Афон. Тысячелетие русского присутствия

Юбилей тысячелетия русского присутствия на Афоне

23739

В 2016 году исполнилось 1000 лет русского монашества на Святой Горе Афон. В связи с этим Русской Православной Церковью, Президентом и Правительством Российской Федерации начаты подготовительные мероприятия по подготовке к празднованию этого знаменательного юбилея в истории России, Русского Православия и славянского мира в целом. В частности, Президентом Российской Федерации Владимиром Путиным издано Распоряжение от 16 октября 2012 г. N 468-рп «О создании рабочей группы при Президенте Российской Федерации по подготовке к празднованию 1000-летия присутствия русских на Святой горе Афон».

Президентом РФ В. Путиным было издано Распоряжение от 16 октября 2012 г. N 468-рп «О создании рабочей группы при Президенте Российской Федерации по подготовке к празднованию 1000-летия присутствия русских на Святой горе Афон». В соответствии с этим Распоряжением в России и на Афоне в 2016 г. была проведена серия мероприятий, направленных на возрождение 1000-летнего духовно-культурного наследия русского монашества на Святой Горе и Русского Афонского Свято-Пантелеимонова монастыря.

РАСПОРЯЖЕНИЕ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

О РАБОЧЕЙ ГРУППЕ ПРИ ПРЕЗИДЕНТЕ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ПО ПОДГОТОВКЕ К ПРАЗДНОВАНИЮ
1000-ЛЕТИЯ ПРИСУТСТВИЯ РУССКИХ НА СВЯТОЙ ГОРЕ АФОН
 

В целях восстановления культурного и духовного наследия Русского на Афоне Свято-Пантелеимонова монастыря и подготовки к празднованию 1000-летия присутствия русских на Святой горе Афон:

1. Образовать рабочую группу при Президенте Российской Федерации по подготовке к празднованию 1000-летия присутствия русских на Святой горе Афон.

2. Утвердить прилагаемые:

а) Положение о рабочей группе при Президенте Российской Федерации по подготовке к празднованию 1000-летия присутствия русских на Святой горе Афон;

б) состав рабочей группы при Президенте Российской Федерации по подготовке к празднованию 1000-летия присутствия русских на Святой горе Афон.

3. Назначить руководителем рабочей группы при Президенте Российской Федерации по подготовке к празднованию 1000-летия присутствия русских на Святой горе Афон полномочного представителя Президента Российской Федерации в Центральном федеральном округе Беглова А.Д.

4. Настоящее распоряжение вступает в силу со дня его подписания.Президент

Российской Федерации

В.ПУТИН

16 октября 2012 года

N 468-рп

Утверждено распоряжением Президента Российской Федерации от 16 октября 2012 г.
fund-panteleimon.ru

Чиновники ЕС через Грецию пытаются оказать давление на русских на Афоне

Священный Кинот Афона подверг критике инициативы Русской Православной Церкви по празднованию юбилея 1000-летия русского монашества на Афоне.
В соответствии с запросом гражданского губернатора Афона Аристоса Касмироглу, являющегося чиновником Министерства иностранных дел Греции, Священный Кинот Афона на своем заседании 10 апреля 2014 г. подверг критике инициативы Русской Православной Церкви, Президента и Правительства России по празднованию в 2016 г. юбилея 1000-летия русского монашества на Афоне.В частности, гражданский губернатор Афона направил в Кинот мониторинг публикаций в российских СМИ, посвященных юбилею 1000-летия русского монашества на Афоне, и потребовал разобраться с такими инициативами российской стороны. В ответ Кинот провел собрание всех 20 обителей Афона, на котором представители субсидируемых Евросоюзом греческих монастырей крайне негативно высказались о подготовке в России к указанному юбилею, поставив его под сомнение. Поводом для этого был использован тот факт, что Русский монастырь не оповестил Кинот о программе предстоящего празднования. При этом никто не принял во внимание тот факт, что об этом мероприятии был поставлен в известность Патриарх Константинопольский Варфоломей во время его визита на Афон в октябре 2013 года, а программа празднования не была представлена Киноту только потому, что она еще не составлена. Особенно негативно были настроены представители тех греческих монастырей, которые имеют давние споры с русскими афонскими монахами по поводу бывших русских скитов, келлий и территорий на Святой Горе.Как стало известно из компетентных источников в правительственных кругах Греции, вмешательство в данный вопрос представителя Министерства иностранных дел Греции произошло под давлением чиновников Евросоюза, ответственных за финансирование монастырей Афона. «Это связано с последним обострением политических отношений между ЕС и Россией, в связи с чем дипломаты ЕС и США пытаются надавить на россиян в том числе и на Афоне», – сообщает источник.Несмотря на то, что в системе административных районов Греции Афон именуется «Автономным монашеским государством Святой Горы», на самом деле он не является самостоятельным государством и политики Греческой Республики (входящей в состав ЕС и где в этом году Греция председательствует в Совете Евросоюза), пытаются активно вмешиваться в его жизнедеятельность. В частности, это касается и ограничений на присутствие на Афоне монахов негреческой национальности (преимущественно славян). Кроме того, в соответствии с договоренностью между Правительством Греции и ЕС, последний уже не один год вкладывает гигантские суммы в финансирование монастырей Афона (десятки миллионов евро). Единственная обитель, которая отказалась от финансовой зависимости от Евросоюза и не получает от ЕС миллионные гранты, является Русский Афонский Свято-Пантелеимонов монастырь, активно выступающий против требований ЕС разрешить доступ женщинам на Афон. На сегодняшний день это единственный русский монастырь на Афоне, тогда как другие русские афонские обители были захвачены греками в период «холодной войны» между Россией и Западом (для справки, в 1912 г. на Афоне русским монахам, помимо Пантелеимонова монастыря, принадлежало 6 скитов, 82 келлии и 187 калив, где подвизалось около 5000 русских насельников, что составляло более половины всех монахов Афона, тогда как греческих монахов на Святой Горе в тот период насчитывалось всего 3900).Примечательно, что о праздновании 1000-летия русского монашества на Афоне официально речь идет уже два года и до сих пор это не вызывало никаких нареканий или недовольств. И лишь теперь, через два года, когда осложнились политические отношения России с Евросоюзом и США, подконтрольные ЕС греческие чиновники и финансируемые ЕС представители греческих монастырей стали пытаться заблокировать намеченное на 2016 г. празднование 1000-летнего юбилея русского монашества на Афоне.

sedmitza.ru

Афонский узел  

Афонский узел

Консульский отдел посольства Греции отказал в шенгенской визе управляющему делами Московской патриархии, митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Варсонофию, планировавшему совершить паломническую поездку на Святую гору Афон. «Владыка Варсонофий уже многие годы совершает осенью паломничество на Афон, однако на этот раз ему отказали в получении визы», — сообщили агентству РИА Новости в управлении делами Патриархии.

Ранее в ряде российских СМИ появилась информация о том, что греческое консульство отказывает в выдаче виз российским священникам или предоставляет не трехлетние, как обычным туристам, а месячные визы. Так, протоиерей Владимир Вигилянский сообщил, что в конце мая его жене дали визу на три года, а ему — всего на месяц, хотя он просил трехгодичную. Вигилянский, по его словам, был до этого в Греции уже не менее 15 раз, и обвинил власти страны в «грубейшем нарушении» Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, а также в дискриминации. Протоиерей заявил, что многие российские священнослужители жаловались на то, что в последние полгода сталкивались с подобными ситуациями — визу давали максимум на месяц.

Протоиерей Василий Биксей заявил РИА Новости, что этим летом планировал провести отпуск с семьей в Греции, визы дали всем членам его семьи, но ему самому отказали. В августе МИД России направил в посольство Греции ноту с просьбой дать разъяснения по поводу трудностей с выдачей виз священникам Русской православной церкви. Однако ответ пока так и не поступил.

Монашеская республика

Впрочем, ничего особо удивительного в таком отношении к поездкам русских священников на Афон нет. Греки, на самом деле, уже давно с подозрением относятся к русским на Святой горе Афон – единственной в мире православной монашеской «республике» на полуострове Халкидики. И это несмотря на то, что русский монастырь Святого Пантелеимона был основан там русскими монахами более тысячи лет назад, и именно Россия покровительствовала Афону в годы турецкого владычества над Грецией. Царское правительство ежегодно выдавало афонским монастырям 100 тысяч рублей золотом, что позволило им сохранится в трудные для Эллады времена. Но после революции 1917 года положение резко изменилось.

Правительство Керенского прекратило субсидии, и в Греции стали опасаться «коммунистического влияния». Новых русских монахов на Афон попросту перестали пускать. В результате ко времени краха СССР в древнем русском монастыре на Афоне осталось всего 27 монахов, в основном глубоких стариков, хотя в 1910 году их было на Святой горе несколько тысяч.

Русский монастырь и скиты пришли в запустение, здания разрушались.

Автор этих строк был первым советским журналистом – корреспондентом ТАСС, который посетил Афон еще в 1988 году, и тогда в советской печати появилась его первая в атеистическом СССР статья об Афоне и уникальном русском монастыре. После этого автора статьи вызвали в МИД Греции, где заявили, что никакого русского монастыря на Афоне нет: все монастыри – греческие, поскольку все монахи на Святой горе имеют греческие паспорта.

С точки зрения современного международного права Афон – территория в составе Греции, самоуправляющаяся на основе собственной Уставной хартии 1924 года. Хартия, в свою очередь, опирается на буллу византийского императора Константина Погоната, передавшего в 676 году Афон в вечную собственность монахам-насельникам. Особый статус Святой горы закреплен в конституции Греции. «В соответствии с его древним привилегированным статусом Афон является самоуправляющейся частью Государства Греция», говорится в ст.105. Управление Афоном совместно осуществляют 20 монастырей, безраздельно владеющих его территорией. Светская власть представлена на Афоне губернатором, ведет административное наблюдение за действиями представителей монастырей и гарантирует сохранение общественного порядка, а также безопасность находящихся на Афоне лиц. В духовном аспекте Афон находится под юрисдикцией Вселенского (Константинопольского) патриарха.

Некоторые правоведы говорят о сюзеренстве, либо протекторате Греции над Афоном. В этом толковании Греция и Афон являются суверенными образованиями. Афон делегирует Греции ряд важных полномочий, таких как ведение внешней политики, но сохраняет собственное управление. В 1979 году Греция заключила с Евросоюзом Договор о вступлении в эту организацию, и частью ЕС по умолчанию стала и Святая гора. Была принята отдельная декларация относительно Афона: «Европейский союз признает, что особый статус Афона, гарантированный ст.105 конституции Греции, обусловлен исключительно причинами духовного и религиозного порядка». В 1992 году Греция примкнула к Шенгенскому соглашению об отмене виз и паспортного контроля между государствами-членами ЕС. И здесь была согласована оговорка относительно «Горы Афон»: «Стороны договорились учесть особый статус Афона в процессе применения Шенгенского соглашения», говорится в декларации. Имелась в виду сохранность древней традиции – аватона, которая запрещает доступ на Афон женщин и даже животных женского пола. Его нарушение является преступлением согласно УК Греции и карается тюремным заключением от 2 месяцев до года.

Наступление на вековые традиции

Однако в последнее время ЕС развернул наступление на эти вековые традиции Афона. Уже в 90-е годы некоторые депутатки Европарламента требовали открыть Афон для женщин, мотивируя это заботой о женском равноправии. Инициативы были поддержаны министерствами иностранных дел Финляндии и Швеции. Европарламент принял резолюцию относительно соблюдения прав человека в странах ЕС, призывав «снять запрет на посещение женщинами Горы Афон, введенный в 1045 году монахами расположенных там монастырей и нарушающий в наши дни повсеместно признанный принцип равенства полов, правовые акты ЕС по борьбе с дискриминацией и нормативы о свободе передвижения граждан внутри Евросоюза».

Еврокомиссия и другие исполнительные органы Евросоюза вроде бы официально пока не ставят аватон под вопрос. Но еврочиновники хотели бы превратить Афон – святой для православных удел Богородицы – в туристическую зону, доступную практически для всех желающих.

Такая обстановка вокруг Святой горы, наступление на ее вековые традиции – часть общей антицерковной политики глобалистов во всем мире. В ряде европейских стран уже рассматривались иски атеистов, требовавших удаления распятий из детских садов, школ, государственных учреждений, поскольку христианские символы якобы навязывают детям религиозные убеждения.

Такие тенденции усилились и в православной Греции, особенно после прихода к власти правительства левых радикалов СИРИЗА во главе с Алексисом Ципрасом. Ципрас – первый в современной истории Греции глава правительства, позиционирующий себя как убежденный атеист. Он впервые не клялся на Библии, приводя правительство к присяге, и не крестил своих детей в церкви, хотя этого требуют греческие традиции. Его правительством был принят целый ряд мер, который вызвал возмущение Элладской православной церкви. Недавно митрополит Калавритский Амвросий направил Алексису Ципрасу открытое письмо, в котором заявил, что тот поставил себе целью уничтожение Элладской православной церкви. Владыка напомнил, что он был одним из тех, кто поверил предвыборным обещаниям Ципраса и рассчитывал на осуществление политики по освобождению Греции «от оккупации ее европейскими партнерами». Вместо этого правительство целенаправленно стало вести Грецию к катастрофе. В частности, властями, как считает митрополит, поэтапно уничтожаются «экономика, культурное наследие, история, традиции и Православная вера».

В декабре 2015 года парламент Греции принял закон, легализующий сожитие гомосексуалистов. Сам Ципрас перед голосованием заявил, что этот закон будто бы «выводит страну из отсталости», и что греческому государству должно было быть стыдно за маргинализацию «значительной части собратьев и сограждан».

Это тоже вызвало возмущение многих греков и, прежде всего, православной церкви. Митрополит Серафим заявил, что легализация сожительства гомосексуалистов противоречит принципам веры и что «сегодня хотят создать новый вид человека, которого не существует в природе». «Америка и Фонд Сороса продвигают гражданское партнерство, чтобы разрушить православную веру в Европе», – заявил митрополит.

Следует отметить, что атака глобалистов на православную Грецию началась еще задолго до прихода к власти премьера-атеиста. Так, например, Генри Киссинджер, как свидетельствует греческий журнал «Немезида», в свое время заявил: «Греческим народом трудно управлять, и поэтому его следует глубоко поразить в его культурных корнях. Тогда он образумится. Я имею в виду, что мы поразим язык, религию, их духовные и исторические ресурсы, чтобы уничтожить для него всякую возможность развиваться, выделяться, самостоятельно существовать».

Операция «Джованни Векко»

Вот почему и была развернута атака против мировой православной святыни – горы Афон. В греческом бюллетене Союза ученых в защиту афонского монашества «Страж Афона» был опубликован текст документа под названием «Операция “Джованни Векко”», разработанного совместно с Ватиканом. Название операции выбрано неслучайно. «Джованни Векко» — это итальянский вариант имени печально известного в Греции Константинопольского патриарха Иоанна Векка (1275—1282), который в 1280 году пытался заставить афонских монахов принять унию под угрозой физической расправы с несогласными. Был даже случай: когда вооруженный отряд папистов не добился от монахов монастыря Зограф согласия на принятие унии, то башня, в которой они заперлись, была обложена хворостом, и в ней живьем сожгли 26 монахов во главе с игуменом.

В том же бюллетене сказано: «Все, что написано в тексте, можно рассматривать как пророчество событий, происходящих сейчас, он дает ответ на многие нынешние события». Вот лишь некоторые выдержки из этого «перспективного плана», целенаправленного разрушения вековых традиций цитадели православия в Европе:

– отмена запрета на пребывание женщин на Афоне, «являющемся последней крепостью тьмы и реакции в современной Европе»;

– Святая гора должна быть по закону объявлена археологической территорией; все монастыри — музеями (кроме тех, которые переоборудуют под гостиницы), а в каждом монастыре-музее оставлен минимум братии с подходящим образованием для работы гидами;

– как можно быстрее необходимо построить дороги для движения автомобилей и автобусов, канатные дороги, рестораны, бары, дискотеки, создать казино, чтобы обеспечить приятное пребывание для туристов…

«Главной преградой, – опасаются разрушители, – остается существование на Афоне монастырей других православных стран, которые, конечно, будут противодействовать всем нашим планам и станут полюсом притяжения всех греческих священнослужителей, сопротивляющихся каждому новому веянию; многие из них являются фанатичными сторонниками юлианского календаря так же, как и русские, сербы, болгары. Пока они будут действовать и существовать на Святой горе, осуществление наших конечных целей будет затруднено…». И далее в документе:

«Существование и любая деятельность этих монастырей должны быть выкорчеваны полностью и как можно быстрей… Все клирики Афона, симпатизирующие России, Сербии, Болгарии и другим православным мракобесам, придерживающимся юлианского календаря, должны быть удалены с Афона, даже и принудительно…».

Под давлением США и ЕС

И вот теперь в соответствии с этим планом США и под давлением ЕС в Греции стали все активнее размываться традиции православия, исторические традиции крепкой семьи, нравственности и нетерпимости к порокам. Именно в рамках этого наступление следует рассматривать и последние случаи отказа в визах и посещении Афона священникам из России. Для паломничества на Афон недостаточно одной лишь шенгенской визы, нужно еще получить специальное разрешение – «Диамониторион», которую выдает паломнический офис Святой горы в Салониках. Но, как уже упоминалось, в духовном аспекте Афон находится под юрисдикцией Константинопольского патриарха Варфоломея, который сейчас вступил в открытый конфликт с Русской православной церковью.

Священный Синод РПЦ выпустил на днях заявление, в котором говорится: «Священный Синод Русской Православной Церкви выражает решительный протест и глубокое возмущение в связи с опубликованным 7 сентября 2018 года коммюнике Генерального секретариата Священного Синода Константинопольского Патриархата, в котором сообщается о назначении двух иерархов этой Церкви — архиепископа Памфилийского Даниила (США) и епископа Эдмонтонского Илариона (Канада) — “экзархами” Константинопольского Патриархата в Киеве».

«Данное решение принято без согласования с Патриархом Московским и всея Руси Кириллом и митрополитом Киевским и всея Украины Онуфрием и является грубейшим попранием церковных канонов, воспрещающих епископам одной Поместной Церкви вмешиваться во внутреннюю жизнь и дела другой Поместной Церкви», – отмечается в документе, где указывается, что «данные действия заводят в тупик отношения между Русской и Константинопольской Церквами, создают реальную угрозу единству всего мирового Православия».

Посол с Майдана

Как отмечают наблюдатели, отношения между Грецией и Россией осложнились не только в церковной области, но и в политической, что связано с недавней необоснованной высылкой Афинами российских дипломатов. Как отмечают греческие СМИ, одна из причин в том, что два года назад послом США в Греции стал один из творцов украинского Евромайдана Джеффри Пайетт. Практически сразу он посетил Святую гору Афон, но, разумеется, не с паломническим визитом, а с «инспекционным».

Как сообщают СМИ, есть данные, что в ходе этой поездки американский посол прямо потребовал прекращения сотрудничества афонских монастырей с российскими организациями.

И то, что в числе высланных из Греции русских дипломатов оказался заместитель председателя Греческого отделения Императорского православного палестинского общества Алексей Попов, очевидно – не случайное совпадение. Как заявил агентству «Царьград» шеф-корреспондент греческого телеканала «ТВ МЕГА» Афанасий Авгеринос, «уже несколько лет политика греческого МИД изменилась в отношении священников из России, особенно тех, кто направляется в целях паломничества на Афон. Их визы долго рассматриваются отдельной процедурой и согласовываются с Константинопольским патриархатом, чтобы административным образом уменьшать так называемое «русское влияние» на Афон. Ситуация резко ухудшилось после того, как вопросами православия стало заниматься американское посольство в Афинах и новый посол, известный своими успехами на киевском Майдане г-н Джеффри Пайетт, который посетил в феврале Афон».

А. Авгеринос отметил, что сегодня в Греции ведется целенаправленная информационная война против России и Русской православной церкви. Так, недавно греческое общественное мнение с большим удивлением узнало из ничем не обоснованных заявлений ряда СМИ, что Россия якобы направляет в Грецию «шпионов в рясах».

В другом интервью А. Авгеринос отметил, что «Греция становится явным американским протекторатом в регионе. Несмотря на попытки нашего правительства скрыть этот факт, мало кто в это не верит. Не все греческое руководство подчиняется этой линии, но большая часть нашей правящей элиты ничего не делает против нее», – подчеркнул греческий журналист, которые отмечает, что США, пытаясь поссорить Афины с Москвой, стремятся установить свой порядок на Балканах, поскорее увидеть в составе НАТО Македонию и продолжать давить на Сербию.

Но, как подчеркнул А. Авгеринос, «мы, греческие люди, категорически против искусственной враждебности с Россией, надеемся, что и наши представители станут выражать именно наши, а не чужие интересы».

Однако, как видно, нажим на Элладу США и ЕС все же приносит свои плоды. Как известно, коалиция радикальных левых СИРИЗА до прихода к власти являлась непримиримым противником политики, проводимой США, и победила на выборах в Греции во многом на волне резкой антиамериканской риторики и призывов к отпору диктата Брюсселя. Но в дальнейшем, в условиях жесткого финансового и экономического кризиса, ее правительство было вынуждено отказаться от многих предвыборных обещаний и согласиться с условиями западных кредиторов. На уступки оно пошло, как видно, и в отношении США.

Так, выступая в минувшее воскресенье на открытии Международной ярмарки в Салониках, Алексис Ципрас заявил: «Я хотел бы подтвердить свою убежденность в том, что стратегическое сотрудничество между Грецией и США будет лучшей основой, я бы сказал, лучшим фундаментом новой перспективы как для Греции, так и для региона».

Но так ли думает сейчас большинство греков? Во время выступления премьера в Салониках состоялась массовая антиправительственная демонстрация, в которой участвовали более ста тысяч человек. Для ее разгона полиция использовала слезоточивый газ.

Владимир Малышев. Специально для «Столетия»

+++

Часть 1

Скажу честно: побывав на Афоне однажды, я больше не собирался. Как говорится, «отметился», «охватил» — всё. Но кто устоит, когда тебе преподносят «на блюдечке с голубой каемочкой» возможность благотворительного паломничества. Почему не поехать: ведь я во многих местах не был, прежде всего, в славянских обителях: Хиландаре, Зографе, в Эсфигмене, наконец.
В самолете читаю статью об Афоне, снятую перед отъездом с интернета. Статья была подписана человеком с русской фамилией и указан город, где она была опубликована – Афины. Вот некоторые выдержки из нее: «Гражданский губернатор Афона потребовал от Кинота негативно отреагировать на инициативу России в 2016-м году провести празднование 1000-летия русского присутствия на Афоне. Кинот поддержал». Автор пишет, что греки считают русских варварами, которые должны платить грекам за приобщение к вере. Что русские незаконно вторглись на Афон, и что настоящее монашество может быть только у греков. Андреевский и Ильинский скиты плюс сотни русских келий и колив были захвачены греками. Хотели даже захватить Пантелеимонов монастырь (об Андреевском ските я слышал другое: его предлагали взять Пантелеимонову монастырю, но был отказ). В 1912-м году русских среди насельников Афона было более половины (около 5 тысяч), в настоящее время их около ста. Особо сильная угроза для русского присутствия была в правление «черных полковников» (1967-1974 гг.). В это время (1968 г.) в Пантелеимоновом монастыре произошел пожар, последствия которого сказываются до настоящего времени. Кстати, в прошлом году на Афоне тоже был сильный пожар – едва не сгорело пол Афона. Пожарные не могли справиться с этим бедствием. Спас положение только обильный дождь. О нем усердно молились насельники Святой Горы. Греция и Европейский Союз периодически обращаются к афонитам то с елейными предложениями, то с категорическими требованиями об открытии гостиниц, ресторанов и пляжей, разрешении входа в обители женщинам. ЕС ежегодно выделяет афонским обителям десятки миллионов евро (сразу вспоминается: «безплатный сыр бывает только в мышеловке»). Много говорилось в статье о Ватопеде и его настоятеле о. Ефреме. Когда я показал эту статью своим благодетелям, они, прочитав, однозначно отреагировали: «Статья заказная. Мы давно знаем о. Ефрема и не согласны с тем, что здесь о нем написано». В Урануполисе в ожидании парохода наши благодетели устроили обильную трапезу: рыба, крабы, сыры, помидоры и огурцы как будто прямо с грядки: сочные, вкусные, отнюдь не резиновые. Приятное светлое вино – настойчивое угощение им наталкивалось на «правило трех рюмок» — давнее правило у нас на приходе воздерживаться от принятия более трех рюмок некрепкого вина. Обильная трапеза, с одной стороны, укрепляла физические силы перед предстоящими немалыми испытаниями на Афоне: многочасовые службы, длинные переезды, а частично и переходы с вещами от монастыря к монастырю. С другой стороны, оплотняется материальное начало в человеке – невольно вспоминаешь Лествичника, который пишет, что человек, утучняющий свою плоть, подобен птице перекормленной – взлететь она не может – так и человек не может духовно воспарить горе́. Особенностью трапезы было то, что каждому ее участнику было предложено сказать слово, что, несомненно, сближало людей. Читаю на пароходе описание афонских обителей. Запомнилось об Эсфигмене: «в монастыре мощное монашеское братство, являющееся примером твердой приверженности монашеским традициям»./images/2014/30841.jpg

