлого века, скитники объявили себя зилотами, ревнителями и отказались поминать патриархов, обвинив их в вероотступничестве, главным образом, из-за введения новоюлианского календарного стиля, а также в масонстве. Афонские духовные власти какое-то время терпели подобное «диссидентство», но в мае 1992 г. ильинцам — их к тому времени осталось всего четверо — дали сутки на сборы… Опустевшую обитель заселили греческие монахи из монастыря Пантократор, на земле которого стоит скит.

(обратно)

109

Имеется в виду, что, если вы хотите посетить какой-либо монастырь, то предварительно можно позвонить и договориться о ночлеге. Телефоны архондариков можно найти в любом путеводителе по Афону.

(обратно)

110

«Но Иисус сказал ему: никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» (Лк. 9:62).

(обратно)

111

Скит Ксилургу (от греч. ?????????; — «плотник», что говорит о том, что первые насельники были, скорее всего, плотниками- умельцами) — первый русским монастырь на Святой Горе. Святогор- цы именуют скит Богородица — по кириакону — соборному храму в честь Успения Божией Матери, построенному в нач. XI в.

По письменным актам, хранящимся в Русском Пантелеимоновом монастыре, наименование «Русский» в первый раз встречается в сохранившейся имущественной записи XII в. Богородичной обители Ксилургу. В ней упоминаются русские богослужебные книги и древние церковные принадлежности, что указывает на то, что русские уже тогда пребывали на Афоне. То, что некоторых из них названы старыми, указывает на то, что русские поселения возникли на Святой Горе раннее указанного в описи года (1143). Другой акт (1169) — акт передачи этой обители русским вследствие умножения их в Богородичной обители, также говорит о времени поселения их в первой обители. Переходя из Богородичной обители в Пантелеимонову, более обширную, отцы-ксилургийцы просили афонских старцев оставить за ними и прежнюю обитель ради того, что они в ней «постриглись и много потрудились, и издержались над её охранением и устроением, и что в ней скончались родители и сродники наши». Всё это свидетельствует о том, что до перехода в русский Свято-Пантелеимонов монастырь в 1169 г. наши предки уже имели благоустроенную обитель, где скончались их отцы. На эту давность поселения русских на Афоне, согласно с указаниями упомянутых письменных актов, говорит (но в общем смысле) возникшее ранее XV в. на Афоне устное предание, что ещё первые христианские великие князья Владимир и Ярослав содействовали водворению там русских. Это предание не раз было высказываемо устно и письменно в челобитных старцев русского монастыря великим князьям и царям. Оно известно было и другим славянским обителям, например, старцы Хилендарской сербской обители также писали подобную челобитную царю Ивану Васильевичу Грозному.

Обитель Св. вмч. Пантелеймона существовала уже в середине XI в. под именем обители Фессалоникийца и была тогда уже значительных размеров, но позже обитель обеднела и перед передачей её русским пришла в упадок. Обстоятельства передачи русским монастыря Св. вмч. Пантелеймона засвидетельствованы в 7-м из сохранившихся актов монастыря от 1169 г. Здесь указаны причина, повод, цель и порядок передачи: пришедшая в совершенный упадок прежде славная обитель передаётся общим согласием священного собрания высшей власти на Святой Горе для благоустроения опытному игумену увеличившегося братства руссов, не вмещавшегося уже в своей прежней Богородичной обители Древоделя. Ввиду этого просителю и будущему устроителю передается обитель в собственность со всем её движимым и недвижимым имуществом. Полное указанное право на владение обителью по обычаю тогдашнего времени для большей крепости утверждается и ограждается от всякого рода насилия под угрозой клятвы. Снисходительным и рассудительным священным собранием оставляется за игуменом русского братства такое же право владения и прежней их обителью Древоделя, трудом и издержками благоустроенной ими.

Приводим этот важный для русской обители акт.

«Людей тщательнейших в делах житейских и ведущих жизнь похвальную все привыкли почитать, удостаивать милостей и поставлять в управление делами и всякого рода имуществом. Тех же, кто оказывает тщание в делах духовных, споспешествует созиданию богоугодных домов и устроению монашеских заведений, какою благодарностию не следует поддерживать и поощрять? Ибо если того, кто обладает большими деньгами и не занимается ими, называют как бы вовсе не живущим, то явно, что людей, бодрствующих и над малым и подвизающихся следует удостоивать не только множеством похвал, но и милостями. Так и Господь сказал в Евангелиях: Рабе благий и верный! О мале был еси верен, над многими тя поставлю. А также и то, что всякому имущему на созидание и возделывание дано будет и преизбудет, у неимущаго же и еже мнится имея — на погибель, совершенное разрушение и запустение — взято будет от него. Сим евангельским речениям последуя, и мы спешим сделать соответственное словам дело.