Первой обителью, которую мы посетили, был монастырь Св. Павла. Наши благодетели были здесь особенно желанными гостями – благодаря им был устроен новый ковчег для Даров волхвов, недавно побывавших в Москве. Из кельи обители открывается особенно прекрасный пейзаж. Монастырь, с одной стороны, находится высоко в горах, с другой, как бы в ущелье. Храм в центре монастыря был построен в 40 –е годы 19-го века. Запомнился контраст между не очень большим храмом и высокими стенами и башнями. Ровно в 20.00 по европейскому времени несколько ударов в колокол возвестили начало малого повечерия. Я подумал: «А почему бы не минут за 15 – ведь нас поставили перед фактом, что молитва уже началась». После отпуста, по моему наблюдению, не последовало чина прощения, даже в усеченном, скомканном виде. А что, разве не было недоразумений за день, разве нет необходимости «подвести черту» под неизбежными искушениями и напрягами во взаимоотношениях за прошедший день? На отпусте, поминая ряд святых, служащий иеромонах постоянно крестился. Но, во-первых, на малом повечерии (по-старому: павечерница) поминаются только «преподобные и богоносные отцы», а во-вторых, тут по уставу вообще не крестятся (только поясной поклон в конце отпуста). Замечу, что чина прощения не было и в конце полунощницы. На ночной службе вычитывали все часы (в афонских обителях бывает по-разному – иногда ограничиваются только 1-м часом в конце утрени и сразу начинают Литургию; в этом случае 3-й и 6-й час предлагаются для келейной молитвы). Обратил внимание, что перед Апостолом возглашался только первый стих прокимна, а после Апостола чтец только трижды возглашал «аллилуия» (так везде на Афоне). Утреня совершалась в главном приделе храма, а Литургия – в правом (по старообрядной же традиции – там, где утреня, там и Литургия). Литургия началась сразу со слов «Благословенно Царство». На антифонах ограничились двумя стихами. В конце великого входа было одно поминовение: «Всех вас…» После Литургии по афонскому обычаю вынесли все святыни для поклонения. Некоторые паломники, наклонившись, просили поставить ковчеги с мощами себе на голову. Поклонялись частице Животворящего Креста, нательному кресту основателя обители, большим частицам мощей Трех Святителей, прп. Максима исповедника, главам мучениц  Агафии и Нимфодоры, лобной части главы великомученика Пантелеимона и, конечно же, Дарам волхвов. Интересной была беседа на литургические темы с одним насельником обители, приехавшим из России. На все мои сетования на явные упущения в литургической сфере он так реагировал: «греческая традиция более гибкая, живая, а русская – закостенелая». Запомнилось еще такое из разговора: «Греки, в случае, если Причастие заканчивается, спокойно доливают вино в Чашу. На Преждеосвященной Литургии они придерживаются такой позиции: при опускании освященного Агнца в Чашу с вином, оно претворяется в Кровь». А по служебнику Патриарха Иосифа – после этого в Чаше остается вино. У греков, как и у старообрядцев, совершительной формулой на Литургии св. Василия Великого являются слова «излиянная за мирской живот» (у греков – «за жизнь мира»). По поводу реформы патриарха Никона: «Греки, по сути, ничего не знают об этой реформе, только слышали, что она была. Нужно было оставить двуперстие тем, кто хотел его придерживаться. Раньше вообще крестились одним перстом».
На утрени, в конце двупсалмия, было только одно прошение (по уставу должно быть три). Начиналась утреня после полунощницы с возгласа, после которого сразу читалось двупсалмие без «Трисвятого» и «Приидите поклонимся». Интересная особенность утрени в афонских монастырях: читаются 1-я, 3-я и 9-я песни канона, а вместо остальных – библейские песни.  При пении «Величит душа Моя Господа» никто из монахов не снял камилавку; в конце припевов «Честнейшую Херувим» никто не крестился и не кланялся, как это положено по уставу. В праздничные дни величаний не бывает – «это русская традиция, на основании Устава Великой Церкви, а у нас на Афоне – устав прп. Феодора Студита – он более аскетичный» — пояснил нам инок. Еще он отметил, что у греков меньше благоговения. К жертвеннику, например, у них более обыденное отношение: могут положить на него камилавку, например. На мое замечание, что у них не практикуется крестообразное каждение икон и молящихся, он заметил: «Это делается ручной кадильницей – кацеей, а не кадилом на цепочках». На мой прямой вопрос, как он считает, афониты и вообще греки в полноте ли сохранили литургическое наследие, ведь они пережили две унии и несколько веков были под Османским игом, инок ответил: «Может, что-то и упустили, но в основном все сохранили».
Одно из самых грустных моих впечатлений на Афоне, как в первый приезд, так и сейчас – это то, что устав о поклонах у них в полном небрежении: редко кто перекрестится на «Святый Боже», «Аллилуия», «Приидите поклонимся», в конце «Честнейшую Херувим». Нет общего поклона в конце «Тебе поем» и после «Достойно есть». Практически нет земных поклонов. Интересно, как у них на Марьино стояние, когда по уставу 930 земных поклонов и метаний? Боюсь, что мало что осталось. А ведь на старообрядных приходах (не монастырях!) на этой службе таких поклонов почти 1000! За все время пребывания на Афоне, я практически не видел, чтобы кто-либо из монахов или молящихся брал благословение у кого-либо из прикладывался к руке. Кстати, у униатов и католиков то же самое: благословение практически вышло из употребления.

Дохиар.

Монах из России (из Владивостока) встречает русских паломников, проводит их к главной святыне обители – иконе Богородицы «Скоропослушница».  Память ее здесь отмечается 14 октября, а не 21 ноября, как у нас. Рассказывает об известном чуде у иконы (исцеление ослепшего трапезаря). Большой образ Богородицы впечатляет. Икона чудесным образом обновилась, холст с нее, сделанный в 19-м веке в России, был снят. Она очень почитается в России и на Украине. Много заказов в написании образа поступают оттуда.  Ежедневно после Литургии перед образом совершается молебен, составленный Никодимом Святогорцем в 18-м веке. На ризе, изготовленной в 19-м веке в России, Младенец с именословным благословением. Подумал: «Наверняка на оригинале – двуперстие, ведь риза изготовлена в Синодальный период, когда наше древнерусское благочестие было не в почете». На иконе большое количество крестов, панагий, различных украшений, изображений частей тела, даже фигурок животных – все в благодарность за исцеление. В сердцевине даров – панагия Патриарха Кирилла (его дедушка был жертвователем обители). У подножия иконы лежит даже кортик с инкрустированной рукоятью. Наш экскурсовод (быстрый, как юла; он еще и трапезарь – надо везде успеть) рассказывал, что Дохиарская обитель долгое время была в запустении – на ее территории росла высокая трава, было много змей и крыс. Братии было совсем мало, все монахи почтенного возраста. Возрождать обитель начал старец Григорий в 80-е годы прошлого века со своими учениками – именно сюда их направил о. Ефрем, игумен Ватопедского монастыря. Перед ночной службой было несколько волн призывов на подъем, вначале с помощью деревянного била, а потом через удары в колокол. Я подумал: «Оставь надежды всякий здесь лежащий». После службы была трапеза, после которой в течение двух часов монахи отдыхают и затем приступают к исполнению своих послушаний. Причащаются они каждое воскресенье. В Великом посту – на каждой Преждеосвященной Литургии. Причащаться можно и чаще при условии исполнения послушаний и посещения всех служб. На одной из арок внутри монастыря большой образ архангела Гавриила. У его ног – пораженный мечом поверженный турок: он хотел осквернить образ, за что был покаран. Ранее монастырь был посвящен свт. Николе, а после чудесного получения средств на возрождение обители предстательством архангела Гавриила посвящен был ему. В течение дня монастырскую тишину нарушал гармоничный перезвон колоколов. Как нам объяснили, это приезжий из Луганска налаживал колокола на монастырской колокольне. К вечерне также созывали интенсивные волны призывов через удары сначала в деревянное било, а потом в металлическое. Я подумал: «Не многовато ли?» У нас на приходе к вечерне созывают 12 ударов в колокол. Удары начинаются за полчаса до службы, после каждого удара читается 50-й псалом (в крайнем случае, звон начинается за 15 минут до службы; в этом случае после каждого удара читается Исусова молитва).

/images/2014/30842.jpg

Перед вечерней в притворе храма читался 9-й час. Служащий монах сделал первый возглас, снял епитрахиль и расположился в стасидии слева от центра. Возгласы на 9-м часе «Яко Твое есть Царство» и «Боже ущедри» он произносил без епитрахили. Заключительную молитву 9-го часа читал наизусть. В конце 9-го часа был отпуст (у нас в России этот отпуст не делается, а после заключительной молитвы 9-го часа сразу произносится возглас к вечерне).  Перед каждой службой в ее начале служащий иеромонах проникновенно запевал пасхальный тропарь; второй и третий раз его пели по клиросам. Обратил внимание, что почти все подсвечники (они более высокие, чем у нас) крепились на трех небольших львах. Я подумал: «Ловко подрядили царя зверей для прагматических целей». Посмотрел на игуменское место и вздрогнул: подножие игуменского седалища базировалось на двух темно-коричневых тварях с выпученными глазами и оскалом больших зубов. Опять львы? Непохоже. Может быть, бесы, придавленные игуменской комплекцией?  Я так и не смог их идентифицировать: что-то типа собаки Баскервилей. И еще была такая мысль: «Ну куда смотрят привратники? Как они допустили войти в храм Божий этим мерзким тварям?» Более того, с подлокотников игуменской стасидии свисали два ползучих гада, что-то типа дракончиков. Вытянув острые языки, они грозно смотрели вперед. Как это понимать? Не приближайся к игумену с нехорошими дерзкими мыслями и настроениями, а то эти гады набросятся, ужалят и тогда несдобровать? Игуменское место с таким обрамлением – не слишком ли? Такие же твари, но без змей, в подножии и архиерейского седалища с левой стороны храма. В основании главного хороса подвешен кораблик – символика понятна, а вот посеребренные дракончики на нем – нет. Расположился в стасидии на левой стороне храма. Спохватился  было – это же женская сторона, а потом: ведь тут же отсутствуют представители второй половины человечества. Перед каждой ектеньей служащий иеромонах выходил из алтаря, снимал епитрахиль со столбца Царских врат и одевал ее. Не знаю, нужны ли такие частые облачения и разоблачения. После призыва служащего преклонить главы после короткого пения «Тебе Господи» наступала пауза, пока служащий дочитывал тайную молитву (у нас на приходе эта молитва покрывается протяжным пением «Тебе Господи», на других приходах тоже паузы нет, т.к. тайная молитва читается заранее). Окончание вечерни, начиная со слов «Премудрость», служащий произносил лицом к народу, задернув завесу. В принципе, служба цельная. А вот, допустим, где-нибудь на Украине – лоскутная: «Херувимская» — Бортнянского, «Верую» — киевским распевом, «Милость мира» — «На разорение Москвы» и т.д.Увидев скромную пищу на ужине, подумал: «Основательно  «прижучивают» телесное начало. Строго блюдут, чтобы не подбрасывать дровишки в пламя страстей». Вспомнил приходские яства и, вздохнув, потребил двойную порцию. После трапезы прошел в беседку за ворота обители – в ее основании тоже львы, причем агрессивные. Намек на то, чтобы не задерживались и не опаздывали к отбою ее посетители? Увидел пожилого монаха в грязном, рваном подряснике, весь в саже, на плече – котенок. Несмотря на свой неопрятный вид, он явно был счастлив.Большое впечатление произвело пение монахами после запричастного стиха параклисиса Богородице: без книг, с каждением кацеей в конце его. Была еще заупокойная лития. На обеде, увидев мидии и ракушки, салат с уксусом, с ностальгией вспомнил сырки, творожки и пр. содержимое приходской трапезы, вздохнув, подумал: «Трудно, братцы, мне с моим больным желудком дружить с вами».

После Дохиара отправились в Зограф, намереваясь по пути посетить скит о. Рафаила (Берестова). Оказалось, что он на значительном расстоянии от Зографа у самого берега моря. Трудная дорога — замысловатый серпантин вел к скиту известного старца. Но какое же это прекрасное место вблизи моря. Глаз радовали алые звездочки маков, вкрапленные в зеленый травяной фон. Просмотрел последнее интервью старца, посвященное Украине. Вот его тезисы: 1. Надо было законным образом смещать Януковича; 2. Пришедшие к власти еще хуже; 3. После них будет человек от Бога, при котором будет расцвет; 4. Юго-Восток Украины – Харьков, Николаев, Одесса, Херсон, а также Приднестровье – устоят, но все будет через кровь; 5. На Майдане использовались наркотики и оккультные методики; 6. Тимошенко – прирожденная ведьма.
В скиту провел 4 часа. Поприветствовал известного духовного писателя, инока Всеволода (Филипьева)  — он недавно стал монахом Салафиилом. Запомнилось сказанное им: постриженные в великую схиму у нас занимаются Исусовой молитвой с часу ночи до шести утра; мантийные монахи – до пяти утра, а послушники – до четырех. Литургия в небольшом храме, посвященном Царственным мученикам, совершается по воскресным и праздничным дням, часто по субботам, а также в ночь со среды на четверг. Вспомнили слова старца Серафима (Тяпочкина): «Кто на Украине и в Белоруссии будет противодействовать России – тот служит сатане». Вхожу в келью старца. Несмотря на теплую погоду, в ней довольно жарко – у старца проблемы с легкими, поэтому включена электроплита. Первая тема, которая была поднята в нашей беседе  — это грядущий Всеправославный Собор. «Мы очень встревожены, — сказал старец, — самое страшное – это римский папа во главе Церкви». С радостью отметил, что недавно Польская Православная Церковь возвратилась на старый стиль. Оказалось, что старец в курсе всех последних событий в Славянске. «На Украине может начаться настоящая война. Я очень переживаю за Юго-Восток Украины». Старец удивил знанием конкретики о тамошних событиях: сколько ополченцы сбили вертолетов, подбили БТР и т.д. «На границе с Россией вырыли ров шириной около 5 метров и глубиной 2 метра в надежде, что это заблокирует движение российских танков. Но современные модификации танков преодолевают препятствия, пролетая над ними расстояние до 18 метров». Тяжелые апокалипсические предчувствия. О расколе 17-го века: «Грядущий царь всех рассудит и всех примирит. До его прихода осталось столько лет, сколько пальцев на моей руке. Богородица даст скипетр и державу грядущему царю. Он уже есть, но скрыт до времени». Я посетовал на статьи против древнерусского благочестия на сайте «Москва — Третий Рим» А. Добычина. Старец: «Это не способствует примирению. Надо ему мягко и с любовью об этом сказать. Я за единство,  за объединение. Мы должны соединять, а не раздирать». Еще сказал: «Надо бороться против ересей, за чистоту Православия». Рассказал про встречу с владыкой Феогностом после антиэкуменического демарша отцов из Молдавии. Про свое житье-бытье в горах Абхазии. Некие фээсбэшники ему сказали: «Вы заказаны. Вам подбросят наркотики или оружие». Убийство старца было поручено русскому спецназовцу, воевавшему в Чечне на стороне боевиков (из Чечни он бежал, когда ему поручили расстреливать российских военнослужащих). После этого старцы благословили о. Рафаила ехать на Афон. Архимандрит Кирилл (Павлов) сказал батюшке: «Пиши и говори. Ничего не бойся. Я за тебя молюсь, и тебе ничего не будет». Угроз много: лишить сана и отлучить от Церкви. Претензии от фирмы, которая разрабатывает все проекты строений на Афоне. В ближайшее время, по словам батюшки, будет решаться вопрос с землей, пока владельцу земли – греку, живущему в Карее, выплачивается несколько тысяч евро согласно договору. Красочно батюшка рассказывал об аудиенции у Патриарха Константинопольского Варфоломея. Некоторое время о. Рафаил жил в Стамбуле, ожидая приема. Войдя в кабинет Патриарха, он взял благословение и стал на колени. Патриарх был очень возбужден, топал ногами и кричал: «Ты дерзкий человек, как ты смел прийти на Святую Гору, она моя, вон со Святой Горы» и т.д. Вопрос разбирался на Синоде Болгарской Церкви. Игумену Зографского монастыря было предписано удалить о. Рафаила с братией со Святой Горы. «Отец, побойся Бога – впереди Страстная седмица». Игумен смилостивился и разрешил еще оставаться на Страстной и Пасхальной неделях, после чего о. Рафаил уехал в Абхазию.

«Когда мы испытываем трудности, мы читаем молитву задержания. Господь нас не оставляет».

Действительно, по несколько месяцев ревизоры и гонители не могли добраться до обители о. Рафаила. Вызывали батюшку в Кинот. «Столько было клеветы и ложных обвинений!» — воскликнул батюшка. Ему предложили защищаться. Никаких прещений на него тогда наложено не было. Во время нашей беседы в келию старца вошел один монах и, держа в руке горсть редиски, торжествующе воскликнул: «Вот батюшка, у нас первый урожай!» (это был немец по национальности, принявший Православие). Я бы сделал замечание за несанкционированное вторжение, а старец только улыбнулся. Вспомнили лишенного сана Диомида (батюшка просил его не уходить в раскол), находящегося за штатом владыку Ипполита и т.д.
«Я всегда Вас поддерживал, помню и молюсь о Вас ». Подарил старцу лестовку, а он мне свои деревянные четки. В конце нашего общения я попросил у старца благословения пропеть Пасхальный тропарь по старопечатной книге. Он благословил и подпевал мне. Просветленными и утешенными уходили мы от батюшки. Я поинтересовался у о. Салафиила – есть ли сейчас старцы на Афоне? Он назвал о. Гавриила с Кареи, о. Григория с Дохиара, о. Парфения из Святого Павла, «Папу Яниса», и конечно о. Рафаила.
Спрашиваю старца, как он думает, вот мы в тревоге по поводу объявленного Всеправославного Собора с его повесткой, ревизирующей предание и каноны. А можно понять русских людей 17-го века, которым зачитали лаконичный текст Никонова распоряжения о  том, что отныне креститься не двумя, а тремя перстами?  Батюшка с пониманием закивал головой.
Запомнился рассказ о. Салафиила о том, как однажды мимо скита о. Рафаила проплывал пароход, на котором находилась большая икона Богородицы «Сладкое лобзание». Икона сильно заблагоухала. Паломник из России — владелец иконы — усмотрел в этом знак свыше  и решил оставить икону в скиту. Эту икону я видел в скитском храме, где отстоял вечерню.
В трапезной обратил внимание на изображение Минина и Пожарского и на монархический флаг. Ели гречневую кашу — я ее никогда особо не любил, но здесь с голодухи «намял» большую порцию вместе с великолепными помидорами и превосходным квасом.

/images/2014/30843.jpg

В Зограф приехали к концу вечерни, во время пения  пасхальных стихир. В этой обители особо почитаются вмч. Георгий Победоносец, чудотворная «Акафистная» икона Богородицы. В период разрыва канонических отношений болгар с греками обитель оставалась в юрисдикции Константинополя. В росписи храма особое внимание обратило на себя изображение Зографских мучеников, пострадавших от латинян. Удивился, что был воскресный день, а свечи на хоросе и на паникадиле не зажигали (горели только две свечи на высоких подсвечниках). Всмотрелся в подсвечники и хорос, невольно возникло сочувствие ко множеству львят: по три медные фигурки их были в основании каждого подсвечника. А хорос был украшен множеством двуглавых орлов. Подумалось: «Ворвалась орава львов и налетело множество орлов». В этой обители нас опекал келейник игумена, который неплохо говорил по-русски (его мать — учительница русского языка). Этот инок высоко отзывался о трех русских насельниках обители.
На воскресной полунощнице два монаха с разных клиросов красивой погласицей пели канон Троице (без ирмосов). После канона уже по несколько монахов завершали полунощницу протяжным пением стихир. В это время «учиненный брат» быстро кадил весь храм и братию ручной кадильницей. После отпуста – краткий чин прощения. Утреня началась без двупсалмия. Протяжно трижды пропели пасхальный тропарь (во время его пения было опять каждение всего храма) и стали читать шестопсалмие. После трех кафизм пели непорочны, прокимны возглашали с клиросов. После прочтения Евангелия (его читали на болгарском языке лицом к народу – при этом мало кто снял камилавку), оно было сразу вынесено для прикладывания. Трезвон был почему-то в начале полунощницы и еще на часах (это понятно – перед Литургией). По 8-й песни канона почему-то вместо «Светися светися», как положено до отдания Пасхи, священник возгласил «Богородицу и Матерь Света…» Воскресные стихиры и великое славословие пели на два клироса. Обратил внимание на своеобразное возглашение «Мир всем»: священник при этом как бы прокручивался по кругу. По окончании 3-го часа по удару колокольчика наступила небольшая пауза: все наклонили головы, по-видимому, реагируя на заключительный момент проскомидии. После 6-го часа был отпуст, в конце которого священник раскланялся на три стороны. Возгласив «Благословенно Царство», игумен закрыл Царские врата и стал произносить великую ектенью (прошение о самом настоятеле обители возглашал другой священник). Служили три священника во главе с игуменом монастыря. Стихи антифонов попеременно с разных клиросов возглашали два монаха. На малый вход Царские врата открыли в самом конце пения заповедей блаженств. Во время пения Трисвятого воздевали руки. Апостол и Евангелие читали на болгарском языке. После прочтения Евангелия Царские врата были закрыты. На Херувимской песни вместо того, чтобы обоим клиросам сойтись на средине храма, певцы правого хора перешли на левый. Во время пения Херувимской камилавки не снимали. Каждение в это время было не только алтаря и иконостаса, но и икон части  храма, которая ближе к алтарю. Хоры и народ кадились со средины храма, сюда же совершался и великий вход. Своеобразной погласицей произносилась ектенья «Исполним молитвы». После призыва «Возлюбим друг друга…» хор вместо привычного «Отца и Сына и Святаго Духа…» неожиданно запел «Возлюблю Тя Господи, крепосте моя…» (эти слова священник трижды произносит в алтаре у престола). Подумал: «Куда смотрят контролеры из Кинота?» Пропели «Тебе поем», «Светися, светися» — никто почему-то не делает в конце этих песнопений великих поклонов. Да их и невозможно сделать, стоя в стасидиях. Молитву Господню не читали, как обычно это на Афоне, а пели. После возгласа «Святая святым» все сделали три поясных поклона (это стало последнее время замечаться и у нас в Москве). Пока священнослужители причащались, на левом клиросе монах с сильным болгарским акцентом прочитал канон св. Иануарию (в этот день отмечалась его память). После этого необычно было слышать чтение тех молитвословий, которые в обычном уставе именуются «изобразительные»: «Помяни нас, Господи», «Лик небесный» (по старому обряду все это читается после 9-го часа перед Литургией), 33-й псалом.

Икона Архангела Михаила

 

Часть 2

Эсфигмен.

В справочнике Афонских обителей о нем сказано так: «не поминает Вселенского патриарха, а также не имеет канонического общения с другими монастырями Святой Горы. Канонически он связан с греческими раскольниками – так называемыми «старостильниками».
Входим под арку, над которой возвышается храм, увенчанный восьмиконечным крестом, и реет несколько потрепавшийся знаменитый черный флаг, на котором изображены череп и кости и надпись «Православие или смерть». Стены архондарика украшены фотографиями греческих иерархов, игуменов и полководцев. На одной фотографии изображено знаменитое чудо явления над обителью Креста, от которого исходит свет. Один документ на греческом языке с заголовком: «Синедрион 1923 года (о новом стиле)». Экземпляры старых выпусков журнала «Воанергес». Листаем их: много фотографий экуменических встреч иерархов Константинопольского Патриархата с римским папой.
При устройстве в обитель минимум формальностей. Сами записываемся в регистрационную книгу. Симпатичный архондаричный твердит: «византийский царс, византийский царс». Мы не поняли, но на всякий случай киваем головой — ведь мы, монархисты, ждем грядущего. Греки, наверное, тоже. Стало быть мы солидарны. Монах, видя наше недопонимание, подводит нас к стенным часам и, тыкая в циферблат, повторяет: «визатийский царс, византийский царс». Вот оказывается в чем дело – он имел в виду не царя, а час, т.е. время показывал нам: который сейчас час согласно византийскому времени. Нам дали комнату с окном на море. Свежий морской воздух наполнял наше жилище, шум волн действовал умиротворяюще. Мы как будто были в уютной каюте корабля, который неспешно плыл по морю.Как-то невнятно прозвучал сигнал к вечерне. Наученный опытом, я не стал оставаться на 9-м часе в притворе, и, не дожидаясь его окончания, переместился в основную часть храма, где уже были монахи – значит, не строго только в притворе можно было находиться. Обшарпанная роспись, печать затхлости, тускло, бросается в глаза пыль – у меня даже появилось желание провести пальцем по деревянному киоту. Я так и сделал – действительно, слой пыли. У себя на приходе сразу бы дежурному дал поклоны. Мелькнула мысль: так увлеклись борьбой с экуменическими проявлениями, что забыли об уборке храма (это впечатление было скорректировано после рассказа насельника обители о сложностях, которые испытывает монастырь – «буквально пыль протереть нельзя без согласования с соответствующими инстанциями»).
При входе в основную часть храма с левой стороны — стол с навершием. На столе две вращающиеся емкости, наполненные песком — для свечей. Так во всех афонских монастырях. Эсфигмен – единственная афонская обитель, в храм которой не был допущен мой спутник – священник. Причина? Он был только в подряснике, без рясы. Вряд ли такой ригоризм оправдан. Одно дело, забыл в келье, а другое – не взял с собой в поездку. А он просто не знал, что это строго обязательно! Ну нет у него хламиды с более широкими рукавами – тем более с такими неудобными для совершения крестного знамения, как т.н. греческая ряса – по сути, копия татарского халата. Пришлось бедному о. А. снимать подрясник и уже в гражданской одежде входить в храм.
Псалом 103-й начали читать сразу после возгласа. Странное впечатление было от действий канонарха: как будто не хор вторил словам какой-либо стихиры, которую он возглашал, а он что-то бубнил параллельно непрерывному пению хора. Пристально всматриваюсь в то, как ведет себя братия во время службы, пытаюсь зафиксировать отличительные от других монастырей моменты – ведь уже 40 лет они вне веяний модернизма и апостасии, которой смело бросили вызов. Нет – то же самое – также не́ истово крестятся; лобызают иконы, не сняв клобука; не строго исполняется устав о поклонах. Мысленно огорчаюсь: как же так, братцы? Уж вам-то, Сам Бог велел. Но, увы.… После вечерни, как и везде на Афоне, выносят святыни:частицу Животворящего Креста, левую стопу равноап. Марии Магдалыни (прекрасно сохранилась); часть главы одного новомученика (пострадал от турок в 1819-м году) – запомнилось, что в день он делал 3 тысячи земных и 8 тысяч поясных поклонов, и еще, что его мощи перестали благоухать, когда были положены в другой ковчег и снова благоухали, когда их возвращали в старый, более скромный; глава апостола Иакова Алфеева; плат с пятнами крови св. Иоанна Крестителя; частица мощей вмч. Феодора Стратилата; часть челюсти с зубом архидиакона Стефана; частица мощей мученика Трифона; кусочек бахромы от омофора Богородицы и часть губки, которую подносили к устам Распятого Христа. «Вот видите, сколько у нас святынь! А в прессе иногда пишут, что у нас ничего нет», – грустно произнес русскоязычный священноинок (он оказался осетином). По поводу Литургии он заметил, что у греков нет тропаря 3-го часа на Евхаристическом каноне. В качестве обоснования он сослался на рукописи 11-го века. Я ему оппонировал, указывая на то, что в русских старопечатных чинах Литургии этот тропарь имеется. Уверен, что так было и в Древней Византии, от которой мы приняли веру.
Трапезная выглядела несколько мрачновато – как и во всей обители, в ней отсутствовал электрический свет (одно из следствий блокады); один монах заметил, что за последние 10 дней сегодня был впервые подвоз продуктов. Войдя в трапезную, я не встретил дежурного монаха, который бы распределял потоки желающих вкусить монастырские хлеб-соль (обычно, в других монастырях гостей в священном сане направляют к столу слева от игуменского места, если стоять к нему лицом). Недолго думая, сажусь со старцами за столом по центру. Краем глаза вижу, что один из трапезников, подойдя к игумену, показывая на меня, что-то спрашивает. Потом он подходит ко мне и направляет на дальний стол вместе со всеми паломниками. Это один из штрихов, который говорит об обособленности этой обители от прочих афонских монастырей в силу того, что она не имеет евхаристического общения с ними и вообще с мировым Православием, «погрязшем в экуменизме».
Спокойно пересел на указанное мне место и подумал: «Я бы поступил немного иначе. На вопрос трапезника, как быть с «пришедшим в небрачной одежде», сказал бы: «Ладно, пусть сидит, но на будущее будьте повнимательнее, заранее все регулируйте». На ужин была предложена каша с яичницей, немного вина, хлеб и неизменная кружка воды (говорили, что в кельях греки попивают кофе, а русские иноки иногда «балуются» чайком). Спрашиваю сидящего слева колоритного священника из Молдавии, как он находит вино. Тот в ответ: «Да так себе, не то, что у нас в Молдавии».
Что касается черного флага, реющего над монастырем. Флаг был вывешен при игумене Афанасии, когда во главе Константинопольской Церкви был Патриарх Димитрий (1972 год). Антиэкуменические брожения в обители имели место еще в 30-е годы. Значительно усилились они в 1965-м году, когда Патриарх Афинагор и папа Павел VI одновременно сняли анафемы друг с друга. После Афанасия во главе обители был Евфимий. Родом он с Кипра. Был делателем Исусовой молитвы. В настоящее время во главе монастыря игумен Мефодий. Общавшийся с нами священноинок рассказал, что в обители жил монах, который 69 лет не выходил за монастырские стены. Другой монах, Паисий, за несколько десятилетий пребывания в монастыре не пропустил ни одной службы. До последнего дня своей жизни он сам себя обслуживал, избегая посторонней помощи. Умер он на праздник «Живоносного Источника». Не скрыл наш священноинок и те трудности, которые испытывает монастырь в настоящее время. Несколько лет назад Константинопольская Патриархия начала борьбу за владение кельей Эсфигменского монастыря в Карее.
Нападавшие тогда высадили бронированную дверь, а оборонявшиеся бросали в нападавших горящие тряпки, от которых те разбегались, принимая их за гранаты. С помощью насилия захват удался. Все помещения, кроме одного, огражденного колючей проволокой, в котором пребывает пять монахов, все-таки были захвачены: и церковь, и огороды — всё. Один монах из другого монастыря приносил осажденным пищу – его за это арестовали. Таким образом, реально существуют две параллельные обители: одна официально не признаваемая Патриархией, а другая – ею зарегистрированная. Монастырская печать осталась в обители. Такой параллелизм приводит к разным накладкам. Так, однажды одному эсфигменскому монаху родственники прислали 2 тыс. евро. Перевод поступил в захваченное Представительство обители и … с концами.
Еще он рассказал, что Патриарх Варфоломей ежегодно приезжает на Афон на военном корабле со множеством охраны, и что у братии нет неприязни к другим афонским монастырям: «у нас есть там друзья, и когда мы бываем в других монастырях, нас гостеприимно встречают, никакого отчуждения нет». Если монах из Эсфигмена выехал за пределы Афона, обратно его не пустят. Был случай, когда один монах умер в больнице за пределами обители. С большими трудностями, на лодке, удалось перевезти тело умершего для погребения в монастыре. Протягиваю священноиноку подарок – лестовку. Его реакция: «Я с ней не смогу появиться. У нас строго следят за тем, чтобы ничего отличающегося от других ни у кого не было». И еще: «Мне посоветовали избегать тесного общения со своими соотечественниками, не говорить с ними на родном языке, «не заводить особых дружеств — как советуют св. отцы».
Дважды посылали спецназ штурмовать монастырь и каждый раз каким-то неведомым образом по рации он отзывался. Двое спецназовцев стали монахами и еще несколько духовными чадами насельников обители. Большая угроза над обителью нависла прошлогодним летом (ситуация вообще ежегодно обостряется). Игумен объявил трехдневный строгий пост. Чудесным образом угроза миновала.
На защиту обители приезжала молодежь. Проходили демонстрации в Урануполисе и в Афинах. Родители монахов обращались с жалобами в разные инстанции.
Монастырь рассчитан на 50 человек, а проживает в нем ныне 125 (в Ватопеде больше). Все напряженно трудятся, в т.ч. наряду со всеми и игумен.
Побывали на горе, где в пещере подвизался отец русского монашества прп. Антоний Великий. Над горой возвышается белый восьмиконечный крест. В пещере я совершил молебен Преподобному с благодарственными молитвами по случаю 1000-летия русского присутствия на Афоне.
На утрени после каждой кафизмы седальны пелись нараспев. Перед возгласом «Благословенно Царство» все молча склонили головы, возникла пауза, во время которой все молились про себя, в то время как священник в алтаре у престола читал краткие молитвы перед возгласом (по старому чину эта пауза покрывается протяжным пением «Господи помилуй» трижды). После малого входа Царские врата были закрыты. «Святый Боже» пели при закрытых Царских вратах (они были открыты перед пением «Святый Боже» в третий раз). Во время чтения Апостола монахи сняли с камилавок наметки. У некоторых монахов наметки низко свисали с лица, напоминая чадру. Похоже, что ушли в созерцание. С точки зрения древнего благочестия, на службе будь добр стоять в едином строю. Никаких отходов в личные переживания и индивидуальные моления. Только внимательная приобщенность к соборной молитве с единообразным внешним положением в соответствующие моменты службы. Иеромонах прочитал Евангелие и в раскрытом виде благословил им молящихся. Херувимскую песнь пели при закрытых Царских вратах. При таком положении совершалось и каждение. Камилавки монахи сняли только в конце Херувимской песни. После слов «Двери, двери» завеса на Царских вратах не отверзалась (она оставалась закрытой в течение всего Евхаристического канона).
Перед возгласом «Твоя от Твоих» монахи сняли камилавки и наклонили головы. Перед возгласом «Святая святым» также все наклонили головы. После запричастного стиха читался акафист Богородице. Смотря на коротковатые подрясники и рясы монахов, из-под которых выглядывала штанина, на замусоленные, непроглаженные клобуки, я вспомнил из Аввы Дорофея: «Братия настолько занята духовным деланием, что им некогда заняться такими вещами». Вспомнил также святоотеческое высказывание о том, что одежда монаха должна быть настолько скромной и непритязательной, что если ее выбросить, то она никому и не понадобится. Еще подумал: «А когда им заниматься, если они живут в обстановке осады?»
Невольно вспомнил одетых с иголочки насельников монастыря Ставровуни на Кипре. Вообще в Эсфигмене афонские монахи мне показались особенно аскетичными.
Наблюдая монастырские костницы, у меня возникало недоумение по поводу афонской практики погребения усопших. Для нас аксиома: запечатали гроб, предали земле, и лежит непотревоженный прах до звука архангельской трубы. Все это гробокопательство, расчленение скелета, отделение голов и сортирование костей — непонятны. Костницы с сотнями глазниц, зияющих из черепов, с нацарапанным именем на лобной кости. Зачем? Память о смерти? Она может подогреваться другими способами. Наверное, земли маловато для устройства кладбищ, или особый Промысел Божий в случае Афона?
Милое дело, лежать под крестом в глубине земли, («земля еси и в землю отыдеши»). Как приятно осознавать, что тленные твои останки, облеченные в монашеские или священнические одежды, никто не потревожит. Никто не залезет в твой могильный домик, чтобы всматриваться в то, что осталось от твоего телесного состава через три года. По древним правилам, зафиксированным в старопечатных уставах, даже при случайном вскрытии могилы положено вновь совершить отпевание, что я и делал, когда такое происходило при работах с землей на территории нашего храма.В последний день пребывания на Афоне с нами произошло явное чудо – так мы это все восприняли. Обо всем по порядку.
Первоначально план был таков: побыть часть утрени в Эсфигмене с тем, чтобы на рассвете прийти на Литургию в Хиландар. «Это все рядом будет», – говорили нам в Москве. Когда же на пути в Эсфигмен мы проехали это расстояние на машине, я подумал: «Хороша будет прогулка, но с вещами, на моих больных ногах, вверх-вниз… все же сложновато будет проделать этот путь». Еще раз убедился в том, как субъективны и относительны все наши оценки: далеко-близко, горячий чай и не очень и т.п. Во время утрени, всмотревшись в ночную мглу, я еще больше усомнился в целесообразности нашего выхода на Литургию в Хиландар. Решили отстоять всю службу и после обеда выходить. Обеда почему-то не было (может быть в понедельник на Афоне более строгий пост?). Только мы вышли – едет машина из Эсфигмена в Хиландар. Нас подвозят. Из Хиландара примерно в 10 часов должен ехать автобус на пристань. Попытки выяснить расписание успехом не увенчались: ответы были какими-то невнятными и неопределенными. Казалось бы, повесь на 3-х языках расписание автобусов на пристань и паромов в Урануполис – и проблема снята.Только мы собрались войти в обитель для поклонения главной святыне — иконе Божией Матери «Троеручица», как на наших глазах раньше времени уходит автобус на пристань. В душе возникла тревога – а когда будет следующий? Успеем ли на паром? Я начал служить молебен по старому обряду перед копией иконы, а мой спутник пошел в администрацию монастыря просить, чтобы открыли храм. Открыли главный храм, мы приложились к святыне, завершили молебен. Возвращаясь к выходу, выясняем насчет автобуса – оказывается, что он будет теперь только в 12.30, а у нас в это время уже отходит паром. Заволновались, забегали то к одному водителю, то к другому – все безполезно. А ведь нас на пристани будут ждать, чтобы потом плыть в Урануполис, а затем в Салоники – мы взаимосвязаны с людьми и с транспортом.
Одним словом, стресс мы пережили немалый. Ситуация усугубилась тем, что отсутствовала телефонная связь. Молюсь усердно Хозяйке Афона. Своему спутнику предлагаю порассуждать: на чаше весов у нас была возможность побывать еще в одной обители либо потерять эту возможность, вовремя успев на автобус. «Все-таки главное, что мы помолились, да еще и по древнему чину». Только я это произнес, как один сербский монах, к которому мы до этого обращались с просьбой подвезти нас на пристань, говорит: «Идите быстрей, там один из русских паломников забыл свою сумку. Сейчас выезжаем с ней к пристани». Уже благополучно сидя в машине и размышляя о чудесном предстательстве Богородицы, у меня выступили слезы на глазах.
В последний день пребывания на Афоне возникло некоторое недоразумение со своими помощниками. Неважно себя чувствуя, усталый, я почувствовал внутри зарождающуюся волну раздражения. Вспомнил о последствиях, которые отражаются после этого на теле и душе, взял себя в руки, сдержался. Благодарение Богу, не дал врагу омрачить благодатные ощущения от пребывания на Афоне.
Прибыв в Урануполис, зашли в небольшую часовню на пристани, чтобы поблагодарить Бога и Пречистую Богородицу за все милости, которые мы получили за время паломничества по Святой Горе.
По пути в Салоники пытаюсь что-то читать. Безполезно. Извилистая дорога, темновато. Тогда нажимаю на Исусову молитву. В салоне автомобиля идет оживленный разговор. В Салониках мы, конечно же, посетили кафедральный собор, где поклонились мощам св. вмч. Димитрия Солунского. В последние дни честная глава святого особенно обильно мироточила. Закрывшись в гостиничном номере, я предвкушал вожделенный отдых после безсонных ночей на Афоне. Но не тут-то было. Всю ночь под окнами, выходящими на оживленную улицу, веселилась молодежь. Не работал кондиционер.
Подумал: «Вот, в очередной раз Господь показывает, что идеальный комфорт на Земле невозможен. Он ставит нас в такие условия, чтобы мы не забывали, что являемся странниками и пришельцами на Земле, что мы «не имеем здесь пребывающего града, но грядущего взыскуем». В салоне самолета я со скепсисом смотрел, как стюардесса демонстрирует технику безопасности в полете: ремни, которыми нужно пристегиваться; жилетки, которые нужно надувать; лампочка, которая зажигается в воде и т.д. Почти никто на это не обращает внимание. Представил себе, какой шок испытывают пассажиры самолета, оказавшегося в аварийной ситуации. По-моему, в этом случае единственным реалистичным вариантом было бы «правило одной кнопки» (по аналогии с принципом «одного окна»): в случае ЧП нажать ее и ты моментально оказываешься в надутой жилетке, все лампочки светятся и все ремни на тебе.
«Вы будете баранину или телятину?» — любезно спрашивает стюардесса. «Нет ли у вас рыбы?» — робко, с надеждой в голосе спрашиваю я. Ответ отрицательный. Вздыхаю: «Давайте курятину». Поковырялся в салате, закусил сыром, мясо отдал спутнику. Да, тут явно на монашествующих не рассчитывали, также как в среду и в пятницу на всех постящихся. Стюардесса скороговоркой предлагает чай такой-то и такой. Прошу с лимоном. Оказалось, что был вариант и с молоком.
Досада – опять не в точку, сегодня все-таки не постный день, можно было бы и с молоком. Обращаться вторично не решаюсь, чтобы не случилось какого-либо искушения, опасаюсь нарушить внутренний мир и расточить приобретенное духовное богатство.
Долгое время после возвращения я размышлял о Святой Горе.Чудное место во Вселенной. Другое, более подходящее место для духовных подвигов трудно себе представить. В первый мой приезд был «в дикую», тогда были проблемы с проживанием и передвижением. Сейчас же все было по-другому.
Игумен  Кирилл  (Сахаров), Русская народная линия. 15.05.2014

***

На Афоне

На Афон я зван был давно. Конечно, не с самого Афона, приглашения оттуда никому не рассылаются, а всем тем, что слышал и читал я о нем со времен молодости.

Вначале было только слово, овеянное святостью и суровостью ее исполнения избранными на избранной земле, спасительным чистым дыханием и смутным зовом. Читали же мы и Гоголя, и Тургенева, и Лескова, и Достоевского, и Толстого… Никто из них не обошелся без этого слова. Среди подобных ему, таких как Оптина Пустынь, Валаам, Соловки, оно было первей и выше, где-то как бы на полпути к небесам. Лучезарным горним духом струилось оно, сладкими воспоминаниями тех, кто приносил его в Россию.

А потом я прочел дивный очерк об Афоне Бориса Зайцева, приезжавшего туда из Франции в 1927 году. Очерк художественный и возвышенный, мягкий и нежный… Никак не хотелось русскому человеку, потерявшему Родину и словно бы обретшему здесь ее предшествие, — никак не хотелось Зайцеву заканчивать его, и он уже без всякого порядка, только бы не отрываться, добавлял и добавлял к нему новые главы. Из русского зарубежья присылали мне рождественские и пасхальные поздравления на афонских открытках с видами Пантелеимонова монастыря, Андреевского и Ильинского скитов… Представлялось, что это и есть райские кущи, нечто небесное, склонившееся благодатным соступом. Афон под пером Константина Леонтьева, суровый и многоликий, разбитый на многие десятки монастырей, скитов, келий и калив (келья, когда она отдельно от монастыря, — это общежитие на пять-шесть человек с домовой церковью; калива — отдельный домик без церкви), составленный множеством форм и оттенков монашеской жизни, как оно и есть по большей части до сих пор, — этот «приземленный» Афон не отрезвил меня. Ну да, это, может быть, не совсем рай, но из того, что можно создать на грешной земле, это к раю ближе всего. «Аскетический рай» — услышал я потом на Афоне. И навсегда запомнились слова К.Леонтьева о сути более чем тысячелетней афонской житийности: «чистота и прямота православия». Суть эта постоянно подтверждалась и воспоминаниями паломников. Все они возвращались со Святой Горы в радости: есть там, среди ее насельников, крепость такой духовной кладки, что ничем ее — ни грубой силой, ни сладкой «прелестью» — не взять.

Думаю, многие живут с этим упованием: есть такая крепость, против которой бурлящий в грехе мир бессилен.

Через полвека после революции 1917 года на Афоне оставались единицы русских монахов. Но и они выстояли.

Чтобы попасть на Афон, требуются две визы: греческая, поскольку это греческая территория, и собственно афонская, потому что это автономная монашеская республика со своим управлением и своими законами. И потом убедились мы: полиция на берегу подле каждого монастыря греческая, под греческим флагом справляет она свою службу, но придана для охраны и внушения приезжим местных нравов в том случае, когда о них забывают.

Мы ехали втроем: Савва Ямщиков, известный искусствовед, реставратор и в последние годы писатель, в любом конце планеты через полчаса отыскивающий знакомых; Анатолий Пантелеев из Санкт-Петербургского университета, неутомимый кино- и фотолетописец почти всех патриотических событий в России на протяжении лет тридцати, и аз грешный. Поездку нам облегчила дружеская помощь советника российского посольства в Афинах Леонида Решетникова. Десять лет назад мы сошлись в Болгарии, где он тогда работал, побывали в одном из монастырей под Софией и, вдохновившись, решили непременно съездить на Афон. Из Софии до Афона рукой подать, из Москвы подальше, а из Иркутска совсем далеко. Потребовались годы и годы, чтобы собраться. Но вот они позади, на посольской машине мы катим из Афин в Салоники, там пересаживаемся на консульскую машину и в день добираемся до курортного приморского городка Уранополи, где к нам присоединяется Максим Шостакович, сын композитора и сам хорошо известный в мире дирижер. Уранополи — край Большой земли, дальше — по воде. Утром мы поднимаемся на паром под названием «Достойно есть», Анатолий Пантелеев, не медля ни минуты, хватается за кинокамеру, как только по левому борту обозначаются каменистые афонские берега, и тут же перед ним вырастает служитель порядка и объясняет, что кинокамера на Святой Горе запрещена повсеместно без всяких исключений, а на фото природу — пожалуйста, но в монастырях и тем более в храмах — тоже нельзя. И потом на каждом шагу приходилось нам встречаться с особыми и нестареющими, как были они приняты тысячу лет назад, афонскими установлениями. Нравятся они или не нравятся, а будь добр выполнять. Никаких неудобств это, надо сказать, не доставляет, а беспрекословное подчинение древним законам невольно даже и возвышает, обдает дыханием вечности.

Тут все «достойно есть».

Афон, случается, называют островом — должно быть, из-за труднодоступности его по горным тропам из греческой Фракии, откуда длинным трезубцем уходят в Эгейское море вытянутые гористые отросты. Один из них, восточный, и есть Афон, тысячелетнее царство двадцати православных монастырей. Скалы преграждают путь к нему сразу же по выходе в море, на другом конце этого отроста-полуострова величественно высится Айон-Орос, Святая Гора, поднятая от подножия более чем на две тысячи метров. Издали она кажется необитаемой, однако в ясную погоду на вершине ее видна церковь, а склоны при приближении оказываются утыканы норами-пещерами, где, непонятно как выживая, многими столетиями искали себе сверхсурового жития монахи-пустынники. Святая Гора дала название всему Афону; на афонских иконах над нею и простерла свой защитный плат-омофор Богородица. Это Ее земной удел, здесь Она проповедовала местным жителям Евангелие. Предание говорит, что по жребию между апостолами предстояло Ей это служение в Иверской земле (в Грузии), но уже с дороги волею небес направлена была Богоматерь сюда и стала просветительницей и защитницей Афона.

Из конца в конец по каменистому гребню, спадающему по бокам к берегам, протянулся Афон на сорок километров, имея в поперечнике от восьми до двенадцати километров. Сверху смотреть — точно звезды небесные, срываясь, засеяли эту землю и дали волшебные всходы — монастыри и скиты с устремленными к небесам маковками церквей. А вокруг них выбиты в камне виноградники и огороды, и от одного монастыря к другому проторены узкие, нередко нависающие над ущельями лесные тропы. Тут всюду древние, переплетающиеся, как морщины, стежки-дорожки, тут от молитв все кажется живым, молвящим, и воздух сладостно насыщен молитвами, как запахами весеннего цветения.

Первые русские иноки поселились на Афоне в глубокой древности, возможно, еще до принятия христианства князем Владимиром. Выбор веры с направленными в разные стороны послами — это только легенда, должная украсить сам акт крещения: задолго до того христианкой стала княгиня Ольга, бабушка Владимира Святославовича, христианская община в Киеве с каждым годом разрасталась, по преданию, в своем апостольском служении Андрей Первозванный доходил до онежских вод и новгородских земель. Тесные связи с Царьградом не могли не убеждать, что под размер плавкой русской души ничто другое и подойти не может, кроме «радостной», уносящей на небеса византийской веры. И делом Владимира Святославовича было закрепить своей великокняжеской волей этот зов восприимчивости и придать ему окончательный характер. Сомнений в том, что эта вера и есть своя, родная, к тому времени, думаю, не оставалось, Новгород же бунтовал не потому, что предпочитал мусульманскую или иудейскую, а потому, что глубоко врос в свою старую, языческую.

Историю русского иночества на Афоне обычно начинают с 1169 года, когда актом Верховного управления Афонской горой русским, обитавшим в скиту Ксилургу, был передан во владение небольшой захудавший монастырек «Фессалоникийца». При этом подразумевается, что русских в Ксилургу было немного и пребывание их там длилось недолго. Но скит Успения Богородицы (Ксилургу) упоминается в актах управления с 1030 года, и позднейшая (1142 года) опись имущества в нем, в том числе рукописных книг и церковной утвари, не оставляет сомнения: русские здесь обретаются давно и отличаются высокой христианской культурой. По акту выходило, что это одна из самых крепких обителей. И монастырь св. Пантелеимона передавался русским не для облегчения их участи, а для спасения вконец обезлюдевшего монастыря. При этом и Ксилургу как скит оставался за русскими же, которые частью переходили в монастырь и частью оставались в скиту. Уже в XV веке преподобный Нил Сорский, основатель русского скитского жития, именно здесь, в Ксилургу, среди богатого книжного собрания и практического монашеского «умного делания» пожинал духовную жатву, которую и перенес затем за Волгу.

Были в истории Свято-Пантелеимонова монастыря совсем скорбные страницы, когда русских оставалось здесь раз-два и обчелся и почти вся братия состояла из греков или сербов. Были времена, когда не оставалось ни одной души и Руссик держал свое имя только в надежде на будущее. После татаро-монгольского нашествия, во времена которого всякая связь с Русью оборвалась и всякая поддержка иссякла, удались полтора века благополучия, особенно заметного при Иване Грозном, который, считая себя по бабушке Софье Палеолог наследником византийских императоров и византийской веры, был щедр к Афону. Затем Смута, снова полная оторванность от России, снова крайняя бедность монастыря, дошедшая до того, что пришлось закладывать едва ли не все его имущество. Затем «просвещенный» XVIII век, оказавшийся для Руссика не легче времен татар и Смуты. Побывавший в 1726 году на Афоне киевский паломник Василий Григорович-Барский застал в Свято-Пантелеимоновом всего четырех монахов — двух русских и двух болгар. Спустя столетие последние насельники оставили Горный Руссик и спустились на побережье, где в течение нескольких десятилетий обустраивали новый, теперешний Свято-Пантелеимонов — самый красивый и величественный на Афоне. Почти два столетия с тех пор минуло, но и сегодня каждый монах назовет имена попечителей и строителей этого монастыря — игумена Савву, князя Скарлата Каллимаха, иеромонаха Аникиту (в миру князь Ширинский-Шихматов), иеромонахов Павла и Арсения. Последний несколько раз ездил в Россию за «милостынными» сборами, которые составляли немалые средства.

Вторая половина XIX столетия при царствовавших Александре II, Александре III, а затем и Николае II стала для Русского Афона воистину «золотой». Потекли пожертвования, из казны ежегодно выделялось на афонские нужды по сто тысяч золотых рублей. Хорошим тоном считалось посещение Афона великими князьями — разумеется, с богатыми дарами. В 1902 году закончено было сооружение самого большого на Афоне собора в Андреевском скиту, который по богатству и числу насельников вполне мог войти в число монастырей, когда бы не старинное и неукоснительное правило не переходить за черту имеющихся двадцати. В начале ХХ века только в обители св. Пантелеимона насчитывалось две тысячи монахов да почти две тысячи рабочих, а вместе с Новой Фиваидой, Андреевским и Ильинским скитами, вместе с келиотами (обитатели келий на пять-шесть человек) и пустынниками русских монахов в то время было за пять тысяч — больше, чем всех остальных, вместе взятых.

Ну а затем — революция, голгофа Русской Церкви, полностью прерванное с Россией сообщение, забвение и нищета, потерянные все до единого скиты. В 1968-м в Свято-Пантелеимоновом монастыре оставались восемь насельников. В том году он дважды горел, запустевали огороды и пасеки, омертвевали мастерские.

В соборе Покрова Богородицы показали нам совершенно потемневший, «угольный» образ Спаса. Он почернел в неделю в июле 1918 года, в те дни, когда зверски была уничтожена в Екатеринбурге царская семья. Известие об этом злодеянии дошло до Афона позже, а тогда, ничего не понимая и пугаясь, пытались очистить, проявить нерукотворный образ Спасителя на иконе — нет, в безысходной скорби он так и остался навсегда темным.