В 15-й день августа месяца, на обычном празднестве Всепреславной и Всенепорочной, Чистой Приснодевы Богородицы и Богоматери в собрании всего духовного сословия и прочего старейшинства в судилище вошел к нам честной монах господин Лаврентий, игумен обители Древоделя, или Руссов, и, сделав обычный поклон, просил дать ему одну из находящихся на Святой Горе обителей ради ее устроения и пользы. Мы же, прошение его взявши, заботою и целию себе поставили решить, которую бы из обителей дать ему. По долгом же рассмотрении и сообща рассуждении нашли все пригодною для отдачи требующему обитель Фессалоникийца. Ибо если и была она в старину многолюдна и имела первенство между второстепенными как по обширности, так и по блеску, но ныне кажется невидною и всеми признается и почитается совсем не существующею от малочисленности монахов, от недостатка продовольствия и от распадения ее стен и жилища. Да и то, что ещё кажется в ней стоящим, предвещает совершенно падение и исчезновение. Поелику же в таком положении мы нашли ее, хорошо и богоугодно присудили отдать ее сказанному честнейшему монаху господину Лаврентию, игумену обители Руссов, и его монахам, с тем чтобы она восстановлена была ими, обстроена наподобие крепости, возблестела, и украсилась, и населилась немалым числом людей, работающих Богу и молящихся о державнейшем святом царе нашем, скажу просто, чтобы стала опять, как была сначала, и лучше того.

Посему-то с общего согласия всего сословия и всего старейшинства сегодня мы даем, передаем и отдаём означенную обитель Фессалоникийца честнейшему монаху господину Лаврентию и его монахам с принадлежащими ей на Кареях келлиями, и всем её объёмом и обдержанием, и со всеми её правами и преимуществами, полями и прочими движимостями и недвижимостями, чтобы они имели её и распоряжались ею во все последующие непрерывные времена самоправно и властно, сделали ее истинным монастырем и поступали с нею так, как законы и Божественные и священные правила заповедают поступать людям, управляющим делами.

Итак, будь ты, монах господин Лаврентий, духовный брат (к тебе теперь обращается слово мое), от нынешнего дня владыка и господин обители Фессалоникийца и делай с нею что захочешь, никем не возмущаемый, и не беспокоимый, и ни малейше не тревожимый. Ни мы сами, ни будущие после нас проты, икономы, игумены и прочие под каким бы то ни было благовидным предлогом не могут ни самую обитель отнять у тебя или у следующего за тобою, ни потребовать что-нибудь от обители из ее движимостей и недвижимостей, ни от принадлежащих обители полей отделить что-либо по частям или целиком ни для присвоения себе самим (отделяемого), ни для передачи оного другому лицу. Покусившийся сделать что-нибудь подобное или нарушить наше общее распоряжение не только да не выслушивается в том, что говорить будет, но да считается повинным клятвам святых 318 богоносных отцов, и часть его и жребий его да будет с предателем Иудой и с вопиявшими: «Возьми, возьми, распни Сына Божия».

Поелику же и об обители, принадлежавшей до сего дня игуменству вашему, которую обыкли называть «Древоделя» и которую мы хотели взять у вас и отдать другому в игуменство, вы отнеслись к нам с мольбою, говоря: «Невозможно отнять ее у нас и дать другому ради того, что в ней мы постриглись и много потрудились и издержались над её охранением и устроением, и что в ней скончались родители и сродники наши, которые содержали нас и давали нам средства жить, и что ради неё мы дарим те 30 иперпиров, которые должна нам Средина, отказываясь от права требовать оные», — по сей-то причине и мы, снизошедши и рассудивши, что неблаговидно было бы с таким трудом устроенную ими обитель отнять у них и дать другому, чтобы не нанести им подобным отнятием великой опасности и убытка, так что они-то сами изубыточатся, да и сказанная обитель Древоделя потерпит изменение и разрушение, восхотели, чтобы они же владели и ею, распоряжаясь самоправно и властно, со всеми её правами и преимуществами. Однако же владеть и распоряжаться ею не как полем, но как приписным монастырем, каковым и быть ей, и именоваться, и монахов иметь и иконома.

Будь же и её господином и владыкой, монах господин Лаврентий, и поступай с нею, как захочешь, никем не тревожимый и не беспокоимый. Тот же, кто, сомневаясь в чем-нибудь, захотел бы причинить беспокойство, или убыток, или хищение, да будет повинен вышеписанным клятвам и отлучен от Святой и Единосущной Троицы.

Почему и дана сия запись наша, заверенная нашим подписом, писанная же рукою смиренного монаха Иоанна, екклисиарха обители Ватопедской, в августе месяце 2-го индиктиона 6677 (1169. — Прим. ред.) года.

Смиренный монах Иоанн, прот Святой Горы.

Смиренный иеромонах Феодосий, игумен Великой лавры святого Афанасия подписал.

Я, отец архимандрит Иверского монастыря Михаил (по-грузински; в одном списке имя хорошо не читается за повреждением пергамента. — Прим. ред.).

Ватопедской обители предстоятель смиренный монах Игнатий.

Смиренный монах Иларион и игумен обители Дохиара и иконом Горы.

Смиренный монах Митрофан и предстоятель обители Каракала подписал.

Смиренный монах Варнава и игумен обители Ксиропотама подписал» (и пр. — всего двадцать подписей)».

(обратно)

112

Соборный храм Успения Богородицы, построенный в нач. XI в., в настоящее время действующий.