Сейчас в нашем монастыре 55 насельников. Есть и пребывающие за монастырскими стенами, изредка спускающиеся с гор, но их немного. В невероятно суровой аскезе, в беспрерывной молитве (в «беспрерывной» не ради красного словца, есть труженики молитвы, не оставляющие ее ни на час), вымаливавшие Россию и, может быть, вымолившие ее, они ушли в вечность. И теперь гостям-паломникам показывают только места их обитания — в землянках, пещерах, в дуплах вековых дубов и платанов.

Через полтора часа хода вдоль афонского берега, густо забросанного отслоившимися от скал валунами, древними до того, что в сердцевине их видна желтоватая крошка, по левому борту показался и наш монастырь, до боли сердечной узнаваемый по открыткам и рассказам, словно вдруг приподнявшийся, оборотившийся к нам приветливо золотом своих многочисленных главок. «Достойно есть» так мягко прильнул своей широкой кормой к причалу, что не почувствовалось и толчка. Мы были единственными, кто сошел здесь, поэтому встречавшему нас монаху не пришлось гадать, кто его гости. Он быстро и решительно подошел, представился отцом Философом и так же решительно, но не торопясь, обычным своим спорым шагом повернул вправо и повел нас вдоль длинного, казавшегося приземистым пятиэтажного здания, вытянутого по берегу моря. Мы отставали; о. Философ приостанавливался, давал нам приблизиться ровно настолько, чтобы не вступать в объяснение, и устремлялся дальше.

В этом здании располагался фондарик — гостиница для поклонников. Здесь особый язык: многое из того, что носит греческие названия, за столетия было подвернуто русскими насельниками под свое произношение. Так, архондарик превратился в фондарик, а поклонниками ласково называют паломников, которые едут не только интерес свой удовлетворить, но и поработать, помочь монастырской братии. Но прежде всего — молиться и молиться.

В фондарике на верхнем этаже о. Философ покормил нас с дороги. Только дважды, в день приезда и в день отъезда, приглашали нас за этот небольшой гостевой стол возле окошечка в кухоньку, откуда и подавались незамысловатые блюда. Обычно же, как и полагалось в определенные часы, кормились мы в общей трапезной вместе с братией, под чтение из святых отцов и торопливый и строгий чин вкушения пищи. Бесед здесь за столом не ведут; общая молитва, перестук ложек под голос чтеца, снова общая молитва — все деловито, размеренно, движение в движение, локоть в локоть. Мы были на Афоне в марте, в Великий пост, когда воздержание и молитва для братии превращаются в самое дыхание. По средам и пятницам трапеза — только раз на дню. Но пища сытная, по воскресеньям предлагается вино.

Нас о. Философ, называемый здесь фондаричным, или гостиником, что входит в обязанности эконома, на скорую руку покормил овощным салатом, обильно политым оливковым маслом, и чечевичной кашей. В избытке был мед. Засиживаться не пришлось, все в монастыре, за исключением церковных служб, делается в заведенном хорошем ритме — как по часам особого хода, ускоряющим движение стрелок между службами и замедляющим их в долгие часы молитвенного стояния.

Но Афон действительно живет по особому — византийскому — времени. С заходом солнца стрелки часов переводятся здесь на полночь, и начинаются новые сутки. На выходе из фондарика на стене слева висят рядышком совершенно одинаковые часы современной круглой формы: на одних — европейское время (это для гостей и паломников), на вторых — византийское, древнее, при котором жили еще отцы церкви. Самое большое расхождение, естественно, зимой, в короткие декабрьские дни, самое малое — в летнее солнцестояние. Монахи шутят, показывая на те и другие часы: одно время торгашеское (это европейское), а второе — Божье. Это непривычное и, казалось бы, неудобное существование во времени, когда утро наступает без утра, а ночь является при свете, хоть и заставляло блуждать между Грецией и Византией, очень меня, однако, воодушевляло, как доказательство того, что я и в самом деле попал в глубины таинственной древности, которая только что приняла благодатную веру и примеривает ее на народы. Подолгу порой ничто не опровергало этой уверенности: море, во все дни тихое, чуть колеблющееся под волной, каменные развалины какой-то допрежней цивилизации, счастливо найденное пристанище человека в новых градах под водительством мудрейших и святейших, доносящееся со службы хоровое пение, сладко звучащий колокольный звон…

Моя келья в фондарике была, как и полагается, бедна. Вытянутая к единственному, глубоко сидящему в крепостной стене окну, она и не позволяла иного, чем было передо мной, расположения обстановки: узкая кровать с панцирной сеткой справа от окна застелена суровым суконным одеялом, над головой — простенькие картонные иконки, слева — повидавший виды ободранный столик, на нем — лампадка. И ни табуретки, ни стула. Однако, заглянув в келью к своему товарищу Анатолию Пантелееву, я обнаружил у него целых три стула. Подобной несправедливости от Афона нельзя было ожидать, и один стул, который даже в светской гостиной смотрелся бы неплохо, немедленно был мною присвоен. Электрическая лампочка над входной дверью в моей келье тусклая, незаметная, я ее только на третий день и обнаружил, да в ней и надобности не оказалось, ибо при свете и солнце электричество ни к чему, а с заходом солнца в византийскую глухую полночь оно выключается.

Бедность бедностью, но зато какая благодать! Окно выходит на море, и волны недремно бормочут и — качают в те недолгие часы, когда падаешь в кровать и укрываешься монашеским одеялом. Ночью под захлебывающийся звон колокольца, которым подымают на службу (теперь уже, как во времена Бориса Зайцева, не бьют в било, а обегают с голосистым колокольчиком все коридоры), — ночью, поднятый со сна, вздуешь лампадку, заправленную оливковым маслом, и так хорошо сразу станет от душистого трепетания фитилька. Длинным-длинным коридором, в конце которого над дверью душевой и туалета едва мерцает световой квадратик, ощупью нашариваешь ногами выход, слышишь вокруг торопливые шаги и выбираешься наконец под звезды и колокольный звон.

Наш фондарик, как и все второстепенное, вспомогательное, как склады, мастерские, костница (особого рода кладбище почивших, которые после кончины оборачиваются в холстины и безгробно опускаются в могилы на три года, а затем черепа и кости их изымаются, промываются вином и на полках аккуратно складываются в помещении, называющемся костницей) — все это и многое иное из подсобной службы вынесено за стены собственно монастыря. Здесь тоже монастырь — во имя живота. А уж дух там — за толстой каменной оградой, где уже и неземная обитель, где все тесно заставлено «божьим», говорящее Его языком, чистое, бесскорбное. Два собора в монастыре: в центре монастырского квадрата — целителя Пантелеимона и в глубине, слева за звонницей, над широкими лестничными проходами — поднятый по-над морем собор Покрова Богородицы. И более десяти параклисов — домовых церквей. Последняя из них — во имя Еввулы, матери целителя, достраивалась при нас. Тут же, во внутреннем монастырском городке, библиотека с хранилищем древностей, покои игумена и духовника, общежительный братский корпус. Напротив главного собора — трапезная, удивляющая размерами, широко распахнутая во все стороны, с могучими деревянными столами в несколько рядов, с тяжелыми длинными скамьями… Видно, что ставилась трапезная во времена многолюдья. Сейчас она не заполняется и на четверть.

На знаменитой звоннице по-прежнему самый большой и самый звучный на Афоне колокол, не тот, которым восхищался Борис Зайцев (в 818 пудов; его в войну немцы отправили на переплавку), но и теперешний «перепоет» любой другой. А под звонницей и все иное устроено и настроено, как в слаженном и чутком инструменте: мягко шумит море, из одного из параклисов (и не понять, из какого) в сладкой муке звучит хор, слышится речитатив чтения, и ветер погудывает то ли в тесноте двора, то ли путается среди многочисленных переходов, коридоров, лестниц и галерей.

Еще при свете в первый же день мы успели на вечерню. Все тот же отец Философ привел нас в собор Святого Пантелеимона и указал стасидии, которые мы можем занять. Стасидии — это высокие узкие сиденья с подлокотниками, облегчающие многочасовое стояние на ногах. С моего места у боковой стены перед колонной в переднем приделе храма не видно было чтецов, на два голоса читающих у клироса; я вслушивался, но в полумраке, густо и недвижно стоящем воздухе и слышно, и видно было плохо; монахи рядом соскальзывали со стасидий, бросались на колени и распластывались на полу. Я повторял их движения слепо и неловко, опаздывая, громко стуча коленками. Но это продолжалось недолго, служба как бы отыскала меня, подхватила, помогая узнавать и понимать все ее движения, стало легко и радостно, нахлынул восторг, что наконец-то я здесь, куда нельзя было не приехать.

Вечерня продолжалась часов пять, глухой ночью мы вернулись в свои кельи, я постоял перед окном, вслушиваясь в колышень моря, затем с чувством необычайной легкости и освобожденности от всего-всего, что еще недавно теснило меня, не возжигая лампадки, разделся и лег. Так хорошо, так покойно и уютно! Сонная волна лизала берег неравномерно, музыкально, чуть взбулькивая на пятом или шестом касании. В коридоре ни звука. Неужели там, откуда мы приехали, в больших городах огромной несчастной страны, в городах, превратившихся в скопища зла, продолжают сейчас визжать и кричать с экранов, изощряться в пошлости и бесстыдстве, лезть грязными руками и грязными словами в душу, зазывать в бесконечные игры и викторины с призами… Нет-нет, ничего больше нет и не будет. Так хорошо!

И только закрыл я глаза — над самым моим ухом раздался требовательный гром; показалось, что бухнул сурово большой монастырский колокол. Он обратился в колокольчик, как только я пришел в себя, с суматошным трезвоном пронесся по нашему третьему этажу, спустился на второй или поднялся на четвертый, потом снова на нашем встряхнулся с силой два-три раза, давая знать, что побудка закончена. Вот тогда и ударил вполголоса глухим боем монастырский царь-колокол.

В коридоре послышались первые шаги. Я вышел; в полной тьме далеко вправо висело тусклое световое пятно. Вытянув на стороны руки, чтобы не натолкнуться на стены, делая ими движения вроде гребков, я двинулся к нему. На обратном пути слабые мои глаза уже и совсем ни на что не годились. Пришлось окликать Толю Пантелеева, келья которого находилась напротив выхода. Впереди, со стороны моей кельи, отозвался Савва Ямщиков. Дозвались Толю и выбрались на улицу. Шел снег. Снова валко ударил на монастырском дворе колокол, сбивая с нас остатки сна, и мы заторопились. Чуть больше двух часов отпущено было пастве на отдых, и вот снова служба, снова подготовление себя к освобождению от всего ненужного, мирского, отяжеляющего — словно бы вход в невесомость. Храм в полутьме курится свечами, тускло блестит золото икон, едва слышно пробираются к стасидиям припозднившиеся, шелест общего движения, когда соступают со стасидий и снова занимают свои места. Случаются дремлющие монахи, изможденные недосыпанием. Грех невелик, тяжело монашеское тягло, да еще в Великий пост. Теперь шла вторая седмица Великого поста.

Служба здесь спокойней, строже и глубже, чем в миру. Нет непрерывных хождений, перемещений и волнений, когда передают свечки или пробиваются, чтобы приложиться к иконам. Свечи здесь храмовые, к иконам прикладываются после службы, вереницей проходя перед образами и мощами. Монах на службе старается быть незаметным, невидимым, у него все внутри, ничего внешнего. Он весь покорность и твердость. Твердость в вере и покорное подчинение всему, что она требует.

Меня удивило: исповеди перед причастием после многочасовой литургии здесь долги, и духовник, принимающий исповедь, редко когда подталкивает к продолжению. Какие, казалось бы, у монаха грехи, если, кроме работы и молитвы, он ничего не знает и, помимо общих, занимающих полжизни богослужений, существует у него еще и «келейное правило», разное в разных степенях пострижения, доходящее у схимника до полутора тысяч поясных поклонов (после молитвы поклон, после молитвы поклон — и так тысячу и еще полтысячи раз). Какие тут грехи, где их набраться? Но монашеское понятие греха далеко от нашего, едва ли не каждый из нас «чудище» в сравнении с ними. Но и в их подвиге самовоспитания, доходящем до самоистязания, и в их битве над телесным в себе находят они «недостойное», какие-то ухищрения и послабления, которые ставят себе в вину, какие-то ошибки в «правописании» души. И чем дальше инок в своей аскезе уходит от мира, тем требовательней он к себе становится.

В фондарике я не однажды встречал молодого, лет 25 — 30, человека с рыжей топорщащейся бородкой. Мы раскланивались в коридоре и расходились, он был явно не из праздных паломников, не из верхоглядов. Но на второй, кажется, день он подошел, представился и попросил меня прочитать несколько страниц его сочинения. Я не обрадовался: даже и здесь не избежать рукописей. Но тут и отказать было бы нехорошо. Девять страниц оказались до того плотно с обеих сторон уложены мелким машинным шрифтом (такой был когда-то у машинки «Москва»), что стоило немалых усилий раздвигать слова и понимать смысл. Это было горячее покаяние перед Господом. Я начал читать с настороженностью: Уж где-где, а здесь, на Афоне, как бы излишним было, коли находилось время для сочинений, отдаваться этому жанру, потому что тут ближе и верней всего воспользоваться прямым обращением, не прибегая к литературной форме. Но чем дальше я читал, тем больше убеждался, как глубоко и искренне это покаяние, будто автор сдирал с себя влипшие глубоко в плоть рубашку за рубашкой, самосоткавшихся из неправедной жизни и покрывшихся язвами, и все никак не мог добраться до дна… можно бы сказать, до дна своей падшести, но никакого особого падения он и указать не мог, а только раскрылись однажды широко глаза его и ужаснулся он миру, в котором пребывал и чувствовал себя в нем совсем еще недавно почти удобно.

Он из Москвы, бывший журналист. На Афоне уже полгода, надеется на постриг. Но решись он написать свою исповедь там, в миру, — не хватило бы слов: там их, годных для покаяния, остается совсем мало. Там мы в глубины свои не умеем или боимся заглядывать. А тут — уже через месяц-два точно раскрылись недра и истекли чистые чувства в облачении точного и неоспоримого языка.

«Знаешь ли, — вопрошает прошедший через этот опыт Константин Леонтьев, — сколько христианской воли нужно, чтобы убить в себе другую волю, светскую волю?..»

Он продолжает:
«Помню я, что Белинскому не нравился этот стих: «Его живит смиренья луч» (из стихотворения Аполлона Майкова «Ангел и демон». — В. Р.). Он, кажется, находил смысл его неясным.

Для меня (теперь) он очень ясен. Искреннее смирение, вечная тревога неопытной совести о том, чтобы не впасть во внутреннюю гордость; чтобы, стремясь к безгрешности, не осмелиться почесть себя святым; чтобы, с другой стороны, преувеличенными фразами о смирении своем и о своем ничтожестве не возбудить греховного чувства отвращения в другом, кто мою неосторожную выразительность готов как раз принять за лицемерие… Эта сердечная борьба, особенно в монахе молодом, исполнена необычайной жизни, драмы внутренней и поэзии. Идеал искреннего, честного монаха — это приблизительная бесплотность на земле; гордость, самолюбие, любовь к женщине, семье, к спокойствию тела и даже к веселому спокойствию духа постоянному должны быть отвергнуты. Бесстрастие — вот идеал. Истинное, глубокое, выработанное бесстрастие придает после начальной борьбы самому лицу хорошего инока особого рода выразительность и силу… «Его живит смиренья луч…»

За несколько дней общения с монахами это не разглядишь. Это даже и не угадать так скоро. Это удается, быть может, лишь заподозрить… те же люди и не те, далеко ушли они от нас, но за всеми оставленными позади порогами, за всеми духовными и моральными победами встают новые испытания… и несть им числа.

Архимандрит Иеремия, игумен монастыря, постоянно бывал на службах, но стасидию свою покидал он редко: игумену исполнилось девяносто и был он слаб. Службу обычно вел духовник Макарий. На его же долю выпало исполнение многочисленных обязанностей по киновии (это и есть общежительный монастырь). А никакое — хоть большое, хоть малое — дело без благословения здесь не делается. Константин Леонтьев в одном из своих писем рассказывает, как ему хотелось прочитать завезенную кем-то из паломников духовную книгу, о которой он был наслышан. «Но без благословения нельзя. Старец, заменявший духовника, особый наставник иноческой жизни, благословение не дает. Да еще и прибавляет: «Не понесешь ты этой книги», то есть она не для твоего слабого ума. И что же — обижаться на старца? К. Леонтьев рассуждает, как и надобно здесь рассуждать: «Быть может, этот монах, который назвал меня легкомысленным, и не прав. Но я не знаю этого наверняка, и потому лучше думать, что он прав».

У духовника, иеромонаха Макария, мы дважды были на беседах в его приемной, имели возможность наблюдать его в длинные ночные службы, исповедовались у него — и он нам нравился: спокойный, немногословный, с воодушевленным, доброжелательным и бескровным лицом, какие бывают при постоянном воздержании. Ему и угадывать не надо было: после двух дней монастырского «сидения» нам не терпелось на простор Афона, и прежде всего Русского Афона. Мы были паломниками, не более того, однако из разряда обыкновенных паломников нас отличало то, что любопытство наше витало над всем Афоном, над настоящим его и прошлым. Но каждый день пробрасывало снег (это в марте-то в Греции-то!), а на третий, последний из отведенных нам здесь, он залег с ночи в горах сугробами. Мы совсем приуныли. А после всенощной вышло солнце, потеснив над нашим монастырем собирающиеся в валы белые тучи, и все тот же о. Философ, умевший быть незаметным и появляться в самые необходимые минуты, после трапезы показал нам за оградой монастыря небольшой грузовой джип и решительно махнул рукой в сторону гор. Показалось, не нам, а джипу.

Мы поехали. Недолго по бетонке вдоль моря, затем за нововыстроенным гаражом, показывающим, что монастырь начинает поднимать из разрухи свое хозяйство, сразу в горы и снега. Каменистая дорога подтаивала дымящимися пятнами, справа сходил лесной склон, а слева глубоким обрывом лежала пропасть. Машина ползла по самому закрайку обрыва. Шофер наш отец Никодим, выходец из русского Казахстана, крепко сбитый молодой человек, весело и с готовностью отвечающий на вопросы, вел машину так уверенно, что она не смела «шалить» в его твердых руках. Потом, когда миновали пропасть, потом — да, могла и забуксовать в снегу, и заюзить, и взбрыкнуть на камнях.

Великолепное это было зрелище. Белым-бело не только по земле: залеплены снегом могучие дубы и платаны, в наметах стоял кустарник, удивленно, словно глаза продравши, выглядывал из-под снега цветущий миндаль. Снег лежал в волшебном белом сиянии, застлавшем все ровно и невесомо, не встряхиваясь, не загораясь от солнца. Но часа через два, выйдя из русского Андреевского скита, не принадлежащего теперь русским, и приостановившись возле створа, с которого широко и обширно спадала низина, мы обмерли, не умея ни назвать открывшуюся картину, ни понять, где мы, с какой стороны свод небесный и где земля. Вся низина, застеленная бело-голубым снежным покровом, искрила, пыхала под солнечными стрелами, вся она колыхалась-дышала, кружилась, и огромный красавец собор, тоже белый и тоже искрящий, казалось, повис в воздухе — в таком все вокруг было волшебстве.

Но прежде мы побывали в Старом Руссике. Его еще называют Горным в отличие от теперешнего, стоящего на берегу моря. Это он и был передан русским в 1169 году, сюда и переселились насельники из Ксилургу. Многие сотни и сотни лет этим каменным стенам, все еще сохраняющим величественный вид, этой огромной чугунной двери, открывающейся теперь редко, но кажущейся еще прочнее. Без единого следа лежит перед нею снег, близко придвинулись сосны, березы, тополя. Отец Никодим выбрался из машины и, задрав голову, дважды прокричал в монастырскую высоту:
— Отец И-о-на!

И рывком отворил могучую дверь. Навстречу нам торопился и сам хозяин, единственная человеческая душа обители, о. Иона, сторож и смотритель Старого Руссика. Савва Ямщиков, вглядевшись, немедленно признал в нем прежнего насельника Псково-Печерского монастыря при игумене Алипии. Пришлось нам прежде выслушать восторженные воспоминания об этом необыкновенном человеке, воине и строителе, мудром наставнике братии и бесстрашном воеводе в отношениях с властью, поднявшем из руин и превратившем в «картинку» Печеры. Поговорили прежде о нем, а уж потом окунулись, где были, в древнюю и все еще живую глухомань Старого Руссика. Пятнадцать лет живет тут в одиночестве о. Иона по послушанию, которое, быть может, сам же и выпросил у игумена. Затворничество его тут неполное и удобное: то к нему приезжают, привозят гостей, поручения, то сам спускается к братии на праздничную службу.

74 года, на ногу скор, глаза быстрые, нисколько не горбится. Сразу повел нас из пустоты и разрухи нижнего этажа по широкой металлической лестнице наверх, в знаменитую башню, пиргу, где собраны теперь воедино, чтобы легче было присматривать, и старинные иконы, и утварь. Здесь же, по всему судя, устроен и быт о. Ионы. А ведь знаменитая была башня, самая яркая историческая достопримечательность Старого Руссика, откуда затем пошли и укрепление его, и слава. О. Иона тут же, не мешкая, принимается рассказывать эту историю, да с таким воодушевлением, что невольно выдает в себе еще и экскурсовода, которому время от времени приходится считывать с этих стен событие, описанное в Афонском патерике. Он то подбегает к окну в глубине башни, к окну, тоже участвовавшему в событии, то отбегает к двери и указывает рукой вниз, откуда должно было доноситься в решительный час пение всенощной.

Рассказывал он из жития святого Саввы, архиепископа Сербского. Звали будущего святого Растко (от Ростислава), и был он сыном сербского господаря Стефана. Дело происходило в конце XII столетия, наш Руссик тогда только-только обживался. Каким-то промыслительным случаем судьба свела юного Растко с монахом из Руссика; шел русский инок по сербской земле и повстречал княжича Растко. Повстречались — и рассказал путник об Афоне и русском монастыре словами самыми умильными и красивыми. Растко восхотел побывать там немедленно. Он объявил домашним, что едет на охоту, а сам с русским иноком поскакал на Афон. Прошел день, миновал другой — нет с охоты княжича. Могущественный господарь призвал воеводу и приказал разыскать сына, где бы он ни был, и доставить домой. По следу русского монаха воевода с отрядом кинулся на Афон. Там, в церкви Руссика, Растко и обнаружили. Княжич поначалу умолял воеводу не возвращать его и дать ему возможность исполнить то, что просит душа. Воевода, разумеется, не согласился. Тогда Растко пошел на хитрость. Он попросил игумена устроить трапезу для своих соотечественников и посвятил его в свои планы. Игумен долго молился, прежде чем согласиться с отроком, но ведь не дурное же княжич замышлял, не от отца же он отрекался, отдаваясь Отцу Небесному. Это было в канун воскресенья, началась всенощная, она перешла в утреню. Утомленные дорогой и обильной трапезой, воеводские дружинники задремали в стасидиях. Растко беззвучно отошел от них и поднялся в пиргу, где, не медля, произнес иноческие обеты. Священник обрезал ему волосы и облек в монашескую ризу.

Воодушевление отца Ионы достигло предела, точно при нем это и происходило. Та же была пирга, тесно, как склад, уставленная остатками имущества Старого Руссика, то же окно, которому предстояло сейчас сыграть свою роль, но наглухо теперь закрытое, и, по-видимому, навсегда.

— Здесь Растко стал Саввой, — с чувством произнес о. Иона и прислушался: всенощная закончилась, воеводская дружина очнулась и, бряцая оружием, выкрикивая проклятия, ищет Растко. Но нет больше Растко. Тот, кто был им, высовывается в окно и кричит им: «Подождите до утра и увидите меня!» Пришлось ждать до рассвета. А на рассвете в окне, вот в этом окне, — о.Иона поклонился в сторону окна в глубине башни, — показался в этом окне юноша в облачении ангельского вида и крикнул: «Сделавшееся со мной угодно было Богу!» И выбросил вниз, на землю, свою княжескую одежду, добавив, чтобы родители не беспокоились о нем, а радовались.

Вошел о. Никодим и стал торопить нас: мы только начали свое путешествие, а солнце уже оборачивалось к западу. До заката нам следовало вернуться в монастырь, это правило не имело здесь исключений.

— Тут вся Россия была с нами, — торопливо говорил о. Иона, размашисто разводя руки, когда мы уже прощались возле машины. — Тут все из России. И сосны эти, и березы, и тополя… Землю в мешках везли на огороды. И пруды заводились по-нашенски… — Он говорил так, будто жил здесь от начала монастыря, все восемьсот с лишним лет его истории.

Если Старый Руссик как бы естественно отошел в прошлое, послужив русскому монашеству верой и правдой сотни и сотни лет, и грусть обвевает это древнее пристанище молитвенников могильной скорбью заслуженно, то совсем по-другому чувствуешь себя в Андреевском скиту. До него и было недалеко, мы доехали от Старого Руссика минут за двадцать. Перед крепостной оградой, нисколько не уступавшей по прочности стен старинным сооружениям, спешились, выйдя из машины, помешкали, подготавливаясь к встрече и оглядывая бесконечное снежное царство, и уж затем прошли в скитский двор. И сразу встал справа во всю свою красу и мощь величественный собор, поставленный в честь апостола Андрея Первозванного, богато украшенный, принявший святыни и торжественное облачение всего-то сто лет назад. Даже и здесь видно, что Россия входила в XX век, несмотря на революционную «кость в горле», богатырскими шагами (тот же Транссиб к Тихому океану за десять тысяч километров, то же переселение миллионов и миллионов с западных на восточные земли и т. д.). А на Афоне — вот он, Андреевский собор, «столп и утверждение истины», непоколебимая ступень к Богу. Собор воздвигался попечительской поддержкой царской семьи, с его освящением русская братия на Афоне составила почти половину всего афонского насельничества. И всего-то полтора десятилетия благополучного жития-бытия. Затем мировая война, затем революция, связь с Россией полностью прекращается. В 1971 году почил последний монах. Умолкли колокола, двор стал зарастать травой, запустение пошло на приступ церковных стен, проникло внутрь, наложило свою печать на все недавнее соборное великолепие. И, конечно, неминуемое разграбление, вывоз богатств и святынь неведомо куда.