(обратно)

113

Насельниками Ксилургу всегда были по преимуществу славяне. В 1837 г. по общему согласию между Свято-Пантелеимоновым монастырём и скитом было постановлено, что в нём будут проживать болгары, они и построили в 1885 г. двухэтажный братский корпус келий с большим параклисом во имя святых Кирилла и Мефодия. Всё убранство храма, высокий иконостас и красочные росписи были исполнены самими болгарами.

(обратно)

114

Эта чудотворная икона Божией Матери «Гликофилуса», т. е. «Сладкое лобзание», была подарена обители в 1802 г. Такое название икона получила потому, что Богоматерь изображена на ней лобзающей Младенца Христа. Богомладенец обнимает Свою Матерь левою рукой, и на устах Его улыбка божественной любви.

(обратно)

115

«Иисус говорит ему: если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? Ты иди за Мною» (Ин. 21:22).

(обратно)

116

«И начал Иона ходить по городу, сколько можно пройти в один день, и проповедывал, говоря: ещё сорок дней и Ниневия будет разрушена! И поверили Ниневитяне Богу, и объявили пост, и оделись во вретища, от большого из них до малого. Это слово дошло до царя Ниневии, и он встал с престола своего, и снял с себя царское облачение свое, и оделся во вретище, и сел на пепле, и повелел провозгласить и сказать в Ниневии от имени царя и вельмож его: «чтобы ни люди, ни скот, ни волы, ни овцы ничего не ели, не ходили на пастбище и воды не пили, и чтобы покрыты были вретищем люди и скот и крепко вопияли к Богу, и чтобы каждый обратился от злого пути своего и от насилия рук своих. Кто знает, может быть, ещё Бог умилосердится и отвратит от нас пылающий гнев Свой, и мы не погибнем». И увидел Бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел» (Ион. 3:4-10).

(обратно)

117

«И подошел Авраам, и сказал: неужели Ты погубишь праведного с нечестивым. Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем? Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечестивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым; не может быть от Тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно? Господь сказал: если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу все место сие… Авраам сказал: да не прогневается Владыка, что я скажу ещё однажды: может быть, найдется там десять? Он сказал: не истреблю ради десяти» (Быт. 18: 23–26, 32).

(обратно)

118

«Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3:20).

(обратно)

119

«…ибо проходит образ мира сего» (1 Кор. 7:31).

(обратно)

120

А. Пушкин. «Зимнее утро».

(обратно)

121

А. Твардовский. «Василий Тёркин».

(обратно)

122

Н. Островский. «Как закалялась сталь». Точная цитата: «Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…»

(обратно)

123

А. Фадеев. «Разгром». Точная цитата: «Левинсон обвёл молчаливым, влажным ещё взглядом это просторное небо и землю, сулившую хлеб и отдых, этих далёких людей на току, которых он должен будет сделать вскоре такими же своими, близкими людьми, какими были те восемнадцать, что молча ехали следом, — и перестал плакать; нужно было жить и исполнять свои обязанности».

(обратно)

124

Слово о полку Игореве…». Точная цитата: «Нелепо ли ны бяшеть, братие, начата старыми словесы…»

(обратно)

125

Евр. 10:31.

(обратно)

126

Я к этой истории отнёсся скептически, да и сам автор тоже обставил всё так, что это больше похоже на байку или легенду. Но на всякий случай проверил по Интернету сайты президента (ко времени, когда рукопись оказалась в редакции, президентом был уже Медведев) и Путина: нигде не сообщалось об их пребывании на Афоне в 2007 г. Я вообще хотел выкинуть этот кусок, но, решив для начала показать рукопись афонским монахам, оставил, и реакция о. Николая Генералова меня огорошила:

— Не так же всё было… Вот, опять насочиняли…

— А что — на самом деле было? — вырвалось у меня.

— Ну да, вот он сидел, где ты сейчас сидишь…

— Подождите-подождите, кто сидел?

Да Медведев. Сначала приехал этот кремлёвский представитель, он тут часто бывает. И ко мне: «Сейчас, говорит, большой человек приедет, ты уж, отец, не говори ничего лишнего». Они ж знают, что могу чего-нибудь сказать. «Расскажи, говорит, про скит, как со старцем Паисием общался…» Потом появились два таких здоровых парня, осмотрели всё. «Охранники, что ль?» — спрашиваю. «Нет, говорят, сопровождающие лица». Ну ладно, я им чаю налил, сели они у плиты, сидим, тут открывается дверь и входит несколько человек, я смотрю, где же большой-то, а он маленький на самом деле, невысокий, но понятно сразу, кто главный. Вот я его на это самое место, где ты сидишь, усадил, сам напротив сел, остальные вокруг, чай у нас готов был. Рассказал про скит, про старца Паисия, всё, как просили, ничего лишнего. А когда они уже уходили, в дверях были, я и говорю: «Что ж вы всё американцам под ноги положили?» Его, чувствуется, задело, он резко так ответил: «Ничего не положили. Это прежние под американцами были, мы сейчас выправляем». «Да где ж, — говорю, — выправляете?» — и давай перечислять. Тут он ещё больше завёлся: «А что же делать, если они кругом лезут и лезут?» Отвечаю: «Вы сами прекрасно знаете, что делать?» — «Что?» — спрашивает и, чувствую, напряглись все. «Мочить», — говорю, ну, он рассмеялся, напряжение сошло, все заулыбались и ушли. Вот и всё, что было.