В 1992 году скит заняла грекоязычная братия. На Афоне такой порядок: скиты ставятся на землях монастырей (Андреевский во владениях греческого Ватопеда), и в том случае, если скит оставляется насельниками, он становится собственностью землевладельца. Та же участь постигла наш Ильинский скит, там не обошлось даже и без насилия: после русских из России в Ильинском поселились монахи из Русского зарубежья, а они по каким-то казуистическим причинам, исходившим не то от Протата, не то от Константинопольского патриарха, которому подчинен Афон, были выдворены, и скит подвергся разорению. Впрочем, теперь и монастыри тоже, за исключением нашего Свято-Пантелеимонова, оставлены прежними владельцами — болгарами, сербами, грузинами, молдаванами… Остаются единицы, вливающиеся в грекоязычную братию — именно в грекоязычную, овладевшие языком, в которой могут быть выходцы и из Западной Европы, и из Америки, и из Китая.

Нам открыл собор финн отец Иосиф. Благожелательный, симпатичный, с аккуратно подстриженной русой бородкой, говорящий и по-гречески, и по-русски. Сказал, что здесь всегда рады русским, приезжающим поклониться своей прежней обители, пригласил нас в служебную часть скита, угостил вином и кофе.

А собор, оживленный новыми насельниками, не потерял ни русскости, ни богатырской стати и сановитости. И в стенах его наверняка осталась память о тех, кто его строил, освящал, искал спасения и благодати. Главная святыня в храме — благоухающая лобная кость апостола Андрея Первозванного. Золото Царских врат, устремленные в земные и небесные глубины глаза с иконных образов старого письма, высокий поднебесный купол, могучие колонны… И финн, старательно выговаривающий русские слова, угощающий нас вином с виноградника, разбитого когда-то русскими монахами.

Вот это, в отличие от Старого Руссика, неестественно и больно.

Мы пересекали Святую Гору поперек — с западного берега, где наш монастырь, через Старый Руссик и Андреевский скит в горах, на восточный берег, где Иверский монастырь, дом чудотворной иконы Иверской Божией Матери. Карея, небольшой городок, административный центр монашеской республики, где заседает Протат (собрание представителей всех двадцати монастырей), был у нас на пути, мы даже краешком задели его, разглядев торговые лавки на узких улочках, но решили заехать сюда на обратном пути. Отец Никодим, должно быть, не сомневался, что и на обратном пути не заедем, потому что надо будет торопиться до захода солнца в свою обитель, но не стал нас заранее огорчать.

И вот мы перед Иверской, чудотворной и почитаемой Православной Церковью иконой. По преданию написана она, как и Владимирская Божия Матерь, евангелистом Лукой. Икона большая, в полтора метра, образ, несмотря на древность, светлый, с живыми чертами, внимательно и неустанно всматривающийся в каждого, кто подходит. Богатый, изукрашенный цветными камнями киот нисколько не теснит образ. Под ним горкой, да и немалой, навалены драгоценности, дары получивших исцеление и просветление. В храме тишина, сумрак; кроме нас — никого. Монах, сопроводивший нас и показавший ранку на образе, след от удара копьем, вышел, чтобы не мешать нам отдаваться чувствам. Это даже и не чувства, а до жути сладкое и восторженное проникновение (попытка проникновения) в глубь тайны тех времен, когда мир чудесно освятился новыми знаменами и с радостью шел во имя их на любые страдания. И как не полчаса ли не находили мы сил, чтобы оторваться от образа, одно ликозрение которого, одно прикосновение к коему можно считать за чудо. О, Матерь Божия, Игуменья Афонская, не остави нас, ступивших в Твой предел, своей милостью…

Иверская Богоматерь сама выбрала местом своего пребывания этот монастырь. Прежде, более тысячи лет назад, она находилась у одной благочестивой вдовы, жившей близ Константинополя. Это было начало IX века, опять, как и за два столетия до того, разразилось иконоборчество. Ночью к вдове ворвались царские воины, и один из них, по имени Варвар, ударил в образ Богоматери копьем. Ударил и с ужасом увидел, что там, куда пришелся удар, над подбородком с левой стороны, выступила кровь. От страха Варвар пал на колени, потом бежал.

Спасая икону от новых варваров, вдова вынесла ее к морю и опустила в волны в надежде, что они вынесут ее к безопасному берегу, где и обретет ее столь же, как и она, благочестивый человек. Но икона вдруг встала в воде в рост и «пошла». Сомнений не могло быть: не волны несли ее, а она решительно пересекала волны, зная, куда идти.

И пришла на Афон к Иверскому монастырю. В море неподалеку от берега поднялся огненный столб, возвещая ее прибытие. Начались чудеса. Там, где опускали ее на землю, пробивался родник; ей определяли место в храме, а она раз за разом оказывалась над монастырскими вратами, показывая, что ее служение и положение здесь — быть во главе монастыря. Впоследствии для нее выстроили церковь. Икона Иверской Божией Матери, которую назвали еще и Вратарницей, принесла монастырю небывалую славу и почитание. Здесь, под ее защитой, заканчивали свои дни константинопольские патриархи, сюда из последних сил добирались скорбные и увечные. При царе Алексее Михайловиче был сделан и доставлен на Русь тоже являющий многочисленные чудеса список Иверской, помещенный в Новоспасский монастырь.

Надо сказать, что спустя пятнадцать лет после того, как икона Иверской Богоматери поселилась на Афоне, сюда же, в Иверский монастырь, после пострига пришел замаливать свои грехи бывший воин Варвар.

Всякие времена случались на Афоне — и благополучные, спокойные под молитвой и труждением, и смутные, и совсем уж гибельные. В 1821 году вспыхнуло греческое восстание против турок. Оно было жестоко подавлено завоевателями. «Кровь христианская лилась рекой от изуверства турок» — фраза эта взята целиком из жизнеописания одного из афонских монахов. Тысячи, десятки тысяч греков бросились в поисках спасения на Святую Гору. В декабре того же 1821 года на Афон вступила турецкая армия. Накануне Кинот, он же Протат, принял решение, позволяющее монахам оставить Афон. Ушли не все — дороже жизни для многих были судьбы родных обителей. Спасать, оберегать их пришлось от двойного разбоя — от турок, захвативших монастыри и заставлявших монахов служить им и платить дань, рыщущих постоянно повсюду в поисках золота, и от доведенных до отчаяния голодом, холодом и бездомностью греков.

В жизнеописаниях того времени остались свидетельства, как занявшие Иверский монастырь турки требовали у оставшейся братии драгоценности с иконы Богоматери. «Берите сами, — отвечали монахи. — Берите, если не боитесь. Вон сколько на нашей Матушке-Игуменье богатства — и золота, и серебра, и драгоценных камней! Если вам угодно — снимайте!» Но турки, топчась в дверях церкви, не смели: «Мы не можем к ней подступиться, вон как она на нас сердито смотрит!»

В те годы порой отчаяние и тревога монахов доходили до того, что и последние из них готовы были оставить Святую Гору. Удерживала она, Иверская. Было «извещение» от афонской Игуменьи: «Пока моя икона будет находиться в Иверском монастыре, ничего не бойтесь… А когда изыду из Иверского монастыря, тогда каждый да берет свою торбу и грядет куда знает». Каждую неделю спускались с гор проверять: здесь ли Она, Владычица их и Помощница? И, застав ее на месте, возвращались ободренные и готовые претерпевать все, что грядет впереди. И так продолжалось до той поры, пока турки не оставили Афон.

… А мы, покидая Иверон, зашли еще в монастырскую лавочку, взяли образки Иверской и небольшие посудинки с афонским медом. А на следующий день при отъезде и от Свято-Пантелеимоновой братии вручены нам были баночки с медом. Эх, афонский мед! Чуть горьковатый от трав и цветов, растущих под солнцем на камнях, темный, запашистый, принявший в себя молитвенный дух этой земли, долго держащий приятную сладость во рту, — такого пробовать еще не приходилось. Не ведал Владимир Солоухин, вздыхавший не однажды с огорчением и письменно, и устно, что-де не остается в свете медов, не подпорченных примесями и добавками, которыми человек развращает пчелу, — не ведал он, что за меды сотворяются на Афоне!

Как и из кого идет монашеское восполнение монастыря Св. Пантелеимона? Говорить о решительном восполнении пока не приходится: 55 иноков на столь обширную обитель, в которой сто лет назад насчитывалось в пятнадцать — двадцать раз больше, это, понятно, скромная цифра. Но и при скромном положении монастыря. Сыщись сегодня, как в XIX веке, князь Скарлат, который после исцеления у мощей св. Пантелеимона, как говорит предание, гнал «возы с золотом» на нужды обители, а затем и сам принял постриг, — случись сегодня такая фортуна, другой бы и счет был. Но приходится радоваться тому, что есть: покровитель у монастыря несколько лет назад все-таки сыскался и немало помог, но уж очень велики были к тому времени прорехи, чтобы прикрыться от них даже и вполовину.

Есть и кроме бедности причины, сдерживающие рост братии. Афон — суровое испытание даже и для подготовленных к испытаниям, особенно в первые месяцы и годы, когда всякие помыслы для себя надо решительно развернуть в обратное направление — для всех. И ничего для себя. «Только Бог да исчезновение в Боге» (Феофан Затворник) — так издавна обозначено здешнее служение; на жизнь смотреть сквозь смерть — такова заповедь аскетизма. Полное самоотречение, неусыпная молитва, особый «замок» в себе, недоступный для искушений, — это имеет и на это способен далеко не каждый. А потому и не каждого, решившегося на постриг, можно вести под ножницы. Константин Леонтьев год прожил среди братии, но так и не получил пострига. Правда, по другой, по «тонкой» причине (все «тонкое» означает здесь необъяснимое, внутреннее): разглядев хорошо Леонтьева, его глубокий ум и твердые взгляды известного к тому времени писателя и дипломата, должно быть, сознательно оставили для мира, для общественного служения. Позже он, как известно, принял постриг, но произошло это уже в России. А «тонкое» правило, сотканное из недоступных рассуждению мельчайших ощущений и предчувствий, знается на Афоне и сегодня, ибо вероятность ошибиться в человеке сегодня больше, чем всегда, а потому строже и отбор.

В случае неудачи здесь никого не держат: не выдержал, не помогает молитва, не ужился с братией — возвратят все, что вложил ты при поступлении в монастырскую кассу, и проводят на паром. По-прежнему узки пути и тесны врата к Богу. Узки и тесны, не всем впору.

Правда, существуют и другого рода препятствия к заселению русской обители. Понять их православному сердцу трудно, особенно теперь, на пороге грозящих Афону испытаний. Но что есть, то есть. Не представляет большого труда получить визу на Афон паломнику. Но монаху!.. Тут святогорские врата нередко замыкаются накрепко. Кто воздвигает препятствия, понять трудно — то ли греческие власти, то ли Константинопольский патриарх, то ли местный Протат… Одно ясно: такого благоприятствования русскому и славянскому монашеству, какое было на Афоне сто лет назад, сегодня нет и в помине. Надолго ли — как знать…

Больше всего насельников в Свято-Пантелеимоновом из российских монастырей. От строгости они ищут еще большей строгости и аскетизма. Есть фронтовики, как почти во всех монастырях, — по обету. Один из них стоял под расстрелом и чудом спасся; он стар и на общие бдения уже не поднимается. Второй входил в полумрак храма тяжело, с батожком, едва передвигая ноги, и исчезал в глубине стасидии. Потом я видел его, когда прикладывались к иконам. Все высматривал: встречу во дворе и заговорю, но не пришлось… Да, пожалуй, и заговорить бы не смог, он был дальше всякого интереса к себе, он был уже далеко.

Есть иноки из паломников и трудников. Подолгу живут, работают, проходят все степени подготовки к монашеству и погружения в него. Есть из рабочих, приехавших на заработки и склонившихся к новому бытию. Есть из бывших наших республик, нашедшие здесь духовный исток утраченной Родины. Есть судьбы обыкновенные и необыкновенные. Но это только в первые минуты знакомства: из монастыря в монастырь — обыкновенная судьба, а из мира, да с положением, с именем, с громкими заслугами — необыкновенная… А затем они быстро и естественно смыкаются в один путь, по которому направила душа, к одному служению, и уже не различить, кто откуда.

Отец Олимпий пока еще отличается от братии тонкими чертами лица, словоохотливостью, правильной речью и эрудицией, совсем недавно вынесенной из мира. Там он был академиком, доктором технических наук, зав. кафедрой электроники и электротехники Московского технического университета. Автор известных всему миру учебников по компьютерной технике. И сошел со всех этих высот, побывав на Афоне паломником, оставил славу и звания где-то там, по ту сторону жизни… Оставил, быть может, и из чувства вины перед поруганным целомудрием Божьего мира, быть может, и себя считая причастным к этому вселенскому поруганию. Мы не полезли к нему в душу, хотя разговаривали долго и о многом. Отец Олимпий провел с нами экскурсию: как прежде знал он свои науки, так знает теперь начала начал русского Афона и каждую святыню многочисленных церквей в Свято-Пантелеимоновом, все реликвии его и предания.

Обыкновенная или необыкновенная судьба? Вспомним И. Павлова, Д. Менделеева, В. Вернадского, многих других великих из научного мира, понимавших, что нет знания выше Святого писания и нет пути в сторону от Создателя. Сейчас тот и ученый, кто постиг эту истину, которая еще недавно отдавалась людям невысокого полета; впрочем, несчастная наша цивилизация, устроенная атеистами, доведена до столь очевидного результата, в такой мелкий грош превратилась человеческая жизнь, что не постичь ее, эту истину, теперь уже, кажется, и невозможно.

Для женщин Афон закрыт, для них это необитаемая земля. Запрет этот, как считается, наложен самой Игуменьей святой горы Божьей Матерью. Более тысячи лет назад он вошел в число основных, предержащих уставов, не подлежащих пересмотру. Монах, отсекающий свою волю в отданности Богу, отсекающий все мирское, телесное, в суровой аскезе, естественно, должен был отсечь и женщину. Даже животные женского рода не признаются на Афоне. Но, отъезжая от Иверского монастыря, мы наткнулись на резвившихся перед колесами нашей машины котят.

— Откуда? — громогласно изумился Савва Ямщиков, от удивления приподнимаясь в машине так, что показалось, будто и джип наш оторвался от земли.
— Крысы одолевают, — смущенно объяснил о. Никодим. — Пришлось временно позволить.

Приходилось, кажется, дважды или трижды за тысячелетнюю историю делать исключения и для женщин. Но случалось это во дни несчастий народных, перед которыми Афон затвориться не мог. Во дни жестокой расправы турок в 1821 году, о которой уже упоминалось, на Святую Гору кинулись в поисках спасения десятки тысяч мирных жителей. И, конечно, среди них были женщины и дети. Они скрывались в лесах, монастыри захватили турки. Затем революция 1862 года, затем фашистская оккупация и гражданская война в 1947-м. Эти попущения, о которых на Афоне лишний раз стараются не вспоминать, были результатом стихийного вторжения и укрывательства и не могут бросить тень на Афон и его законы, ибо милосердие превыше всего.

Святая гора, как твердыня Православия, века и века притягивала к себе воинов Христовых. Их жития поражают сверхчеловеческой силой воли и духа. Инок Пантелеимоновой обители о. Парфений, из середины XIX века оставивший воспоминания, начинает их так: «Хочу описать общежительную афонскую жизнь — живых мертвецов, земных ангелов и небесных человеков…»

Но в монастырях зачастую и не ведали, до каких пределов самоотвержения и самоистязания доходили пустынники, обрекавшие себя на претерпения, сравнимые с великомученичеством первохристиан. И до каких высот духовного устроения поднимались старцы, избравшие полное одиночество. «Можно сказать, что святая гора подобна пчелиному улью, — читаем мы дальше у о. Парфения, кстати, закончившего свои дни в моих родных местах игуменом Киренского монастыря на Лене. — Как в улье многое множество пчелиных гнезд, так на Афоне многое множество келий. Как в улье непрестанно жужжат пчелы, так и на Афоне иноки день и ночь жужжат, глаголя Давидовы псалмы и песни духовные».

Старец Амвросий (из греков), проживший на Афоне почти весь XIX век и беспрестанным подвижничеством сподобившийся жизнеописания, себя и подобных себе пустынников-келиотов ставил гораздо ниже, чем таких же страдников до них. «Когда я приехал на Св. Гору, тогда застал здесь поистине старцев и по самому виду, и особенно по духовной опытности. Бывало, мы взглянуть на лица их не смели, а если взглянешь, то невольно смежишь глаза от сияющей в них благодати, и, согбенно поникнув долу, проходили мимо их. Слово их было сильное и поселяло благоговейное к ним отношение и страх, растворенный любовью».

Накануне Первой мировой войны на Афоне, длина которого, повторим, сорок километров и ширина от восьми до двенадцати километров (это вместе с непроходимыми горами и ущельями), сияло земными звездами, колокольным звоном разливалось больше тысячи церквей. И это в преддверии времен почти апокалиптических: от Первой мировой войны и по сей день мир — как христианская часть земной планеты — так и не установился на своих духовных основаниях, заданных и вымученных первохристианами и Отцами Церкви, а мир — как цивилизация, т. е. отпавшая от Церкви часть человечества — впал в невиданные доселе помешательство и разнузданность, кои распаляются все больше и больше… прежде добавляли: «так что не видно им конца» — теперь, напротив, заслуженный и трагический вселенский конец просматривается все отчетливей.

Афон, не отдавший вражескому духу ни пяди своей земли и ни слова молитвы, остается прежним Афоном. Но незримые изменения в нем могли произойти. Когда планетарно, как сегодня, меняется климат в сторону потепления, результаты заметны всюду, даже в самых глухих и затененных местах. На моей родине по Байкалу и Ангаре белый гриб, житель Центральной России, прежде не водился. «Неклиматно» было. Стало «климатно», и чувствует себя у нас прекрасно и продвигается все дальше на север. Плоды климатических перемен, возможно, и переносятся по воздуху, но принимаются почвой. Афон пока еще держится стойко, но духовное «потепление», лучше сказать, «ростепель», наводящая сырость и грязь, окружает его со всех сторон. Афон стоял и стоит на древних уставах и православной традиции; но именно потому, что он стоит на молитвенной традиции, глубокой и сокровенной, вросшей в его землю и пронизавшей его воздух вместе с двухтысячелетним преданием, — именно поэтому «цивилизованный» мир, ломающий любую традицию, и косится на него. Для мира-богоборца эта маленькая монашеская республика — что бельмо на глазу или кость в горле. Афонские монастыри живут в бедности; Европейский союз предлагает миллионы и миллиарды… в обмен на «права человека» и международную зону туризма. Вовсю усердствуют феминистские организации, раздувающие кадило «дискриминации женщин». Монахи в голос заявляют: ежели это дьявольское попущение допустится, они покинут Афон. Сомневаться в этом не приходится. Предложения дружеских объятий, исходящие из «свободного мира» и звучащие нередко ультимативно, уже сами по себе означают сигнал к проверке на прочность афонских стен.

В Свято-Пантелеимоновом рассказали нам историю, которая звучит как легенда, если бы не свидетели и короткие для легенды сроки. Несколько лет назад напротив монастыря встала на якорь яхта, с нее спрыгнула в воду девушка в купальнике и погребла к берегу. Только вышла на камни и приняла позу — десятки окуляров со шхуны бросились снимать это «явление». Как же — женщина на Афоне! — да ведь это сенсация, это стоит денег и денег!

Девушку полицейские согнали с берега, и она, сделав свое дело, отправилась обратно на шхуну. Чуть-чуть не доплыла — вдруг крик, возня в воде, окрасившейся кровью. Считается, что самозванку, поправшую афонский закон, разорвала акула. Но никогда прежде в этих водах акул не встречали, и откуда взялась эта, свершившая возмездие, никто не объяснит.

Второй случай — менее картинный и обошедшийся без трагедии — произошел за год до нашего туда приезда. Монахи нашего же монастыря натолкнулись в горах на загоравшую под афонским солнцем на камнях парочку. Парень и девушка принялись оправдываться: катались на резиновой лодке, но пропороли днище о подводный камень, пришлось искать спасения на берегу. Монахи взялись проводить потерпевших крушение к месту катастрофы и нашли припрятанную лодку целой и невредимой. Парень был смущен, а девушка покатывалась со смеху.

Воцарившийся ныне мир, называющий себя либеральным, безнравственный, глумливый, циничный и жестокий, произошел не от доброго семени. Он не считается с грехом, изымает из обращения нравственные понятия и издевается над ними, клятва на Библии стоит не больше, чем игривые уверения в верности жене. Малое стадо не подпавших под его власть и влияние чувствует себя изгоями и не знает, куда бежать от победного и буйного куража этого мира над землей-планетой, праматерью нашей, донельзя надорванной и обесчещенной.

А на Афоне покой и мир; если даже и занялась там тревога, она не видна. Подхватываясь из храма в храм, неземными голосами звучат песнопения, коим внимает небо; грубых слов и неправды нет и в помине; усердие не знает другого назначения, кроме благого; святой дух расстилается по лесам и травам. За все три дня, пока мы здесь были, море терлось-приласкивалось с наговором о берег, украдкой бродил по кустам ветерок, хорошо видна была на вершине Святой Горы церковь. Небо в последний день высокое, распахнутое, по-весеннему свежее, солнце от одной тучки скользит к другой, затем к третьей, растянутым цепочкой, и в минуту сдувает их. На невысоком откосе подле монастырской стены долго и неподвижно стоит монах и, прикрываясь ладонью от солнца, смотрит в море. В той ли стороне Россия, куда с надеждой и терпением он вглядывается, я не знаю, не могу сориентироваться. Но куда еще через море может заглядывать русский монах? Или в ожидании пришествия Того, Кто ходит по воде, аки посуху?

Афон, март 2004
Москва, январь 2005
Валентин Распутин, «Гудок»

+++

 

Святой Афон. Для одного и для всех.
часть 1-я

Записки паломника

Святой Афон

Как будешь искать то,  чего не терял? Как будешь искать то, чего не знаешь вовсе? Но душа знает Господа и потому ищет Его.

СТАРЕЦ СИЛУАН.

Уранополис — «Небесный город», так переводится с греческого название городка, который стоит на границе «мира» и Христовой Республики, полуострова Святой Горы Афон. Теплоход на пирс Дафни, в Святую Землю Богородицы, выходит в 10 часов 55 минут. Мы с Валерием Власовым, моим товарищем, приехали из Салоник в Уранополис примерно в 9 утра на автобусе. До отправления есть достаточно времени, но нам еще нужно зарегистрироваться — записаться в журналах портовой полиции (номера виз — как на въезд в саму Грецию, так и номер визы на Святой Афон). Процедуру эту проходим довольно быстро: заплатили по 3000 драхм (13 долларов или около 27 тысяч рублей), расписались в журналах… В очередной раз посетовали, что в карманах осталось совсем мало денег. Надо бы обменять валюту — доллары (и иены у Валеры). Но по иронии судьбы — видно, так было Богу угодно — именно в это утро меняльные конторы не передали курс валют. Во всяком случае, их не передавали ровно до отплытия теплохода.В очереди на регистрацию мы услышали русскую речь… Вместе с нами ехал на Афон Вадим с сыном Виталием и тестем (имени его и фамилии не спрашивали) из Симферополя. Разговорились. Оказалось, что у Вадима на Афоне родственник, дядя — монах Иаков, который здесь уже 20 лет (живет не в монастыре), а в разговоре с Вадимом мы еще раз услышали, что на Святую Гору Афон в сутки допускаются не более 10 иностранцев.
Позже, по моим наблюдениям, выходило, что допускается и больше, но в целом, видимо, это число греческой полицией выдерживается. Правда и то, что на Святой Афон уже 1000 лет не ступала нога женщины. В уголовном положении Греции, оказывается, есть даже статья, по которой за одну только попытку проникнуть на Афон, представительницы прекрасного пола могут получить до трех лет тюрьмы.
…За несколько дней до этого мы с Валерой, побывав в Афинах, в Пирее и на острове Крит, потратив деньги и немного помотав нервы на его бесконечных деловых встречах, уже тогда почувствовали странное состояние: вот ходим по историческим местам античной цивилизации, купаемся в море, беседуем с богатейшими людьми туристического бизнеса Европы, а голова, все мысли и чувства будто говорят: «Ну ладно, это все хорошо, это важно, интересно… Но впереди, даст Бог, нас ждет Афон. Афон, Афон…»Здесь же, в порту Уранополис, мы встретили первых русских монахов и игумена Ермолая (мы только поняли, что они русские, но еще не узнали ни имен, ни чина), Иеромонах Корнелий сел за руль «КамАЗа» и загнал его на борт теплохода. Дождавшись посадки, мы тоже взошли на борт, заплатив за билеты то ли по 600, то ли по 700 драхм (2,5-3 доллара).
— Где начинается Афон? — спросил я у Вадима, который ехал, по его словам, к дяде-монаху уже третий раз. Мы только-только отошли от берега.
— Где начинается? А, наверное, где-то вот здесь, где заканчиваются тропки-дорожки и последние строения Уранополиса, — ответил Вадим. Заканчивался Уранополис у небольшой зеленой горы, которая мысом выходит в море и, обогнув который, уже сам понимаешь — эти горы, камни, этот берег — это уже другая земля. Чувствуешь этот переход, наверное, метрах в 500-700 от порта.
Как описать свои ощущения? С Божьей помощью попробую отыскать слова или сравнения, которые хоть немного передадут чувства.
…Въезжаешь в другую среду — в другой воздух, в другую воду, в другую плотность мыслей, дыхания, в другую скорость жизни. Будто раздвигаешь плечом другое измерение. Или, лучше сказать, будто кто-то размыкаете тебе тысячи замков и замочков. Начинаешь чувствовать полотно, из которого сотканы небо, солнечный свет и… как летит к тебе изображение гор, лесов и монастырей, трансформируется в глазах, проникает в тебя и словно будит ото сна.
Само ощущение всего происходящего — уже чудо! Если эти мои записки будут читать люди, знающие вспышки озарения, ощущение тонкого-тонкого коридора ТУДА, то пусть они вспомнят в себе это же ощущение, только без внутреннего оцепенения, без внутренней оторопи и боязни потерять вспышку. Ощущение человека, вылетевшего по тонким коридорам в солнечную бесконечность, где озарение — пульсирующее и постоянное твое состояние.
Я стоял на верхней палубе, смотрел на монастыри, у которых мы причаливали — румынский, греческий, болгарский; на полуразрушенную башню, которая слышала, наверное, визги сарацинов и пиратов, прятала за своими стенами безмолвных монахов, а теперь по праву патриарха стоит на скалистом берегу и смотрит на молодые 200-300-летние монастыри, которые живут все той же жизнью, сохраненной братией в молитвах в этой башне.
Теплоход подходил к большому мысу.
— Следующий монастырь — русский! — кричат мне с нижней палубы Вадим и Валера.