(обратно)

127

Автор, наверное, не знал, что Володя по лациональности белорус и, говоря «хороший президент у вас будет», он вполне мог иметь в виду то, что президент будет в России, а не в его родной Белоруссии. Хотя лично мне авторская трактовка володиных слов нравится больше.

(обратно)

128

«Отец Олимпий пока ещё отличается от братии тонкими чертами лица, словоохотливостью, правильной речью и эрудицией, совсем недавно вынесенной из мира. Там он был академиком, доктором технических наук, зав. кафедрой электроники и электротехники Московского технического университета. Автор известных всему миру учебников по компьютерной технике. И сошёл со всех этих высот, побывав на Афоне паломником, оставил славу и звания где-то там, по ту сторону жизни… Оставил, быть может, и из чувства вины перед поруганным целомудрием Божьего мира, быть может, и себя считая причастным к этому вселенскому поруганию. Мы не полезли к нему в душу, хотя разговаривали долго и о многом. Отец Олимпий провёл с нами экскурсию: как прежде знал он свои науки, так знает теперь начала начал русского Афона и каждую святыню многочисленных церквей в Свято-Пантелеимоновом, все реликвии его и предания» (В. Распутин. «На Афоне»),

(обратно)

129

«Каруля есть не что иное, как отвесная прибрежная скала, господствующая над бездною Архипелага, с южной стороны св. Афона, занятая древним скитом того же имени, заселённая множеством разного рода пустынных и отшельнических жилищ бедного афонца. Начало Карульского скита и всех его келлий и калив, разбросанных по страшным отрогам и обрывам, относят к X веку. Это место считается безлюднейшим, и путь туда не только труден, но и опасен в полном смысле этого слова. Чтобы спуститься туда, надобно в некоторых местах цепляться за камни руками и даже висеть всем телом над бездною. Около 50 саж. приходится спускаться по верёвке, придерживаясь за обрывистую каменную стену, более 20 саж. пролезать в скале чрез трущобу, а остальную часть проходить по весьма крутым и сыпучим уступам. Там поэтому редко бывают поклонники, и то разве только ищущие душевного утешения и назидания, а частные посетители Афона и, особливо, высокопоставленные лица, вовсе не заглядывают туда». (И.З. Черкасов. «Афон и его окрестности…»)

(обратно)

130

Игумен N. Сокровенный Афон. Даниловский благовестник. М., 2002.

(обратно)

131

Отец Иоанн родился 11 апреля 1910 г. в городе Орел в семье Михаила и Елизаветы Крестьянкиных. Он был восьмым ребёнком в семье. Мальчика назвали в честь прп. Иоанна Пустынника. С детства Иван был «в послушниках» в храме у известного своей монашеской строгостью архиеп. Орловского Серафима. После окончания средней школы Иван Крестьянкин поступил на бухгалтерские курсы и, переехав в Москву, работал по этой специальности. В 1945 г. он был рукоположен в дьяконы. В сан священника его рукоположил Патриарх Алексий I в Измайловском Христорождественском храме, в котором отец Иоанн и служил до 1950 г. Экзамены за курс семинарии отец Иоанн сдал экстерном, и в 1950-м, закончив 4 курса Московской духовной академии, написал кандидатскую работу. Но закончить её не удалось. В ночь с 29 на 30 апреля 1950 г. за ревностное пастырское служение отец Иоанн был арестован и по приговору получил 7 лет исправительно-трудовых лагерей. Вернувшись из заключения досрочно, 15 февраля 1955 года, он был назначен в Псковскую епархию, а в 1957 г. перемещён в Рязанскую епархию, где священствовал в общей сложности почти 11 лет. 5 марта 1967 г. иеромонах Иоанн поступил в Псково-Печерский монастырь. 13 апреля 1970 г. был возведён в сан игумена, а 7 апреля 1973 г. — в сан архимандрита.

Архимандрит Иоанн был почитаем всей православной Россией как старец-духовник. Каждый день на протяжении почти четырёх десятилетий в Псково-Печерский монастырь приезжали сотни людей, чтобы поделиться с батюшкой своими бедами и радостями, спросить совета в трудных обстоятельствах, услышать его авторитетное пастырское слово, измерить его строгим мерилом себя и свою жизнь. Среди тех, кто посещал старца, были и простые прихожане, и представители политической, научной и культурной элиты России. В августе 2000 г., посещая Псково-Печерский монастырь, отца Иоанна в его келье навестил президент В.В.Путин. Книги архимандрита Иоанна, посвящённые различным аспектам духовной жизни, расходились тысячными тиражами не только в нашей стране, они переводились и распространялись за рубежом.

Ушёл из жизни архимандрит Иоанн (Крестьянкин) в возрасте 95 лет в День памяти новомучеников и исповедников Российских воскресным утром, когда во всех православных храмах страны совершались богослужения в честь «малой Пасхи» — так христиане называют каждый воскресный день, прообразом которого является Воскресение Христово

(обратно)

132

В XX в. приток русского монашества на Афон прекратился. В основном из-за препятствий, чинимых греческими светскими властями, с молчаливого согласия властей церковных. 14 октября 1963 г. Московская Патриархия послала Патриарху Афинагору список из 18 лиц, ожидавших разрешения на поселение в Пантелеимоновом монастыре, в июле 1964 г., после повторного обращения Патриарха Алексия I, разрешение на въезд в Пантелеймонов монастырь получили 5 человек, в июле 1966 г. четверо из них выехали на Афон, в 1967 г. один по болезни вернулся на родину. 27 февраля 1970 г. на Афон выехали 2 русских инока, получившие визы на постоянное поселение в Пантелеимоновом монастыре. 26 августа 1974 г. Патриарх Димитрий сообщил, что двум кандидатам из 6, предложенных Русской Церковью, дано разрешение поселиться на Святой Горе, и только один из них — нынешний настоятель Пантелеимонова монастыря архим. Иеремия (Алёхин) — на следующий год прибыл на Афон. В результате переписки между Патриархами Пименом и Димитрием, продолжавшейся в 1975–1976 гг., было получено разрешение на поселение в Пантелеимоновом монастыре ещё 10 монахов из России. Летом 1976 г. на Афон прибыли сначала 4 монаха из Псково-Печерского монастыря, затем ещё 9 иноков. В числе их были отец Мартиниан и отец Николай. К тому времени в Пантелеимоновом монастыре оставалось 13 насельников.

(обратно)

133

Костница находится в склепе храма Прп. Иоанна Рыльского, построенного болгарами в 1820 г.

(обратно)

134

«И вот, некто, подошед, сказал Ему: Учитель Благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную? Он же сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог. Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди. Говорит Ему: какие? Иисус же сказал: не убивай: не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца и мать; и: люби ближнего твоего, как самого себя. Юноша говорит Ему: всё это сохранил я от юности моей; чего ещё недостает мне? Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф. 19:16–21).

(обратно)

135

«И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя» (Чис. 21:9).

(обратно)

136

«Кто из вас, имея раба пашущего или пасущего, по возвращении его с поля, скажет ему: пойди скорее, садись за стол? Напротив, не скажет ли ему: приготовь мне поужинать и, подпоясавшись, служи мне, пока буду есть и пить, и потом ешь и пей сам? Станет ли он благодарить раба сего за то, что он исполнил приказание? Не думаю. Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать» (Лк. 17:7-10)

(обратно)

137

На Афоне расстояния измеряются не километрами, а временем. Говорят, что до такого-то места столько-то часов.

(обратно)

138

Пантократор (Вседержитель). Расположен на северо-востоке полуо-ва Афон, рядом с развалинами древнего города. И хотя распространена легенда, что монастырь основал Алексий Комнин, фактическими основателями следует считать братьев Алексия (имевшего титул стратопедарха — командующего военным лагерем) и Иоанна (занимавшего высокий пост в суде). О дате начала строительства монастыря ничего не известно, но в документальных источниках он впервые упоминается в 1358 г. Известно также, что в 1362 г. обитель была перестроена Патриархом Каллистом L На пожертвования, сделанные братьями Алексием и Иоанном, были построены подворья, существующие до настоящего времени. Дар братьев — икона Христа Пантократора (Вседержителя) — хранится сегодня в Эрмитаже.

Иконостас собора, вероятно, самый древний на Афоне, а святая икона Богородицы «Геронтисса» (Покровительница монастыря) — одна из наиболее почитаемых чудотворных афонских икон.

В монастырской библиотеке хранится редкое Евангелие, принадлежащее св. Иоанну Кущнику, много в ней и других древних рукописей.

Пантократору принадлежит келлия «Достойно есть», где, по преданию, св. Архангел Гавриил воспел песнь «Достойно есть» перед иконой Богоматери.

В обители находится много святынь, среди них: часть Животворящего Древа Господня: частицы руки и ноги апостола Андрея; глава Иоанна Милостивого; часть руки Иоанна Златоуста: частица руки Афанасия Константинопольского и сщмц. Харалампия; глава прп. Иоанна Великого; глава мч. Феодора Стратилата; рука мч. Трифона; частицы мощей мчч. Меркурия и Артемия: часть руки мч. Евстафия Плакиды; части рук мч. Кирика и Иулитты: частицы прп. отцов, в Синае и Раифе избиенных; мчч. Антипы, Прокопия и Фотинии; глава бесср. Космы; щит св. вмч. Меркурия.

В монастыре подвизаются 20 монахов, к нему приписаны 42 монаха, проживающих в Ильинском скиту, а также в 12 кельях и одной кафизме.