Обходим мыс. Захватывает дух. «Пресвятая Богородица, я в твоих пределах… Я не знаю, за что и как ты привела меня сюда, — думал я, вглядываясь в открывающиеся виды русского монастыря св. Пантелеймона.
— Прости меня, маловерного, не может же быть, коль это промысел Твой, чтоб в этот час и в этот миг не дала бы Ты мне знак. Дабы уверовал дурень глупомудрствующий, что видишь и слышишь Ты мысли мои и завалы сомнений, знаний и прочих лукавых вещей, утомивших душу и дышать не дающих, и на мир по-детски смотреть не позволяющих…»

Я мысль свою ухватить не успел, как в чистом небе одно из двух маленьких-маленьких облачков вдруг потянулось и как бы растеклось светло-розовым потеком… «Что это значит?» — недоуменно глядел я в небо. Теплоход причаливал к каменному пирсу у святого Пантелеймонова монастыря. Сейчас я сделаю шаг, а ждущие на берегу паломники взойдут на теплоход. Это все произойдет сейчас, но пожилой грек на берегу… упал и умер. «Господи! О чем говоришь мне?!» — я оторопел.
Впрочем, оторопел я только на несколько мгновений. Потому что смерти нет! Я никогда раньше не видел и никогда, наверное, больше не увижу, как смыкается жизнь, как расставлено здесь все по удостоверению Господню. Ибо вышли мы на берег, а паломники с берега зашли. Голландец (он оказался врачом) взялся, как и должно врачу, вдохнуть жизнь, растолкать сердце упавшего грека. Сошедшие с нами с корабля православные монахи из Афин (совсем молодые — лет по шестнадцать) прочитали молитвы, перекрестили отдавшего душу и пошли Богу молиться. Кто из паломников положил посох, перекрестился и тоже пошел… Нами здесь планида не доношена, а кому пора — что же, значит, пора. Кто из православных не мечтал вот так, как этот грек, в пределах Богоматери помолиться, выйти на берег и умереть? И зависти не было. Потому что грешно и стыдно завидовать. Но я хотел бы в последний свой час ждать «белокрылый корабль» так же, как этот грек. Упокой, Господи, душу его (и прости меня за мечтания нескромные).

* * *

Еще на теплоходе гордостью и счастьем наполняется сердце: из всех монастырей, мимо которых мы проплыли, русский монастырь самый красивый! Самый напоенный несказанной внутренней энергией и светом! Зеленеют купола, как клевер весной. Золотятся кресты. Махина каменных стен, строений с нависшими балконами, укрепленная каменным барьером дорога к монастырю — все основательно, навечно!..
Позже, в одной из бесед, иеромонах Филарет сказал:
«Когда придет время, и Сатана в Салониках дела свои темные творить будет, и тогда здесь не дрогнет никто. И молитва Богу будет так же, как положено… Не ступить сюда лукавому во веки веков. Так старцы сказывали, так Богородица говорила. Так будет!»
Так будет. Нет у меня сомнений. Пока поступь двадцати веков от рождества Христова подтверждает великую миссию Святой Горы Афон. Где еще есть место на планете, на каком клочке земли, где монастырская жизнь — денное и нощное служение Богу — не прекращалась бы с апостольских времен? Нет, кроме Афона, такого места на Земле.
Стерты с лица земли первые монастыри в Египте и Сирии, в Палестине и в Иудее, на Кипре и в Турции. К 111-1У веку «горчичное зерно» Веры Христовой по несколько раз истреблялось до щебня, до пыли, до праха. Но вставала вера из праха, ибо смерти нет. Росли новые монастыри, колупались новые пещеры… и рос терновник на венцы мученикам. А на Афоне горели свечи. И звучали молитвы. Даже тогда, когда в осажденных башнях на молитву хватало сил одному, быть может, последнему, осипшему от жажды и горя иноку.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий! Помилуй мя грешного! Да не остави ны во грехе. Да будет воля Твоя, бессмертна Слава Твоя, да приидет Царствие Твое и да очисти ны от скверны, от отчаянья Раба твоего!..
«Есть, говорят, на Афоне одна необычная икона Богоматери с младенцем Христом (Боже, что я говорю: здесь половина икон чудотворные, летающие и невидимые, лечащие и говорящие…). Необычная — имеется в виду ее необычность по композиции. Младенец Христос поднял руку, словно закрывает уста Богоматери. А история этой иконы такова.

…В середине века (дату этой истории я не сподобился уточнить), в одно из обычных утр, монах поднялся к престолу за ключами от наружных ворот. Пора было их открывать, а ясное утро и покой везде не предвещали ничего особенного. Ключи от ворот лежали на столике у иконы. Когда же монах подошел за ними, то услышал женский голос.
— Не открывай ворота! Пираты рядом…
Монах решил, что это просто наваждение, что, может быть, спросонья что-то почудилось. Он протер глаза, перекрестился, взял ключи и уже во второй раз услышал голос Богоматери:
— Не открывай ворота! За воротами пираты…Но тогда он подумал, что мерещится ему, что нездоров он или испытывает его сила нечистая. Схватил он ключи и побежал к выходу. И на самом выходе обернулся-таки. Тут увидел он, что рассерженный маленький Христос закрывает ладошкой рот Матери: дескать, этот маловерный инок сам свою судьбу снискал. А Богородица, печалясь о своем уделе, о монахе Святой Горы и этого монастыря, все-таки взяла ручку Христа, отвела и сказала в третий раз:
— Не открывай ворота! Пираты!
Монастырь был спасен. В память о той истории была начертана икона, где Богородица отодвигает руку Христа спасения монахов ради…
Кстати, стоит подчеркнуть для скептиков и умников, считающих   такие   истории   идеологическим мифотворчеством церкви, что монахи говорят вполне определенно: той иконы, которая говорила, они теперь не знают. Она была когда-то потеряна среди других икон. Они так и говорят: «Эта икона в память о событии». Но есть иконы, которые чтятся как непосредственные участники явлений. Например, Чудотворная икона Иверской Божьей Матери, пришедшая на Афон по морю в столбе огня и разбудившая схимника Гавриила, который пошел за ней в море, «аки по суху». Или чудотворная икона Святого великомученика и целителя Пантелеймона, именем которого назван монастырь, где мы с Валерой Власовым поселились в комнате №7, на втором этаже архинарика, окошком к Эгейскому морю (до воды 20-30 шагов). Два топчана в той комнатке, две иконы, керосиновая лампа, высокий беленый потолок и Божья благодать.
Впрочем, надо бы, наверное, все описать по порядку и с более тщательным вниманием. Но я пишу так, как пишется, боюсь за деталями потерять состояние… Даже не потерять его боюсь, а боюсь неправильно его донести до читателя.

В сам монастырь мы войдем чуть попозже, через ворота, а пока — в 12.20 по европейскому времени (и в 15.20 по византийскому), сойдя на берег, мы поднимаемся по каменистой широкой дороге к строениям монастыря. Пахнет разопревшей не греческой, а русской землей. Так пахнет летом в деревнях на Выми и, наверно, так пахнет в Рязани или в Костроме. Это русская истома земли. И только вместо кузнечиков слышны цикады.
В запахах я не ошибся. Иеромонах Филарет рассказал нам, что сюда паломники по пригоршне везут землю из России. Она здесь из разных русских земель.
Наш грех — не привезли. Ума не хватило. За мной долг, Афон…
В архинарике-гостинице нас встречает улыбчивый и, как мне показалось, стеснительный иеромонах Сидор (говорят, что правильно «Исидор», но я уж как услышал, так и записал). Он предложил нам всем (высадившихся на Пантелеймоновом причале было человек 12-15) кофе, воды и попросил записаться в журнале регистрации, где кроме фамилий указываются еще номера паспортов, виз и подданство — из какой страны прибыл.
Полистав журнал от первой страницы (начало журнала — конец января — начало февраля), мы с Валерой с удивлением обнаружили, что в графе «откуда» слово «Россия» пишем первыми. Не было здесь в этом году паломников-россиян. Потом мы выясним, что, конечно, были в этот период приезжавшие из России, но либо по линии сугубо церковной, либо из подворья Афонского монастыря в Москве, опять же по церковным делам.
Трагедия для русского человека, россиянина, что не может он приехать и поклониться святыням: даже имея большие деньги, сюда трудно попасть. В июне, ровно за месяц до нашего приезда, в трехстах метрах от берега стоял корабль со ста пятьюдесятью русскими паломниками, ехавшими из Одессы через Афон в Иерусалим. Греческая полиция выйти на берег им не разрешила. Корабль взывал к совести греческих властей, взывал к небу — люди плакали и стояли на коленях, глядя с моря на кресты монастыря, но на берег им сойти так и не было суждено. Ни по пути в Иерусалим, ни на обратном пути.

Монахи сели тогда в лодки, взяв с собой ковчеги со святыми мощами, поднялись на борт судна — только так состоялась встреча паломников со святынями.

* * *


Почему-то из моей памяти совершенно вылетело обстоятельство знакомства с отцом Филаретом. Напрочь. Не помню и все. Будто сразу начались наши беседы, будто он вошел в мою жизнь, как свежий ветер в комнату из-за неколыхнувшейся занавески.

Помню первый благоговейный шок. В храме св. Пантелеймона стоит передо мной отец Филарет с серебряным ковчежцем в руках, протягивает его мне и говорит:
— Голова святого Пантелеймона…
У меня ноги и подкосились. Приложились мы к мощам святого, обошли храм. Поднялись на третий (или четвертый) этаж другого здания к престолу Покрова Богородицы.
— Голова старца Силуана, — новый ковчежец протягивает нам, тихо улыбаясь, отец Филарет. А потом… На втором этаже открыл он для нас комнатку, где поклонились и приложились мы к святыням, которым есть ли равные в христианском мире — не знаю. Я перечислю то, что мне назвал отец Филарет, но, как я понял, назвал он далеко не все…Головы преподобных мучеников Евфимия, Акакия, Игнатия. Часть камня, с которого молился Серафим Саровский, часть рубашки, мантии, волосы, часть от креста. Голова младенца мученика Кирика (3 года) и матери его Иулиты (день памяти которых был назавтра — 28 июля). Головы бессребреников Козьмы и Демиана. Голова (большая часть) Святого Апостола евангелиста Луки. Частички мощей Василия Великого, большая часть головы Григория Богослова, Иоанна Русского. Часть ноги Андрея Первозванного. Часть головы Иоанна — архиепископа Константинопольского. Частица Николая Мерликийского-чудотворца. Часть мощей Иоанна Крестителя Господня. Частицы мощей мучеников Евгения, Акакия, Ореста, Арсентия, Мардария. Часть мощей св. Маманта. Нетленная рука св. Евфимия. Голова новомученика св. Стефана. Голова священномученицы Параскевы. Голова мученика Амфима…
Трудно описать ощущения свои, когда стоишь в храме Покрова Богородицы на бдении и в молитве по равноапостольным князьям Владимиру и Ольге, когда горят одни свечи (электричества здесь нет), а в двух шагах от тебя (вон — рукой дотянуться можно) среди икон на постаменте на уровне плеча твоего — голова святого старца Силуана.

* * *

Еще когда я стоял на всенощной (здесь она идет более пяти часов, может быть, даже еще больше, не могу утверждать — совершенно потерялся во времени и перестал понимать, где московское, где европейское и где византийское время), подумал: «Чей это голос так велико звучит, хоть и негромко, но как-то необычно мягко, проникающе?» Потом я заметил этого человека, когда уже вне алтаря он читал псалмы.
Это был духовник отец Макарий. На утренней службе я исповедался ему и причастился.

* * *


Исповедуются здесь на коленях. Причем, колени на порожке, выше ступеней. Отец Макарий стоит на коленях рядом. Больно стоять. Больно. Исповедь свою я начал как-то глупо, сумбурно, смущаясь, что ли. А потом говорил то, что хотел сказать. Как много, оказывается, накопилось, И как безнадежно, прости Господи, как долго мне придется говорить… Потом говорил медленно, искал слова… Отец Макарий вдруг заплакал. И у меня ком в горле встал…

Когда поднялся с коленей и отошел, ноги гудели так, что, казалось, рокот крови и ощущение невесомости слышат и видят все. Рокот прошел через пять минут. Невесомость осталась надолго.

А-фон…. по гречески «не звук», т.е. ТИШИНА, Святая ТИШИНА. Христос, как известно — Царь Тишины…

 часть 2-я

Еще в первый же день иеромонах Филарет (он отвечает за встречу паломников) провел с нами что-то вроде небольшой экскурсии по Пантелеймонову монастырю. Он рассказал, что здесь, в монастыре святого великомученика и целителя Пантелеймона, 20 престолов. Однако служба ведется только в двух — Покрова Богородицы (одну неделю), другую неделю — у престола св. Пантелеймона. В лучшие годы здесь подвизалось до трех тысяч монахов, а нынче их сорок. В последние годы несколько улучшилось сообщение и связи с Афонским подворьем в Москве, приехали молодые послушники. Даст Бог, в ближайшее время число братии монастырской увеличится.

Часы на башне трапезной, наверно, немногим меньше, чем часы на Спасской башне Кремля. Здесь же второй по величине колокол после колокола Ивана Великого — 818 пудов, более 13 тонн.

Показал нам отец Филарет миндальное дерево, взращенное от семян того, которое много веков назад посадил св. Пантелеймон. Дерево это в 60-х годах нынешнего столетия тоже явило чудо. Тогда горели леса на Афоне. Говорят, что пожары были страшные. Загорелись и постройки монастыря св. Пантелеймона.

— Посмотрите, — показывал нам отец Филарет, — вот стена и окна, которые горели. А вот здесь был дровяник, который вспыхнул от жара аж на расстоянии. Погорело все, а деревце средь огня невозможного стояло. И теперь стоит. И семена дает. Вот и все.

Такая присказка у отца Филарета «вот и все!» — она звучит из его уст часто и утверждающе. Например: «Вы думаете, шутки, что ли, всякие там пляски и роки, и зрелища всякие? Бесы достанут, так на колени рухнете. Поститься, молиться, бдеть — Христа нашего исповедовать. Так надобно. Вот и все!»

…С ремонтом после пожарища 60-х годов дело затянулось. Из Москвы подмоги монастырь не дождался. Что смогли, восстановили с Божьей помощью сами. В последние 2-3 года объявилась с деньгами и поддержкой греческая организация «ЮНО» (возможно, «УНО» или как-то похоже зовется; дело в том, что про эту организацию отец Филарет упомянул скороговоркой и на ходу, я забыл переспросить и записать). Эта «ЮНО» получает от ЮНЕСКО и от разных европейских фондов деньги на поддержание памятников архитектуры, истории и действующих религиозных очагов. К чести греков будет сказано; при- том, что много невосстановленных и неотремонтированных своих скитов и монастырей, они выделили существенные средства на ремонт русского храма в Старом Руссике (это в полутора часах ходьбы в горы от монастыря св. Пантелеймона), а также на косметический ремонт с некоторыми капитальными работами в самом монастыре св. Пантелеймона. Так, например, были уложены камнем крыши части зданий, покрашены несколько куполов, основательно восстановлены балконы.

* * *

Обойдя монастырь с северо-западной стороны, мы снова входим за его стены. Иеромонах Филарет ведет нас в усыпальницу. Здесь около трех с половиной тысяч черепов усопших монахов. «Кто умер сто лет назад и кто десять. Они сейчас здесь все вместе, — рассказывает отец Филарет. — Мы здесь убирались да перекладывали все. Кто знает, где «молодые» головы, где «старые»? Вон имя лишь написано да когда почил. Вот и все».
— Он крестится. Черепов с именами много, но все же, как мне показалось, гораздо меньше, чем без имен. Кстати, здесь не говорят слово «череп», говорят «голова»… Звучит как-то живей и добрее, что ли. В слове «череп» есть что-то зловещее и сумрачное. А «голова» — слово белое.
— Хороним мы без гробов. В рясе или в полотне, — рассказывает далее отец Филарет.
— Над головой, чтобы на лицо не бросать землю, в три ряда через промежуток, один на один укладываем камни. Плиточные. Вот и все. А через три года обычно выкапываем. Вон головы чистые, белые.

Крупные кости рук и ног тоже сохраняются. Остальное земля за три года принимает. Если, конечно, душа человека Богу угодна. Белая или чуть желтоватая голова — значит, праведно жил, исповедался, покаялся во всех грехах, не утаил в сердце греха. А если черная голова или коричневая, или темная такая, рыхлая, то, стало быть, спрятал что-то человек на сердце, не покаялся, слукавил… Вот, видите?

— Да, я заметил коричневый крупный череп. Он стоял среди других голов. Кстати, есть тут один зеленый.

— Это ничего. Просто в земле где-то рядом, видно, медь была, — поясняет иеромонах. И в его коротком пояснении показалась мне глубоко спрятанная усмешка. Добрая усмешка: дескать, не думайте, милые, что мы тут химию не знаем и что кроме духовных причин не видим материальных явлений.

Валера Власов все это снимал на видео (кстати, никто из монахов против съемок ничего не говорил; лишь предостерегали нас: смотрите, ребята, греческая полиция рыщет по сумкам, так что можете неприятности заработать и… «Храни вас, Господи!» — улыбались и кланялись монахи). Усыпальница маленькая. Наверное, метра четыре на четыре. Образ Спасителя над головами трех с половиной тысяч усопших. «Но не все из земли подняты», — пояснил отец Филарет. Почему? Мы не спросили, так как в этот момент почувствовали — не нужно задавать этот вопрос. Что-то мелькнуло в интонациях иеромонаха, за которыми почувствовалось нежелание касаться этой темы.

* * *

От усыпальницы отец Филарет повел нас между зданиями храма св. Пантелеймона и какого-то еще здания, назначение которого я не понял. Оно было закрыто все четыре дня, пока мы были на Афоне. Впрочем, речь не о нем, а о почерневших камнях на одной из стен его. Шириною в стоящего человека, камни почернели от земли до самой крыши. Причем, чернота этих камней не внешнего налета, а словно выступившая изнутри.

Вот какую историю рассказал нам иеромонах Филарет. — Я когда приехал сюда в 1976 году, застал среди братии еще тех, кто старца Силуана живым видел и молился вместе. Так вот, они мне сказывали, а я эту бывальщину сказываю вам. Когда строили тот архинарик, в котором вы поселились, тогда случилось игумену монастыря надолго отлучиться. Выехал он куда-то в Салоники или чуть не в сами Афины. Долго его не было. А когда приехал, то увидел, что эконом монастыря распорядился фундамент здания развернуть не так, как по плану и по согласию все было. Поссорились игумен с экономом. Да так сильно поссорились, что до конца жизни в контрах были.

И вот много лет спустя занемог игумен, смерть почуял. Позвал всех проститься, прощенья попросить. (Проститься — это ведь и есть «попросить прощенья».) И эконома тоже позвал, чтобы извиниться за обиды. А он возьми и не приди к умирающему. Умер игумен. Похоронили. Через три года выкопали — голова белешенька, кости чисты. Приняла земля тело. Царство ему Небесное. Через некоторое время умер эконом. Вот здесь-то его, под стеной этого здания, и похоронили. Через три года разрыли могилу, а его взять нельзя — как студень, как холодец… Прости, Господи. Тогда братия зарыла его снова. Шесть лет всем монастырем молились о его душе. Но и через шесть лет, когда снова откопали, тело все так же нечисто было. Уж тогда (тут отец Филарет говорит почти шепотом) его выкопали и где-то в горах похоронили. А стена… стена, говорят, в одну ночь черна стала. Как раз у могилы. Тут кто-то однажды засомневался, говорит, что эта чернота может быть от водостока с крыши. Но вы сами посудите — может такое быть или нет?.. Вот камни эти черные остались братии монастырской как напоминание о первой силе христианской. Сила эта в прощении. Прощать надобно. Прощать… Вот и все. Прости, Господи, разговорился что-то…

Мы смотрим на стену и крышу внимательно.

Подтверждаем: черные камни явно не от водостока. Широк карниз крыши. Если уж где и мог быть водосток, так это в некоторых других местах здания. Но там камни белые, а здесь чернота какая-то внутренняя. Даже, я сказал бы, не «внутренняя», а проступающая изнутри. Черная сыпь на камне…

* * *

«Вы, поди, на жаре-то уже устали ходить. Отдохнуть хочется?» — очень вовремя спрашивает нас отец Филарет. Мы, действительно, устали и словно задыхались — и от напряжения утренних переездов, регистрации, ожиданий, и от осеняющего множества святынь, и от экскурсии, от… самих себя, явно смущенных многим незнанием ряда элементарных правил православного монашеского бытия вообще и афонского, в частности.

«После вечерней службы приходите ко мне в келью. Это можно. У меня чаю попьем, поговорим, если вам что-нибудь спросить надобно. Хорошо? Ну, и хорошо. Отдыхайте пока. Храни вас, Господи!» Где его келья, мы уже знали — отец Филарет нам показывал (келья находилась на третьем этаже — если со двора монастыря — под коридорчиком четвертого этажа к престолу Покрова Богородицы).

Мы пошли отдыхать в наш архинарик, где на третьем этаже висят в коридорчике портреты Государей Императоров Николая II (его здесь с начала века не снимали), Александра III и Александра II, портрет какого-то священнослужителя — без подписи; картина, на которой изображен святой Серафим Саровский, подкармливающий медведя. Есть тут еще две картины с изображением монастыря св. Пантелеймона, написанные, видимо, в первой четверти XX века, так как на картинах изображены пароходы с лопастными колесами, а подписи под картинами —  в дореволюционной орфографии.

В углу у входа стоит умывальник каких-то забытых форм, какие встречаются только в старых фильмах. Рядом — столик, здесь 2-3 заправленные керосиновые лампы, чистые стаканы и, кажется, больше ничего нет.

В своей комнате на втором этаже мы с Валерой только-то и смогли, что помолиться, поклониться иконам с восторженной благодарностью и радостью посмотреть друг на друга: «Валер, мы на Афоне»; «Гриш, мы на Афоне… Неужели?» Мы растянулись на топчанах.

— У-У-У, — засыпая, едва прикоснувшись к худенькой подушке, еще раз восторгаюсь я. — Подушка-то, кажись, набита комкой…

— Что это? — слышу вопрос Валеры.

— Похоже на морскую траву…

И снится мне сон. Сразу и ярко. Табун лошадей. Большие. Игреневые, пегие, соловые, гнедые… Гроза. А лошади добрые-добрые. И я во сне смеюсь и удивляюсь тому, что они, такие большие дурашки, бегут ко мне, маленькому, будто я их могу спасти… Они пробегают, будто сквозь, и я вижу, что гонит их не гроза, а огонь, взрывы, пуляют куда ни попадя яркие-яркие пулеметные очереди… А потом один из взрывов превращается в громадную красную луну. Такая луна была, когда мы отплывали от Крита. А потом, тогда, на Крите, произошло землетрясение… Я, кажется, закричал во сне матерные слова и, закричав, вспомнил, что это сон. «Прости, Господи»,- извинялся я за мат. И проснулся раздраженным, но тут же облегченно вздохнул… Лежал минут десять, смотрел в белый потолок, перебирал какие-то незнакомые мысли (это состояние тоже ярко запомнилось) и тогда уже уснул тихо и глубоко.

Проснулся от звона колокольчика. Дежурный по архинарику монах шел по коридору и зазывал на вечернюю службу.

* * *

В конце июля вечерняя служба начинается и заканчивается в светлое время. Тишина. Даже морской прибой был слышен в первый вечер. За стенами монастыря его еще можно услышать, но когда проходишь ворота, то там, кроме цикад, шума листвы и пения в церкви, не слышно ничего.

Вечерняя служба шла в храме Покрова Богородицы. Вообще же здесь тоже два престола, но служба идет у престола Покрова. Вдоль стен и посреди зала, у колонн, высокие кресла с высокими подлокотниками. Во время долгих молитв и бдений монахи могут присесть или опереться на подлокотники (конечно, не во время литургии и не при открытых вратах алтаря). После недолгой вечерней службы (она шла 27 июля около двух часов) был небольшой перерыв; тогда почти в кромешной тьме, по звуку малого колокола на башне трапезной, монахи поднимались в храм Покрова Богородицы на всенощную по равноапостольным Владимиру и Ольге.

Но прежде, между вечерней службой и бдением, мы по приглашению отца Филарета пришли в его келью.

*   *   *

— Почему паломниками занимаюсь и туристами? Кто меня поставил? Монастырский совет. Он собирается один раз в год и назначает послушание: этому трапезу готовить, этому строительством заниматься, этому на бахче… Мне вот назначили туристов встречать. Да, туристов и паломников. И объяснять им «что» да «как», — отец Филарет накрывает нам стол. Мясных блюд нет, но стол, прямо сказать, не бедный: салат, макароны, рыба, орешки, пряники, варенье, хлебцы разные, кофе и чай на выбор. Так положено ему встречать гостей и вести с ними беседы. Может, так… да не так. Самое главное ведь не стол, а то, как заботливо все дни, не только в этот вечер, справлялся отец Филарет и о моем здоровье (я сильно простыл), и о желаниях сходить куда-либо, и помыться, и… даже покурить. Отец Филарет выводил меня на задний дворик, гремя ключами, открывал какую-то хозяйственную дверь и добродушно ворчал:

— Вот приедешь в следующий раз, а мы тебя спросим: с сигаретками приехал или нет? Если с сигаретками, то мы тебя не пустим. Бросить надо. Вот и все.