(обратно)

139

Пояс Пресвятой Богородицы был одной из главных святынь Константинополя, связанных с земной жизнью Божией Матери. Согласно преданию, отражённому в Менологии Василия II, Пояс Божией Матери незадолго до Ее успения был отдан двум благочестивым иерусалимским вдовам и затем передавался из поколения в поколение. При императоре Восточной Римской империи Аркадии (t 408) Пояс Пресвятой Богородицы был доставлен в Константинополь и помещён в прекрасный ларец, который обрёл своё место в одном из трёх главных Богородичных храмов Царьграда — Халкопратийской церкови (некоторые источники говорят о нахождении Пояса не в этом, а во Влахернском храме — вероятно, это следствие путаницы — Влахернский храм был местом хранения Ризы Богоматери; вполне возможно, однако, что святыни могли быть перемещаемы из одного храма в другой).

На протяжении столетий ларец с Поясом Богоматери не открывали, но спустя пять веков после положения Пояса в Халкопратийском храме, при императоре Льве VI Мудром, его жене Зое Карбонопсине было видение, что она избавится от своего недуга (как повествует Менологий, императрицу мучил нечистый дух), если на неё возложат Пояс Пресвятой Богородицы. Император открыл ларец и обрёл Пояс в целости и сохранности; Пояс был запечатан золотым хрисовулом императора Аркадия, на котором были указаны год и индикт Положения Пояса в Царьграде, а также точная дата этого события — 31 августа (13 сентября по н. е.). По повелению императора Пояс Пресвятой Девы был возложен на голову страждущей императрицы (это было поручено Евфимию, будущему Патриарху Константинопольскому, который составил и Слово в честь торжества нового обретения Пояса), и та исцелилась. После этих событий Пояс Пресвятой Богородицы был возвращён на место, а праздник Положения Пояса получил ещё большую торжественность, чем прежде.

В результате двух падений Константинополя — сначала в 1204 г., затем, окончательно, в 1453 г. — Пояс, как и почти все другие святыни Царьграда, покинул город, но не исчез бесследно. Часть Пояса доныне хранится на Горе Афон в монастыре Ватопед. Освящаемые на частях Пояса Божией Матери пояски раздаются верующим для ношения; многие женщины, имевшие ту или иную немощь, благодаря предстательству Пресвятой Богородицы получают от них исцеление.

(обратно)

140

«Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его! Как рассеивается дым. Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия. А праведники да возвеселятся, да возрадуются пред Богом и восторжествуют в радости» (Пс. 67:2–4).

(обратно)

141

«Царь, вошед посмотреть возлежащих, увидел там человека, одетого не в брачную одежду, и говорит ему: друг! как ты вошел сюда не в брачной одежде? Он же молчал. Тогда сказал царь слугам: связавши ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов; ибо много званных, а мало избранных» (Мф. 22:11–14).

(обратно)

142

По церковному преданию, ключи от рая вверены апостолу Петру.

(обратно)

143

По преданию, в водах у Горы Афон в 395 г. во время сильной бури упал с корабля в море царевич Аркадий, сын императора Феодосия Великого, но был спасен от смерти заступничеством Божией Матери. Это первое благодеяние, оказанное Богородицей роду человеческому на Афонской Горе. В воспоминание этого события здесь был основан монастырь, названный «Ватопед», т. е. «куст отрока».

(обратно)

144

«Одно то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2 Пет. 3:8).

(обратно)

145

«Но Он, взглянув на них, сказал: что значит сие написанное: «камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла»? Всякий, кто упадет на тот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит» (Лк. 20:17–18).

(обратно)

146

Предание об иконе Божией Матери «Елеуса» («Живоприятна»). В 382 или 422 г. Плакидия, дочь Феодосия Великого, желая видеть брата своего Аркадия, царствовавшего тогда в Константинополе, отправилась из Рима морем в Константинополь, причём намеревалась на этом пути поклониться чудотворной иконе Божией Матери, находящейся в Ватопедском монастыре, сооружённом её отцом, императором Феодосием Великим. Она повелела кормчему пристать к Афонской Горе. Ватопедские иноки вышли к ней навстречу с почестями. Узнав о её желании поклониться чудотворной иконе, они испугались, потому что видели в этом нарушение устава Афонской Горы, запрещающего вход в неё женскому полу. Не смея противиться воле сестры своего императора, они решились вместе с ней идти в монастырь. Плакидия, сохраняя глубокое смирение, не последовала за иноками большими средними вратами в собор, а хотела войти меньшими, северными, но, едва приблизилась ко вратам, как услышала пришедший свыше глас: «Стой! Не ходи далее, иначе будешь строго наказана». Плакидия ужаснулась и, осознав свою вину пала на землю, проливала слёзы в раскаянии и просила у Богородицы прощения. Тут узнала она, что несколько женщин, дерзнувших нарушить этот устав, были наказаны внезапной смертью. В благодарность за полученное прощение она приказала соорудить церковь Св. Димитрия, а на том месте, где услышала голос, поставить икону Божией Матери, и притом завещала, чтобы пред ней возжигалась неугасимая лампада, что и доныне неизменно соблюдается

(обратно)

147

Предание об иконе Божие Матери «Парамифия» («Отрада и Утешение»). В январе 807 г. алжирский пират по имени Вардухан, обосновавшийся на о-ве Милос, на пятнадцати пиратских кораблях совершал набеги и опустошал острова Эгейского моря, побережья Фракии и Малой Азии. В тот месяц он решил напасть и на Святую Гору. Он подготовил 10 кораблей, взял с собой около 200 пиратов и отправился к Ватопеяскому монастырю. На рассвете 21 января разбойники пришвартовались в монастырской бухте, выстроились в боевом порядке и, затаившись, стали ждать утреннего открытия монастырских ворот.

Монахи, закончив утреню, расходились по своим кельям для краткого отдыха. В церкви остался один игумен, который продолжал молиться. Внезапно старец услышал исходящий от иконы Пресвятой Богородицы глас: «Не открывайте сегодня ворот. Подымитесь на стены и прогоните пиратов». Удивлённый услышанным, старец взглянул на икону Богородицы и оказалось, что лица Богородицы и Божественного Младенца чудесным образом ожили. Маленький Иисус простёр руку, прикрывая ею рот Своей Пресвятой Матери, и, обратив к Ней Свое лицо, сказал: «Нет, Мама, не говори этого! Оставь их, пусть они будут наказаны по заслугам!» Однако Богородица взяла руку Божественного Младенца, повернула лицо немного вправо и снова сказала: «Не открывайте сегодня монастырских ворог!» Потрясённый игумен созвал братию и рассказал монахам обо всём увиденном и услышанном. Те со страхом убедились, что священные лица на иконе Богоматери изменили своё положение и выражение. После этого, поблагодарив Пресвятую Богородицу за Ее спасительный Промысл, иноки поднялись на стены. Тем временем пираты с лестницами и топорами уже готовились к штурму монастыря. Игумен, стоя на бойнице, позволил им сначала приблизиться, а затем, возвышая Честный Крест, дал сигнал к отражению атаки. В одночасье десять пиратов пали замертво, многие были ранены, а остальные бежали и затем уплыли прочь. Растроганные монахи спустились в храм и ещё раз от всего сердца поблагодарили Богородицу. С тех пор икона, сохраняемая и ныне в Ватопедском монастыре, стала называться «Парамифия» (т. е. «Отрада и Утешение») и до сих пор остаётся видоизменённой как напоминание об удивительном происшествии. В память чудесного избавления монастыря от разграбления пред иконой «Отрада» была возжжена неугасимая лампада, а также зажигается большая свеча. В приделе, где находится икона, издавна совершается пострижение всех поступающих в число братии обители и ежедневно поётся молебен Божией Матери.

(обратно)

148

«Элеовритисса» («Елеоточивая») — чудотворная икона Пресвятой Богородицы прославилась и получила своё название по следующему случаю. Однажды в Ватопедской обители случился недостаток масла — оставался всего один сосуд, и дохиар (заведующий хозяйством) не стал давать братии масла. Но игумен, твёрдо надеясь на помощь Пресвятой Богородицы, приказал ему елей выдавать. Однажды, войдя в дохиарную (кладовую), он подумал, что масло кончилось. Но что же оказалось? Сосуд был наполнен маслом до краев, так что оно переливалось через край горлышка. Тогда все прославили и возблагодарили Царицу Небесную.

(обратно)

149

«Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14:1–2).

(обратно)

150

На самом деле ближе всего к границе с миром расположены Хиландар и Эсфимген.

(обратно)

151

«Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: «не ешь от него», проклята земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Терния и волчцы произрастит она тебе: и будешь питаться полевою травою. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты, и в прах возвратишься» (Быт. 3:17–19).

(обратно)

152

«И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?» (Быт. 4: 9).

(обратно)

153

Кроме соборного Благовещенского храма, в Ватопеде находится ещё 16 действующих церквей

(обратно)

154

«И знаю о таком человеке, — только не знаю — в теле, или вне тела: Бог знает, — что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор. 12:3–4).

(обратно)

155

«У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду: а у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем сам спасется, но так, как бы из огня» (1 Кор. 3:14–15).

(обратно)

156

«Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий, и жнущий вместе радоваться будут; ибо в этом случае справедливо изречение: «один сеет, а другой жнет». Я послал вас жать то, над чем вы не трудились: другие трудились, а вы вошли в труд их» (Ин. 4:36–38).

(обратно)

157

«Иисус же сказал им: Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда» (Ин. 6:35).

(обратно)

158

Зограф (болг., в пер. с греч. «живописец»). Как гласит предание, этот монастырь был основан в X в. тремя братьями-монахами родом из Охриды: Моисеем, Аароном и Иоанном. Между ними возникло несогласие по поводу того, какому святому или празднику посвятить обитель. Прп. Моисей предлагал построить ее во имя Пресвятой Богородицы, прп. Аарон, свт. Николая, а прп. Иоанн — вмч. Георгия. После долгих споров они заперли в храме иконную доску, покрытую левкасом, и встали на молитву. Утром, отперев храм, они с удивлением увидели, что на доске изобразилась икона вмч. Георгия. В его честь и был освящен монастырь.