Я ему говорил, что лет через 5-7, когда мои сыновья подрастут, привезу их обязательно на Афон. «Разорюсь, но привезу», — говорил я. А иеромонах мне улыбался: «Ты хоти-хоти. А все как Бог даст. Хотят многие, а Богородица в свои пределы не пускает… Ты сигаретку-то хорошо затопчи. Сухое все. Запалишь обитель, не приведи Господи».

В тот первый вечер мы в гостях втроем: Валерий, я и голландец-врач (он чуть-чуть говорит по-русски и вполне сносно по-английски). Голландец с Валерой на двух языках вполне нормально объяснялись. Мне же мой немецкий на Афоне пригодился лишь однажды (но об этом позже).

Отец Филарет рассказал по нашей просьбе о себе. Родился и вырос он в деревне под Соликамском Пермской области, служил в погранвойсках в Эстонии, после демобилизации (в конце 60-х годов) ушел в Псково-Печерский монастырь. В 1976 году его направили на Афон… Здесь подвизается уже 18 лет. Три года назад приезжал в Россию, ездил домой в Пермскую область. Привез на Афон березку. «Тяжело ей здесь. Жарко. Поливать приходится. Но ничего, растет…»

* * *

…Бросили между собой апостолы жребий. Кому куда идти Христа исповедовать. А Богоматери, которая была среди них, выпала Ивера. На жребий никто не роптал ни мыслью, ни словом. Но Пресвятая Дева Мария попросила:

— Прежде, чем отплыву в дальнюю Иверу, позвольте заехать на Кипр — проститься с епископом Лазарем.

Это был тот самый Лазарь, которого воскресил Христос и который на Кипре Христа исповедовал. И позволили апостолы. И отплыла Богоматерь на Кипр.

Но заштормило море, и небо покрылось тучами, и высокая волна носила корабль с Богородицей три дня и три ночи. Когда же увидели просвет в тучах и солнце, осветлившее волны, открылась пред ними земля и горы, на которых стояли каменные и бронзовые идолы. А на самой высокой горе стоял Аполлон.

— Что это за земля? — спросила Богоматерь.

— Это Гора Афонская, — ответили люди на корабле.

— Пусть благословенна будет эта земля. Пред очами Господа нашего заступлюсь я за нее и защищу до Конца Времен. И не сделает здесь Темный даже шагу…

А в это время закричали и заговорили идолы в горах. И повернулся на Горе идол Аполлон, и все они разом говорили людям: «Идите! На ваш берег сходит Мать Бога Истинного, Мать Бога Всевышнего и Бога Живого!» И пошли люди. И пали на лице пред очами Богородицы. Дивно им было, радостно… И плакала Богородица вместе с людьми слезами светлыми…

* * *

(Из записок в афонском блокноте). «Мы стали плохими Боговидцами, но святые апостолы, Богоматерь и Бог нас видят не хуже, чем 2000 лет назад (…). Попытки женщин искушать судьбу — в наше время проникнуть на Афон — заканчивались печально: видениями, болезнями, арестами и другими житейскими катастрофами.

Бог бесконечно милосерден, но только через исполнение Закона. Бог бесконечно милостив, но только тогда, когда не попирают святыни (то есть когда сами человеки милостивы к миру).

Любой родитель начинается родителем для своего ребенка со слов — Можно и Нельзя. Мы ведь говорим слово «нельзя» не от прихоти нашей, а тогда, когда знаем, что за содержанием слова «нельзя» — смертельная для ребенка опасность.

«Нельзя! Не лезь в колодец!», «Нельзя! Не пей эту жидкость: это не вода, не вино. Это уксус!»

Не Бог наказывает нарушивших Закон. И не Богородица сводит женщин с ума. Люди наказывают себя сами отказом от Слов Родителя.

Сколько несчастных улетело в бездну за детское упрямство и «самостоятельность»! Сколько несчастных лишь за минуту до смерти в слезах успело обернуться!..

* * *

В пятидесятых годах, сказывают, был случай, о котором на самом Афоне тогда не узнали, а много позже получили письмо от женщины, от монашки православного монастыря. Женщина рассказала в письме, как ступила она на берег Афона в одеждах мужчины, как разверзлись перед нею и земля, и небеса, и увидела она Богоматерь, которая попросила ее вернуться на корабль. Ни угроз, ни упрека, ни силы со стороны Богородицы не было. На корабль женщина вернулась с чувством неутихающего стыда и вины. А через некоторое время ушла в монастырь.

* * *

3 часть

Монахи шутят. У нас преимущественно бытует мнение, что монах — это человек сосредоточенный, печальный (с оттенками: от мизантропии до шизофрении), что люди эти — либо беспросветные чудаки, либо высокого-высокого духовного состояния, понимаемого в миру как-то уж слишком абстрактно…

Во-первых, начнем с главного. Монахи — это люди. И они такие же разные, как и мы с вами. Только мы, в миру, распыляемся на службы — от Бога до мамоны, от семьи до партии или производства, а монах пытается отказаться от всего, кроме Бога. Конечно, они, по сравнению с нами, премного преуспели в сражении с грехом, со злом — они светлы, добры, улыбчивы; они не скажут лишних и глупых , слов, слов злых и хитрых от них я тоже не слышал… Это во-вторых. А в-Главных:

«Будьте просты, как дети, — учил Христос. — Будьте кротки, как голуби, и мудры, как змии». Монахи, вся их жизнь и душа суть стремление к этому идеалу.

… В келью к отцу Филарету постучали. Филарет открыл дверь:

— Отче, дай бутылочку, — слышим мы голос монаха.

— Какую еще бутылочку? — настораживается отец Филарет.

— А какая есть?

— А какую тебе надо?

— Хорошую…

— Хм. Проходи.

В келью заходит иеромонах Николай. Высокий, красивый (на службе в храме его выправка показалась военной), умный. Ему лет 30-35. Мой ровесник. Позже он расспрашивал меня про Север, про духовную жизнь у нас, в Коми, о политике, упоминал о Стефане Пермском со знанием вопроса. Несколько фраз, которыми мы перебросились, и отрывочные разговоры позволяли угадать в отце Николае человека с действительно Высшим образованием.

— Такая бутылочка тебе сгодится? — выходит из хозяйственной комнатки отец Филарет и выносит полуторалитровую капроновую пустую бутылку, в каких у нас продают подсолнечное масло.

— Хорошая бутылочка. Храни тебя, Господи, отче. Но, может, ты помоешь ее, а?

Отец Филарет опять хмыкает и спрашивает:

А куда ты с бутылочкой собрался?

— В Уранополис.

— А благословения у игумена попросил?

— Попросил. Да он не дал благословения…

— А как же ты пойдешь?! Соблазны будут. Вот точно я тебе говорю: соблазны будут. Попадешься в соблазны и все! — кипятится о. Филарет.

— А я сейчас пойду благословения у святого Пантелеймона попрошу…

— А игумен на что?

Иеромонах Николай смотрит на нас (так, чтобы не видел Филарет) строгим лицом и брызжущими от смеха глазами.

— Может, ты благословишь, отче? А? Но о.Филарет уже угадал шутки иеромонаха Николая и теперь подыгрывает ему.

— Ага. Раз такое дело — я тебе пробку от бутылочки не дам. С благословением вернешься, а там как раз бутылочка подсохнет, — он устанавливает бутылочку кверху дном, и в интонациях его проявляются нотки кота Матроскина из мультика «Каникулы в Простоквашино». — А нет, так проси пробочку тоже у святого Пантелеймона…

* * *

Шутки монахов случаются вольные и невольные. Порою сама ситуация бывает комической в силу бытовых недоразумений или несовпадений. Но специально монахи не хохмят. Это грех. Другое дело: хохма — как проявившаяся радость, как многогранность виденья бытия.

…Таскаем посуду и сундуки с утварью и одеждой. Несколько послушников, иеромонах и я берем ящики и — по ступенькам в монастырь. Не тяжело, но по жаре хождение туда-сюда не самое приятное. Каждый раз, когда возвращаешься к ящикам, в голове мысль: «Сейчас вернусь, а там братия уже последние подняла…» В наказание за такие мысли как раз последний сундук и последний ящик выпадает мне и одному из послушников. Сундук можно тащить только вдвоем, взяв за ручки с кованых боков. Один-единственный неполный ящичек тоже оставлять не резон. Ставим ящик на сундук, одной рукой придерживаем с разных сторон, другой — поднимаем сундук. Тащим нараскорячку. Неудобно ужасно.

Прямо у ворот в монастырь на нас выскакивает здоровенный послушник. С радостной улыбкой — дескать, вот, а мне уже ящичка не досталось. Как-то он бедный не заметил, что мы-то прем поклажу в два этажа! Мы же от радости, понятно, тоже не молчим.

— Помоги, Христа ради! А то ведь посуду, не дай Бог, побьем…

В одну секунду на лице здоровяка-послушника состоялось несколько спектаклей: шекспировские страсти — от досады, трагедии и ужаса до благоговейного смирения и печали… (о нас).

— Храни вас, Господи, — говорит он нам — Даст Бог, донесете. Совсем чуток осталось…

Мы загибаемся от смеха. Он, кажется, тоже; мелко семенит, удаляясь от нас, и крестится…

В русском кунаке (представительстве) в Карее — административной столице Афона — отец Иаков занимался отбором каких-то хозяйственно необходимых вещей для монастыря св. Пантелеймона. Ждала машина.

Подошел пожилой монах с тремя молодыми монахами. Попросил о. Иакова оказией подбросить их на машине до какой-то горной развилки. Отец Иаков согласился. Погоди, говорит, немного, через полчаса поедем…

Мы не поехали ни через полчаса, ни через час, ни через три часа. Печально и смиренно подходит этот пожилой монах (кстати, по тяжести походки и какой-то вздутости одежд мне показалось, что под одеждами надеты вериги). Подходит и говорит о. Иакову:

— Отче! Что же ты?! Мы же изнемогли. Ты не едешь и не едешь… Может, мы уж лучше пойдем?

Иеромонах Иаков, человек сосредоточенный и по-крестьянски тщательный в делах и в сборах на дорогу (родом он из Донбасса, бывший шахтер), сокрушенно говорит:

— Планида твоя сегодня такая — сиди и жди. Я же не сказал тебе: сиди на солнце… Вот, в тенечек сядь. Помолись, чтобы я тут не забыл ничего…

— Да ну, Господь с тобой, Иаков. Мы пойдем, с Богом…

— Ну, тогда иди. Храни тебя, Господи. Не серчай. Вишь, как получилось…

— Обиделся, — сказал, глядя в спину уходившему монаху, один из послушников.

— Он не обиделся. Он опечалился. Этот бардак с вещами не я ведь придумал. Прости, Господи, — прокомментировал ситуацию о.Иаков, весь в поту от хозяйственного хождения, таскания вещей и, видимо, чувства неловкости. В русском кунаке шел капитальный восстановительный ремонт.

Сказанное здесь о «планиде» и о «бардаке», вроде бы, шутка, но и не шутка — порядок заданности. Если посмотреть нашими мирскими глазами: те четверо монахов могли помочь о. Иакову, но сидели на солнце и в молитвах изнемогали — это была, действительно, их планида в этот час. Разобраться по-хозяйски в порядке вещей (в бардаке) — это планида о. Иакова. Помощь друг другу — только через молитву. А если что-то не получается — на то воля Божья. Не правда ли — за внешне комической и нелепой ситуацией видно очень четкое — «Пироги печь пирожнику, сапоги тачать сапожнику». Повторюсь — внешне сценка длиною в три часа видится смешной и даже немножко издевательской.

* * *

В келье иеромонаха Филарета в первый вечер нашего знакомства он, чтобы занять нас, предложил посмотреть альбомы, которые стояли на столике. К слову будет сказано: видимо, в силу того, что послушание о. Филарета — это встречи и провожания паломников, его келья изрядно отличается от других, виденных мною. Состоит она из двух комнаток, коридора, кухоньки и еще какого-то закуточка. Все это, конечно, очень маленькое, в целом не превышающее размеры, например, двух комнат типичных сыктывкарских студенческих общежитии.

Так вот, на столе около 30 альбомов. Я не успел перелистать все, но сидя в сумраке, в свете керосиновой лампы, я подивился необычности подбора картинок, фотографий и видов. Здесь маленькие репродукции картин русских художников, портреты святых старцев, фотографии и картины храмов и монастырей Русской Православной Церкви. Альбомы — это увлечение о.Филарета. Но согласитесь — какое странное увлечение! Это так не похоже на коллекционирование или на собирание семейных альбомов. Не похоже это ни на каталог, ни на хронографию. А за каждой страницей видится тихий и глубокий русский патриот, сын земли русской — любящий, помнящий ее и гордящийся Родиной — Россией.

Здесь есть и грустные картинки, и лица великих старцев, покинувших этот мир, есть березовые пейзажи. И есть фотографии, сделанные на самом Афоне. А еще… Еще есть одна добрая и великая тайна в таких альбомах — они воспитывают нас, каждого паломника, оторвавшегося от мира и от Родины. Они заставляют взглянуть на мир и на Россию как бы вне времени, на других высотах, по основам основ…

Привычные репродукции привычных, знакомых картин — Боже, как по-новому это здесь видится!

* * *(материал написан в 1994 году)

4 часть

— Вот, смотрите, какая есть у меня фотография. И скажите, кто здесь? — о. Филарет показывает нам пальцем на женскую фигуру, которая на старенькой фотографии словно из стены входит в стену. — Эта фотография сделана в начале века у нас… Вы знаете, ведь у нас своя фотомастерская была. И кузница была, и столярные мастерские…

— Так здесь же женщина! — говорим мы в один голос. — Как она может быть?

— А вот и все говорят: как она может быть, если женщин здесь тыщу лет не было? Всякие фотографические комбинации никто делать тогда не мог. А женщина на фотографии откуда ни возьмись выступила. Как из воздуха. Братия говорила: «Никак Богоматерь среди нас прошла…» Фотоаппарат заметил то, что телесные глаза не видели.

* * *

В связи с фотографией, на которой проступила (по мнению многих людей) сама Богородица, мне хочется написать про случай, который был со мною в Афинах, в канун приезда на Святую Землю, который вспоминался на самом Афоне и который странным образом светло и загадочно встает иногда перед глазами и сегодня.

…Мы спешили на автобус. Впереди бежали Власов и сопровождающий нас грек (от фирмы, с которой Валера устанавливал деловые связи). Мы должны были по всем меркам на автобус опоздать. Фактически мы уже опоздали. Я хромал. Внутренне очень нервничал и психовал из-за нелепости ситуации, из-за боли в ноге, из-за жары, из-за жжения загара, из-за того, что теряю из виду бегущих впереди меня компаньонов, из-за тяжелой сумки, из-за толпы, которая мешала двигаться быстрее. В общем, дурацкое взвинченное состояние.

Вдруг перед самым носом, из-за фигур впереди идущих людей, на маленьком открытом пятачке асфальта я увидел страшного нищего. Без ног, с культяпками рук без пальцев; кожа его была изъеденной язвами. Он сидел на каких-то тряпках и тянулся обрубками к людям. У меня даже мысль мелькнула: «Прокаженный. Что он здесь делает?» Кажется, он даже не говорил, а мычал что-то, рвался к солнцу, взывал. Один глаз (второй, со сморщенным стянутым веком, был закрыт) взирал на людей с мольбой и был…ясным-ясным.

У меня в карманах оставались буквально гроши. Позже пришлось занимать деньжат у Валеры. Однако (не знаю даже, почему) я залез в карман, нащупал монету в 100 драхм и положил на изуродованную руку нищему. Ушел я, не оглядываясь — спешил. А в спину будто кто-то тепло и ласково толкнул.

Днями позже мне этот нищий неожиданно приснился. Причем приснился не он, а приснился симпатичный молодой мужчина лет тридцати со светлым-светлым лицом, улыбающийся, весь будто в лучах. На того нищего он совершенно не был похож, я лишь по каким-то неведомым чертам узнал во сне калеку. Про этот сон и про сам случай с нищим я вспоминаю почему-то уже сейчас, здесь — в Сыктывкаре. Всплывает в памяти, улыбается и смотрит на меня тот светлый парень из сна, тот нищий. Я знаю точно, что лицо это мне знакомо. Знакомо и все тут! И не могу вспомнить — где я видел его? Я знаю, что когда-нибудь обязательно вспомню, узнаю, восстановлю в памяти.

Это даже похоже на игру — он четко встает в памяти в лучах со своей улыбкой и ясными глазами и будто спрашивает: «Неужели не вспомнил? Узнаешь?!» Я не узнаю. Но мурашки по спине. И в сердце тепло. Хотя, казалось бы, разве мало нищих встречалось?

…А на автобус мы успели.

* * *

…Листаю альбомы о. Филарета. Будто другими глазами смотрю на Россию. Будто все то же, да не то — угол зрения другой. Может, это Святая Гора Афон открывает мне тот высокий и Высший взгляд на мир и МИР? Дивно. Сам себе дивлюсь — как в душе правое уходит вправо, а левой — влево. И страшно. И горько. И радостно. И чудно.

Словно невидимая мне доселе какая-то параллельная русская цивилизация чрез Христово поле, чрез уроки его жила и выжила, и живет. Слава тебе, Господи! Слава! Чудны и велики дела Твои! Прости, Господи, что и слов-то достойных найти мне в тщетах моих пока не суждено.

Спасибо за ту великую толику, что дал увидеть в зерцалах Твоих…

* * *

В беседах с иеромонахом Филаретом коснулись вопроса о целительстве, о чудесах.

— «Вера твоя спасла тебя». Так ведь сам Христос говорил, когда людей излечивал. Зачахнуть можно от самой жизни, если она в безверии, в цинизме, в кривляниях… А чудеса? Здесь я вот уже 18 лет, но особых чудес, крупных таких, не видал. Излечиваться — да, излечивались. Кто с верой — к иконам, на Бога в молитвах полагается, тому и воля Божья в организме и в душе все в порядок вещей приводит. В правильный порядок вещей… Вот и все. Смотри-ка, разве не чудо, что нет у нас больных монахов? Страдают, бывает, болью в ногах, в пояснице — но это особое дело. Россия служит Богу на ногах, а не сидя (как в других странах)… Зуб, бывает, заболит — такое случается. Зрение от старости плохое бывает. Вот и все. Каких-то других болезней я или не знаю, или их просто нет… — так рассуждал вслух о. Филарет.

* * *

— У меня в детстве был учитель… Не школьный, а учитель по жизни — Духовный, что ли, — рассказываю я о. Филарету про себя и свою Родину. — Звали его Иван Иванович Ценгери. Вот я в бумаге «за упокой» написал этого Ивана. Он был грек. Из политических «зеков». Отсидел в наших коми лагерях с 1943 по 1956, потом освободился на поселение. Был еще некоторое время » поражен в правах» — не мог участвовать в выборах и что-то там еще… Впрочем, он не особо-то переживал по этому поводу. Иван Иванович был человеком православным; я знаю, что он молился, постился, бдел и исполнял Закон Божий в меру своих сил. С двумя высшими образованиями и знанием шести языков он закончил свою карьеру бухгалтером на маленьком механическом заводе в моем поселке Княжпогост (это еще севернее Сыктывкара). Там у нас сплошные лагеря были. Когда-то давно-давно, когда я был совсем мальчишкой и бегал к нему играть в шахматы, Иван Иванович как-то в беседе (я уж не помню, о чем ему болтал) сказал мне: «Я тебе дам три завета. Ты запомни их. Подрастешь, может быть, станешь умнее этих заветов, но пока помни хотя бы эти три. Никогда не скажи, что Бога нет. Ты сейчас пионер, потом в комсомолию вступишь. Можешь верить или не верить. Тут дело такое… Пусть другие болтают, что хотят. Но ты никогда не скажи, что Бога нет. Самое трудное на свете — Богу молиться и родителей кормить. Все остальное приложится. Запомнил? Спать вечером ложишься — вспомни прожитый день. Каждую встречу и каждое дело. И если обидел кого-нибудь, обманул или случайно что-то не получилось, то хотя бы мысленно попроси прощения». Знаете, отче, жизнь потом замотала что-то: где-то наперекосяк шла, где-то снова выравнивалась. Заветы помнил, а исполнять — не всегда исполнял. Иногда годами они словно выпадали из памяти. Вот, смотрите-ка. Вам рассказываю — значит, помню.

Иеромонах улыбается, волнуясь или немного смущаясь (?), почему-то пальцем трет клеенку на столе.

— А знаешь, Григорий, все эти три завета я тоже в детстве слышал. От бабушки и от матери. Да-да, самое трудное — Богу молиться и родителей кормить… Да-да. А за что ж посадили-то твоего учителя? Иль не знаешь?

— В 1943 году в Харькове, «под немцами», он организовал общество садоводов и огородников. Что-то типа кооператива — я так понимаю. Война. Голодуха. Хотел себе и людям помочь сообща выжить. Наши освободили Харьков, а Ивана Иваныча арестовали как укреплявшего фашистскую власть. Был организатором производства? Был. По приговору он получил 15 лет лагерей, 5 поселения и 5 с поражением в правах — всего 25… Знаете, я когда из армии в отпуск приходил, зашел в больницу. Иван Иваныч тогда уже совсем лежачий был. Кровь носом и горлом шла. Было это в 1979 году осенью. Он обрадовался, даже сесть пытался. О многом тогда мы тоже говорили. О лагере он рассказывал. Что из их этапа (сто два человека) живыми освободились лишь двое… Тогда же я ему сказал, что заветы помню. Он не переспрашивал. Только долго-долго смотрел на меня.

* * *

5 часть

На второй или третий вечер получился у меня с иеромонахом Филаретом большой разговор. До этого все как-то складывалось, что говорили об истории, политике, быте на Афоне — все разговор не один на один. Все разговор, но не беседа.

Я занес отцу Филарету книжку «Ульяновский монастырь у зырян» (автор Арсеньев). Специально для монахов ее передала давняя знакомая моей семьи Наталья Петренко, Я так и рассказал отцу Филарету обо всем: кто передал книжку, что за монастырь и как его сейчас восстанавливают. О. Филарет живо интересовался, спрашивал о Коми республике (правда, от слова «республика» он словно отворачивался, хотя худого не сказал), о людях Коми земли, о том, сильна ли вера. «Наверное, в ваших лагерях много новомучеников смерть приняло?» «Много…», — ответил я ему, а он крестился, что-то шептали его губы. Наверное, молитву.

Наконец, выбрав удобную паузу в разговоре, я задал вопрос, который меня очень интересовал. Просили задать этот вопрос и многие люди, знавшие, что я еду на Афон.

— Отче, сейчас в России сильны упаднические настроения. Много разговоров о Конце Света. Я не знаю, как к ним относиться, потому что, судя по историческим книгам, у нас в России всегда так — только жизнь тряхнет, как тут же вопли начинаются: вот, дескать, гибнем. Вот, дескать, Конец Света пришел… Насколько эти разговоры похожи на правду?

Я задал вопрос, и наступила пауза. Она короткой была по времени, но почему-то именно за эту короткую паузу я подумал: «Вот я задаю вопрос православному иеромонаху, как цыганке на базаре. Что было? Что будет? Чем сердце успокоится? А ведь слева от меня, за двумя стенками, ковчежец с головой Апостола евангелиста Луки, а рядом мощи Иоанна Крестителя Господня, мощи Андрея Первозванного… Здесь вопрос мой звучит, как шелест опавших листьев. Под ноги Вечной Жизни, под ноги Великим Учителям…»

Иеромонах Филарет ответил спокойно:

— Когда будет Конец Света, никто не знает. По многому же видно приближение его. Однако же, Господь может приблизить его ради праведников или отдалить ради грешников. Никто не знает, когда будет Конец Света, кроме Господа нашего Иисуса Христа. Но вот все, что старцы сказали, все сбыться должно из открытого им. Все сбывалось, сбывается и должно сбыться… «Китай Челябинск возьмет, но дальше не пройдет. А прежде русские Константинополь возьмут, и крови будет по копыта. И службы запоют по-славянски. А Россия станет снова маленькой». Она ж маленькой была, Русь-то… Когда будет — Бог ведает. Уж ясно, что раньше Конца Света. Чему должно исполниться, то еще исполнится. А число Зверя уже находит руки человеческие…

Отец Филарет помолчал немного и добавил:

— Унывать нельзя. Грех это. Молиться надо. Каждому ведь свое на небесах начертано. Господь же все видит — волосы на голове сосчитаны… Ты ж и сам знаешь.

Тогда я отцу Филарету не задал вопрос о том, где искать ее, эту духовную опору? Как в миру быть с моим бесконечным «умничаньем» и сомнением: дескать, отцы и деды молились, а ни покоя, ни мира, ни любви, ни земли, ни денег, ни славы — ничего не нажили. С саблей рождались, с саблей помирали. Но ответ сам выплыл и в душе моей, и в сознании. «Что ты знаешь о жизни и о душе своих отцов и дедов? — спрашивал я сам себя. — Как ты можешь мерить их любовь и чаянья, их землю и деньги, которые пришли и ушли? Что ты знаешь об их чувствовании мира и об их мере покоя? Ни-че-го! И вообще, кто право-то тебе дал? Зачем самому себе представлять о предках трагедию и скорбь, а потом якобы решать смысл этой самой придуманной трагедии и скорби? Бред создал и сам в бреду своем заблудился?»

* * *

С келиотом отцом Виталием меня познакомил Вадим из Симферополя. Он со своим сынишкой (тоже Виталием) позвал меня сходить к роднику у причала. Здесь очень вкусная, холодная и прозрачная водица льет из скалы днем и ночью. В виде арки (или пещерки) в человеческий рост сделана выемка к струе и с двух сторон стоят скамеечки. Мимо поднимается дорога к монастырю св. Пантелеймона. Над родником икона…

Уж не знаю, по какой причине оказался здесь иеромонах Виталий — вообще же он служит Богу, молится и живет один в келье св. Дмитрия, что стоит в ущелье за Свято-Пантелеймоновым монастырем примерно в 30-40 минутах ходьбы. Может быть, он приходил помочь монастырской братии, так как монахи готовились к празднику святого великомученика и целителя Пантелеймона (9 августа), поговаривали о том, что приедут большие гости и, кажется, даже архиепископ Константинопольский. (Возможно, что-то я запомнил неточно, но все-таки подготовка к празднику была заметной.)