В монастыре находятся часть Животворящего Древа Креста Господня; глава прп. Матроны; челюсть прпмч. Стефана Нового; часть мощей св. вмч Георгия и кровь его; части мощей св. архидиак. Стефана; сщмч. Игнатия Богоносца: Антипы и Харалампия; мчч.: Никиты, Нестора, Варлаама, Кирика: вмч. Феодора Стратилата; прп.

Феодосия Великого; вмчч. Прокопия и Меркурия; апостола Андрея Первозванного; св. Авксентия; апостола и евангелиста Матфея; вмч. Иакова Персянина; св. Евтихия, Патриарха Цареградского; св. бесср. Космы и Дамиана; св. Кира и Иоанна; св. Пантелеймона и Трифона: свтт. Петра и Афанасия, Патриархов Александрийских; сщмч. Климента; св. Ферапонта и др.

В монастыре подвизаются 12 монахов.

(обратно)

159

«И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи. И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита… И сказал Господь киту, и он изверг Иону насушу» (Ион. 2:1–2,11).

(обратно)

160

Пять билетов (искажён, англ.).

(обратно)

161

Монастырь Ксиропотам (около монастыря находится глубокий и широкий ров, который в зимнее время наполняется водой, а летом пересыхает. Отсюда и название монастыря: «ксиропотам» значит «сухой поток»). Он был построен греч. царевной Пульхерией в 450–455 гг. Первым игуменом был прп. Павел Ксиропотамский. О нем упоминается в I Типиконе Святой Горы. Он жил в одно время с прп. Афанасием Афонским. Святые являли два различных подхода к организации монастырской жизни. Прп. Павел Ксиропотамский был приверженцем монашеской молитвы и безмолвия и отвергал строгую организацию общежительного устава и деятельную жизнь, установленные прп. Афанасием Афонским.

После нашествия арабов монастырь был разорен и находился в запустении до X в. Ксиропотам был возобновлен при императоре Романе усилиями прп. Павла, сына греч. императора Михаила Куропалата, прозванного Рангавеем.

Кафоликон монастыря построен в 1761 г. и освящен в честь Сорока мучеников Севастийских. В обители хранится самая большая в мире частица Честного Креста с отверстием от одного из гвоздей. Эта частица вставлена в деревянный Крест, по преданию, пожертвованный императрицей Пульхерией.

В обители подвизаются 20 монахов.

Святыни монастыря: две части Честного Креста: значительная часть Животворящего Древа Креста Господня с пробитой гвоздем скважиною и другая часть, меньшего размера. Стопа левой ноги св. Прокопия; кость руки прп. Авксентия; часть локтя св. Игнатия Богоносца; часть колена свт. Василия Великого; правая нога мч. Трифона: часть ноги свт. Григория, просветителя Армении; перст вмч. Меркурия; частица мощей свт. Андрея Критского; челюсть св. прпмч. Стефана Нового; челюсть св. Иоасафа, царевича Индийского; частица одного из десяти мучеников Критских; глава одного из чад св. Соломонии; частица мощей сщмч. Харалампия; вмц. Параскевы и св. Пантелеймона; св. Фотинии Самаряныни; св. Анастасии Александрийской; ап. Варфоломея; прп. Нила Мироточивого; свт. Григория Богослова; челюсть св. Парфения Лампсайского; десница мц. Христины; часть руки св. Иоанна Милостивого; глава прпмч. Николая Нового; глава прпмч. Авксентия Нового; часть одежды, облитой кровью и миро, вмч. Димитрия Солунского и части сорока св. мучеников. Мантия, подаренная Константином Багрянородным; архиерейский янтарный жезл.

(обратно)

162

«…подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, нашед одну драгоценную жемчужину, пошел и продал всё, что имел, и купил ее» (Мф. 13,44–45)

(обратно)

163

Базилика Св. вмч. Димитрия стоит на месте его первоначального погребения, и там же в наши дни покоятся его мощи. В ночь после мученической кончины Димитрия солунские христиане спрятали тело святого в находящемся неподалёку колодце, а затем похоронили их в заброшенной крипте (от греч. ?????? — «крытый подземный ход, тайник»), бывшей раньше частью бань. Вскоре от мощей стало истекать целебное миро. В 312 г. над гробницей установили маленькую церковь, которая стоит и сейчас. Через несколько лет знатный человек Леонтий, исцелившись у мощей святого от смертельного недуга, построил вместо маленького храма Святого Димитрия большой. Этот собор в 626 г. был уничтожен пожаром, но был сразу же отстроен заново и стал ещё просторнее. Во время завоевания турки использовали этот храм как мечеть, а крипту, в которой захоронен святой, завалили землёй и камнями. При пожаре 1917 г. пол частично провалился и открылись давно забытые катакомбы с телами четырёх епископов, похороненных сидя, в полном епископском облачении. Катакомбы были восстановлены. В наши дни мощи уже не мироточат, но древние каменные бассейны, в которые стекало драгоценное вещество, стоят до сих пор. То место, где, по преданию, был убит св. Димитрий, отмечено углублением. Сохранились и остатки первой часовни.

Оглавление

Александр ГРОМОВ, rospisatel.ru

Реклама