Вадим поздоровался с отцом Виталием, я тоже, конечно. Человек он могучий, ростом, наверное, под метр девяносто. Широкоплечий. Черноволосый. Густая черная борода и усы, красивая белозубая улыбка, крупные черные глаза. Его можно было бы одновременно принять за грузина и за румына, за болгарина и за турка, за таджика (это единственная нация арийцев в Средней Азии) и за черноморского    казака-атамана.    Библейский антропологический эталон. Вадим и иеромонах разговорились. Я понял, что они уже немного знакомы. Меня представили отцу Виталию: «Человек из России, из Коми республики. Это крайний Север. Зовут Григорием».

Отец Виталий улыбался, глаза его смотрели удивленно и радостно, немножко изучающе. Он спросил меня (так многие здесь спрашивают): «Какой народ коми? Много ли православных церквей в Коми крае? Наверное, у вас много новомучеников в лагерях погибло?» В жизни Русской Православной Церкви и в сердцах чад ее XX век и Русский Север останутся «адресом катастрофы» — временем и местом гонений христиан и гибели их. Надолго. До конца времен….

* * *

Пока Вадим разговаривал с иеромонахом, мы с канадцем, рыжеволосым весельчаком Майклом, попив воды, сидели, пытаясь объясняться… Прелюбопытное было зрелище: он говорит по-английски, я пытаюсь по-немецки. У обоих ощущение, что вполне понимаем друг друга, разговор долгий, а встали со скамеек и… вспомнить нечего.

Кроме самого факта — вот, был разговор. Так, наверное, в миру мы встречаемся, разговариваем, а захочешь вспомнить, о чем — и вспомнить нечего. Часто даже факт разговора забывается, не только содержание…

— Вы, Григорий, много курите. Ни телу, ни душе дым не нужен. Зачем вы курите? — печально и сочувственно посмотрел на меня иеромонах Виталий.

— А Бог его знает, — ответил я. Подумал: «Надо же! Стоит, разговаривает с Вадимом, а, небось, несколько моих сигарет сосчитал. Я, пожалуй, своим курением тут многих в смущение душевное ввожу». — А, вот, кстати, отче, как вы думаете: на кодирование или на иголки православному человеку можно идти? Или это от лукавого? Ну, например, от пьянства или от курева… Бывает ведь, как запью — никакого удержу нет. Такой разгуляй, что потом не знаешь, куда глаза девать…

— А что такое «на иголки»? — спрашивает о. Виталий. Рассказываю ему про «тибетскую медицину», иглоукалывания, что вставляют тоненькие-тоненькие серебряные иголочки в уши, подавляют нервные окончания, рефлексы.

— Про кодирование мне трудно сказать, я не знаю, — пожал плечами иеромонах, — а вот иголки, я думаю, это же в точки, которые на человеке от Бога… К врачам надо ходить, надо. Их медицинская наука — дело благое, спасающее человека. Но прежде молитва должна быть. Сам врач ведь тоже человек. Он тоже может ошибиться. Помолись, чтоб Господь и мысль его, и взгляд, и руку наставил, Господь! А не бесовские нервные помыслы… Курить-то бросай. Детки твои на тебя смотрят. Ты ж не хочешь, чтоб они курили… Ну, вот.

* * *

В последний день, когда встретился с келиотом иеромонахом о. Виталием еще раз, спрашивал я его, как жить? Зачем мне жить? Понятно, что нужно детей вырастить, что нужно прожить достойно. Но что есть достойно? И главное — зачем? Тогда я слушал его и …не слышал. Кое-что из сказанного им я записал в блокнот. А теперь, переписывая из блокнота, поражаюсь исходной точке видения келиота. От самой первой буквы…

— В последние времена, так старцы говорят, не будет для людей больших наставников и авторитетов. А спасать душу человек сможет через чтение святых отцов, Писания и Евангелия, через тех, кто раньше был. Ищи…

* * *

Когда пусто в душе — это не пусто. Это маета. А пусто, когда становится страшно от пустоты. Старец Силуан говорил: «Не вера от страха, а страх от веры». Это я прочту уже дома. Домыслю в дороге. И за очерк сяду с установкой: напишу, как Бог даст.

* * *

На Афоне я часто ловил себя на мысли-сожалении, что и этого не знаю, и то не читал… Фактически, кроме очерка Бориса Зайцева, написанного в 1928 году в эмиграции, о Святой Горе Афон не читал ничегошеньки. Впрочем, я свой материал спешу написать, так и не читая чужих впечатлений. Единственное дополнение к знанию об Афоне — книжка «Старец Силуан», прочитанная еще не до конца. Думаю, может, оно и к лучшему, что пишу так, как увидел, не путаясь в чужих впечатлениях? Уж прости, читатель, если где-то по-мирски слишком много уделил внимания быту или с какими-то «советскими» мерками на монахов посмотрел. Обидеть я никого не хотел, только чувствую некоторую досаду оттого, что несказанное Нечто, глубокое, как печаль и боль в глазах иеромонаха Николая (даже тогда, когда он шутил и улыбался).  Это Нечто не получается облечь в словесную форму.

Когда я уже уезжал, в том коротком разговоре с келиотом о. Виталием он мне сказал: «Господь сам разберется, что тебе сказать, а что нет. Какое слово для себя вынесешь, какое еще для кого одного, а какое для тысяч…» Убереги, Господи, от лукавых измышлений.

* * *

Упомянул о. Филарет о монастырской библиотеке. И сказал, что игумен не дал благословения открывать ее для посторонних.

Дело в том, что несколько лет назад работал в библиотеке молодой ученый-поляк. О. Филарет говорит, что доверие тому человеку было, и усерден он был, и вроде бы благонравен. Да вот спер парень редкую книжку. И ведь через таможню как-то провез… Книжку в Польше нашли (правда, в монастырь до сих пор почему-то не вернули), а вот парень где-то до сих пор от полиции бегает. Бог ему судья, но вот жаль, что в библиотеку мы не попали.

Говорят, что здесь уникальные труды Ефрема Сирина, Григория Паламы, Григория Синаита и многих других великих писателей, духовных проводников, Совершенных. Зарубежные ученые и высокие священные чины католической церкви удивляются тому, что эти книги читают простые монахи. «У нас эти книги читают профессора!» — говорят они.

Однажды очень достойно по этому поводу заметил старец Силуан: «Многие наши монахи не токмо читают, но и смогли бы написать об этом же. Если б уже не было написано…»

Когда я прочитал эти слова старца Силуана, то подумал:

«Зачем пишу то, что уже написано?» Мои произведения, как и произведения моих старших коллег, сродни обжитому и теплому мелководью. По большому счету, для читателей, для национального и человеческого опыта, в них нет тайны (или почти нет). Настоящий читатель ищет, где глубже. Через мои книжки пробегают, как через многие другие — суетливые, тщеславные, ненаучающие. Забудут их, и правильно сделают. Стало быть, туда им и дорога. Лишь бы то, что уже напечатал, вреда не принесло.

Вот и весь сказ «О библиотеке», в которую мы не попали. (И никогда не попадем…)

* * *

6 часть

Дорога на Старый Руссик от монастыря св. Пантелеймона начинается крутым подъемом с поворотами по кромке ущелья, на противоположной стороне которого виден скит. Белый, с ярко-красной черепичной крышей, он кажется обычной южной хаткой, каких немало где-нибудь под Запорожьем или в Карпатах.
Машина ревет на подъемах, пылит, вписываясь в повороты, а мы в кузове чувствуем пыль на губах. Когда я читал очерк Б.Зайцева об Афоне, то мало задумывался и отмечал географию полуострова. Поэтому, наверное, увидев в горах вынырнувшие словно из-под земли здания, спросил у послушника, сидевшего рядом: «Это что за храмина?» «Это старый Руссик», — сказал он. «А-а-а», — только и оставалось мне обрадованно откликнуться.

Вообще-то мы выехали из Пантелеймоновой обители в Карею — административный центр Святого Афона. И вот, на многое не рассчитывая, довелось побывать еще и в Старом Руссике.
Валера Власов оказался образованнее и просвещеннее в истории и географии Афона: наша остановка в Старом Руссике для него не была неожиданностью. Он здесь снимал на видео. Не уставал поражаться его выносливости, скрупулезному отношению к протекающей жизни – от дел в бизнесе до внимательности к духовному строительству себя. Он — генеральный директор Национального негосударственного пенсионного фонда металлургов. Мой ровесник в такой должности — это, конечно, уже о многом говорит, но даже не это главное. Главное, что Валера — трудяга.

Совершенно по-разному провели мы четыре дня и три ночи на Афоне. Он успел обойти пять монастырей (именно обойти: шагал через горы, по лесным дорожкам в несусветную жару). А я «гонял лодыря», и хотя немного преувеличиваю насчет «лодыря», но все эти дни и ночи на Афоне ходил, смотрел, беседовал с монахами, слушал биение молитв, ритм монастырской жизни. Мне бы еще денька два-три. Еще бы хоть пару ночей и, как мне кажется, я сумел бы завершить какую-то картину в себе, какое-то представление с началом и концом, верхом и низом… А так лишь восхищение чужим трудом, ощущение недописанного «сердечного этюда» («сердечного» не в смысле претензий на чувственность, а в смысле проникновенности в чувства).

…В Старом Руссике — два крупных здания, сразу видно, которое древнее, которое помоложе. Мы идем в древнее. Монах Иона ведет нас на третий этаж по пыльным лестницам (здесь бригада греков вовсю делает ремонт и -по разговору — вроде бы собирается восстанавливать балконы на внешней части храма). Здесь, на третьем этаже, — престол святой великомученицы Варвары. Заходим. Приложились к святым мощам великомучениц Варвары и Катерины, Параскевы и мученицы Александры. Монах помолился, мы, перекрестившись и помолившись, постояли.

На втором этаже — престол сорока двух Амарейских мучеников.
— Очень редкий престол, — говорит монах Иона. — Я даже не знаю, где у нас в России такие престолы есть. Они, конечно, есть, но очень-очень редко встречаются… Сорок два воеводы почти шестнадцать веков назад приняли мученическую смерть во имя Христово в Амарейской пустыне… Есть престол сорока Севастийских мучеников, а это сорока двух Амарейских. Другой случай… Вы уж не перепутайте, — монах смотрит на меня и на мой блокнот.
«Отец Иона похож на Аввакума, каким его рисуют иногда в книгах или на картинках», — подумал я. Действительно, он говорил и смотрел как-то истово, молился истово, а каждое слово из его уст я ощущал физически, как глоток пищи, проваливающийся через сознание в сердце. Как печать или, вернее, как крестик миропомазания, во время соборования. Слово летело в меня, печатало… А я слушал и слушал, боясь прервать монаха, боясь громким вздохом сбить ритм его речи. Я уже ничего не записывал и привожу фрагменты его монолога по памяти.

— Меня в партию однажды пригласили. А мать сказала: «Уйдешь, прокляну! Лучше пусть не будет у меня сына. Отрекусь!» Я дивился тогда. Думаю: как же так, мама? Как ты можешь отречься от меня? Мы с матушкой, как одна душа, жили… А матери виднее было. Смерти нет. Душа, если спасется, наследует Царство Божие. А вот в партию — там дорога только туда, в геенну. Молитвами материнскими Бог хранил меня. Подумайте только: я служил радистом в авиаполку бомбардировщиков стратегического назначения на Сахалине. Дело было в шестидесятых годах. Или уж начало семидесятых?.. Не помню. — Он перекрестился. — Так вот, в те-е-е времена, в те страшные времена, когда КГБ, политотделы и всякие другие «разведчики» следили за нами-то, рядовыми и сержантами, тогда, в те времена, наш командир полка, — и иеромонах с горящими глазами поднимает вверх руку с двумя перстами, — был верующим человеком! Православным! Нашел он нас нескольких — трех или четырех человек, и, бывало, молились вместе! Господи! Чудо-то какое!
— В такой должности он наверняка был коммунистом, — говорю я о. Ионе.
— Не знаю, не спрашивал. Мое какое дело. Господь знает, где своих людей расставить, Ему виднее. И мне знающие люди говорили, да я и сам убедился, — Его люди, по Его промыслу везде стоят: и в КГБ, и в Центральном Комитете стояли, и в прокуратурах… Всякая власть от Бога, но многие люди власти не от Него. Придет Страшный Суд, и будут люди, что избраны Богом, стоящие сейчас среди тьмы у горнила власти, будут они еще и нас судить! И заступаться за нас перед Господом, и отворачиваться от нас. Вот какие люди есть у власти…
О. Иона крестится, гремит ключами, целует иконы, и ведет нас к выходу. С печалью и испугом оборачивается на образа:
— Прости, Господи, наболтал тут лишнего… Прости, Господи, да не во вред сказанное будет.

Иеромонах еще наверху, у престола святой великомученицы Варвары, а потом в коридорах и на лестнице, с перерывами рассказывал нам историю пострижения сына сербского царя. Было это в самом начале биографии самого монастыря Старый Руссик.
Прискакали как-то под вечер к стенам    храма два всадника: один молодой совсем, второй — слуга — постарше немного. Молодой человек представился сначала просто -Руссик. А чуть попозже (видно, после беседы со слугой-товарищем) признался, что вечером или к ночи за ним может прискакать погоня. Признался и в том, что он не просто отрок, а сын царя, что хочет уйти от отцовского беззакония и вообще от власти.

Монахи насторожились. Игумен задумался. Башню и ворота заперли. И тут, в сумерках, появился отряд воинов. Они были уставшими, а потому, наверное, в меру ретивыми — расположились вокруг монастыря и стали ждать утра.
А игумен возьми да и спусти им на веревках бочку вина: дескать, пейте, люди добрые, но до утра я вас в монастырь все равно не пущу. Ну, и на том спасибо. Перепились добры молодцы и спят вповалку.

Когда же утром встало солнышко, выглянул в окошко молодой монах и крикнул воинам: «Братья! Вы за Руссиком приехали, но я уже не Руссик. Я — инок Савва! » — и бросил им в окошко прядь своих волос от пострижения.
Так был пострижен в монахи Савва Сербский — святой святитель сербов, человек, с именем которого связано движение православия на Запад. Человек, с именем которого и сегодня сражаются сербы в Боснии и Герцеговине против наступления ислама и хорватского псевдокатолицизма, смешанного с шальной политикой, грязными деньгами и сомнительным «миротворчеством» ООН.

…Мы ходили по коридорам и лестницам. Иеромонах рассказывал об иноке Савве: рассказывал так просто, истово и вдохновенно, что не исчезало ощущение: вот сейчас он нас с Саввой познакомит… Вот Савва вышел куда-то, но, может, мы его встретим на улице… Вот в одно из этих окошек он крикнул тогда, тысячу лет назад: «Я уже не Руссик!»… Да, Боже, была ли эта тысяча?! Мы же сами придумали деление времени на часах и календарях. Времени нет — есть Вечность. Савва действительно где-то здесь, ходит вместе с нами, просто мы не видим его из мер нашей плотской жизни.

* * *
Отрицание привычного времени я наблюдал и ощущал на каждом шагу: и в монастыре св. Пантелеймона, и на Старом Руссике, и в Карее. Есть грех и есть борьба с ним. Есть человек Ветхого Завета и есть рождение Новозаветных Людей. Какие здесь могут быть минуты или часы? Они здесь, как лепестки, собраны в бутон Сосредоточенного Цветка, в огонь единой Лампады Афона пред лицом Божьим. Под покровом Богоматери (от стуж мирских, от ветров ересей) горит эта Лампада Афона, ждет Утра Христова Цветок. Раскроется Он, распрямятся тогда те минуты и часы, и встанут мертвые, а грешники в то Утро не будут узнавать друг друга…

* * *
Когда о. Иона рассказывал нам о «новом» храме Старого Руссика и говорил о гордыне молодежи, не слушавшей стариков, тогда я не сразу понял, что молодежь… уже умерла. Речь шла о тех молодых монахах, которые не послушались стариков — не дали старцы благословения на строительство нового храма (было это в начале века).
— Мы ж пока молоды, как думаем: а, что там старики понимают! Их время, дескать, уже ушло. Так и братия в начале века — решила строиться наперекор старикам. Еще бы, здесь до революции стали появляться люди с большими деньгами. Всем же хочется душу спасти, а на то нет разумения, что спасать надо не ретивостью, но смирением, не гордынею, но умностью сердечной, молитвою, — рассказывает о.Иона. — Старикам, видать, открыто было, что времена идут смутные, что это строительство — труды одни. Не дали они благословения. И что же? Храм вот отгрохали. Красивый, правда? А службы идут раз в год. Служить некому. В 1991 году совершили литургию, а до этого 45 лет службы в нем вообще не было. Вот те и на. Здесь ведь все на месте -заходи и служи. А вот как получается… — Он крестится и шепчет.

* * *
— В монастыре вы видели чудотворную икону святого. Целителя Пантелеймона. Помните? — риторически спрашивает о. Иона. — А вы знаете, что она здесь была? Да. Она была здесь. Когда собрались строить новый монастырь, тогда старые монахи тоже говорили: «Не стройте у моря. Стройте здесь, в горах, подальше от любопытных глаз». Давно это было. (В 1770-х годах — авт.). И тогда ведь молодежь слушала и не слушалась. Взялись и построили у моря. Нарекли Свято-Пантелеймоновым. Икону перенесли из Руссика… А она три раза сама от них уходила. Было такое чудо. Сначала монахи думали, что кто-то из ревности ее унес обратно. А потом дважды запирали ее и сторожей сажали. Утром идут на службу, а ее нет! Она в Руссике. И уж только тогда, когда всем монастырем всенощную отстояли да каялись, да просили Пантелеймона остаться, только тогда икона осталась навсегда…
За этой историей мне вспомнились слова иеромонаха Филарета из монастыря св.Пантелеймона: «Христос уже судить придет, а молодежь и люди вообще будут пререкаться еще. Так ведь и тогда народ будет спрашивать: почему? А воспрошения уж и смысла иметь не будут!..»

Пытаясь постичь, что же происходит и что действует в мире, люди спешат обозначить не суть, а фрагменты сути, отражение явлений, следы опровержений мирской заданности. Это от маловерия, и маловерие от этого.
Думаю, что нашлись бы чудаки, которые, побывав на Афоне, объяснили афонские чудеса гравитацией и антигравитацией,   полтергейстом  и   гипнозом, экстрасенсорикой или еще какой-нибудь чепухой. Почему это чепуха? Потому что есть слова и… нет смысла за ними. Нет постижения сути этих слов -«полтергейст», «гравитация»… Есть бесконечная путаница и самоослепление шелухой беззаконного гордяческого внедрения в тайну. Внедрения без труда. Без духовного бдения, без стяжания Духа Святого, который выше и чище любых энергий, любых факиров и любых плотностей, с которыми сталкиваются экстрасенсы.

* * *
От Старого Руссика до Кареи уже совсем близко. Здесь дорога под гору. За одним из поворотов сразу открываются Андреевский скит и вся Карея. Далеко виден монастырь Ватопед.
О. Иаков стучит по крыше кабины: дескать, остановись! Это он для Валеры делает остановку, зная, что тот сейчас будет снимать на видео (что Валера и стал делать). В это время мы с двумя послушниками потрясли айву у дороги, поели и даже немного с собой взяли.

В Карее, покрутившись по узким улочкам, мы с первого раза так и не смогли подъехать к русскому представительству — то встречные машины мешали, то шофер, о чем-то поговорив с греками, дал задний ход и остановился на большой брусчатой площади. (Асфальта на Афоне я не видел, но зацементированные пространства есть: видимо, по суше завезти горячий асфальт невозможно, а своего заводика нет).
На площади мы с Валерой расстались. О. Иаков посадил его в джип «Генерал», где шоферил грек, иммигрировавший из Коканда, свободно говоривший по-русски. Власов отъезжал на Халендар, а потом собирался пройти к Иверскому (бывшему Грузинскому) монастырю. Несколько раз спрашивал, далеко ли Климентова пристань? (Это место, где Богородица сошла на берег с корабля после шторма).
Я же, как уже писал, на Афоне не стремился путешествовать. Мне хотелось беседовать, смотреть; я физически чувствовал, будто останавливаюсь и начинаю жить в каких-то медленных и глубоких, неведомых мне ритмах. Эти ритмы мне были важны. Ни в Сыктывкаре, ни в Княжпогосте, ни в деревне на Верхней Выми — нигде не помню, чтобы я так медленно жил…

У поэта Надежды Мирошниченко есть строчка: «Я медленно лежу на нашей крыше…» Некоторым редакторам был непонятен образ, смеялись — как, дескать, это «медленно лежать»? Так вот я на Афоне медленно дышал, думал, спал, молился, смотрел, слушал — медленно, медленно, медленно…
О чем я всерьез пожалел, так это о том, что не сходил до Иверского монастыря. Там ведь та знаменитая чудотворная икона Иверской Божьей Матери. О. Иаков говорил, что мы через полчаса поедем обратно… Знать бы, что задержимся на несколько часов, то успел бы сходить туда и обратно. Видно, не суждено было. На все воля Божья.
Зато мы с о. Иаковом зашли в храм Успения Богоматери и поклонились другой чудотворной иконе. О. Иаков был сосредоточен и молчалив, а когда выходил, сказал мне, подняв к небу палец: «Бо-ольшая святыня!» К стыду своему, не обнаружил я в своем блокноте записи о том, что за икона была. Боюсь ошибиться, но, кажется, о.Иаков говорил об иконе «Достойно есть».

Русский кунак. Здание из двух этажей. Год постройки 1858. Ремонт идет вовсю. Здесь маленькая церковь, престол св. Георгия. Иеромонах в кунаке запомнился тем, что внимательно спрашивал меня, есть ли сейчас политические ссыльные в Коми, что представляет собой Воркута и шахтерские претензии к правительству, как и насколько сохранились коми (как православный народ), как возрождается церковь в Коми крае.
И еще. Здесь, в кунаке, я неожиданно для себя решил застарелый писательский вопрос, ряд серьезных неясностей, которые уже не просто мешали мне творить, но я бы сказал даже, что становились тем «якорем», не подняв который, смог ли бы я работать в литературе дальше? В беседах с о.Филаретом, с духовником о.Макарием на исповеди, а еще раньше — с писателем Владимиром Крупиным, главным редактором журнала «Москва», на многих других встречах, в различных беседах мне вроде бы и встречались дельные советы, но были они «либо-либо»: либо касаемые меня, либо касаемые литературы. Откровения о «мостике» между литературой и мной не было. А тут, в кунаке, в коридорчике, куда мы вошли прямо из помещения церковки св.Георгия, за длинным столом я сидел в полном одиночестве. Ожидание не тянулось, а словно зрело. И в этот момент (не верю я в случайные совпадения) из нескольких книг «Журнала Московской Патриархии», лежавших на столе, я взял одну. Не глядя. И открыл, тоже не глядя. Передо мной была статья «Гоголь и монашество». Прочитав ее здесь, я получил ответы на все мои внутренние претензии и вопросы. На все. Наверное, я был похож на придурочного, потому что около часа ходил по двору и кунаку, не помня себя. Клубки сомнений, запутанностей, установок разматывались стремительно, как стремительно оживает человек, вдруг и резко избавившийся от застарелой боли, мешавшей дышать.

Конечно, я понимаю: та статья кому-то может показаться обычной, но для меня она необычна. У меня обычная обувь. Но ведь кому-то она может натереть мозоли, быть великоватой или показаться уродливой. Мне же она «как раз». Ту статью кто-то написал, будто беседуя со мной и собрав все мои предыдущие разговоры в формулу.

* * *
На самом юге полуострова Афон стоит древнейшая лавра святого Афанасия Афонского. Самые же северные монастыри — по восточному побережью Халендар, по западному — румынский монастырь (названия которого я не знаю). Монастырь св. Пантелеймона находится на западном побережье, примерно на трети пути от румынского монастыря к лавре св. Афанасия. С берега через залив виден параллельный Афону полуостров Лонгос.
Чтобы по-настоящему познакомиться с историей и жизнью двадцати монастырей и множества скитов, калиб, пещер, потребовалось бы, наверное, лет десять упорного и тщательного хождения и моления. Впрочем, я ошибаюсь — с Афоном нельзя познакомиться до конца, как нельзя познакомиться с Жизнью. Чем больше живешь, тем больше понимаешь загадочность ее. Она учит только тому, что ничему не учит. Требуется постоянно научаться ею, а научаясь — уметь обрадоваться и славить жизнь. Как Божий подарок. Как сказку и загадку ее в самой себе.
Монахи тоже паломничают. Они ходят друг к другу в гости. Греки — к сербам, сербы — к румынам, румыны — к болгарам, к русским… Кто куда хочет, тот туда (с благословения своего игумена) идет. Многие, почти все, монахи знают по несколько языков. Как правило, знают греческий, болгарский, русский, английский. И, конечно, церковнославянский.

В те дни, когда я жил в русском монастыре св.Пантелеймона, здесь служили и выполняли послушание четверо юношей-монахов (православные поляки) из монастыря в Афинах и двое монахов-греков из Халендара, а также другие работники и послушники из России.
«В чужой монастырь со своим уставом не ходят» — эту истину я видел в наглядном исполнении. Греки выполняли все, что наказал игумен Ермолай — настоятель русского монастыря. А монахи-поляки ушли из монастыря дальше по Афону только с его благословения.

В русском монастыре мясо не едят круглый год; масла, молока, яиц в меню тоже нет. А в монастырях греческих мясо едят (кроме времени постов, конечно), едят и масло, и яйца, только молока не пьют. Во всяком случае, так мне рассказывали. Говорят, что в греческих монастырях можно встретить даже курящих монахов.
По монастырским русским уставам в Великую Схиму (т.е. в отшельничество) постригают только в возрасте свыше 25 лет. Греки же, бывает, постригаются и в юношестве. (Великая Схима — более аскетическое монашеское бытие. «Постричься в схиму» и «постричься в монахи» не одно и то же). Русские монахи шепчут; «Как же так! Молодые ведь совсем, а стригут их в Великую Схиму! Сколько их не выдерживает… Это ж погибель!» А греки удивляются русской монашеской традиции постригаться в монахи как подряжаться на строительство монастыря или церкви: дескать, что это за монах, если главная его забота — стройка? При этом греки «забывают», что святой Афанасий Афонский тоже был таким монахом-строителем. Он был и организатором, и политиком, и дипломатом. В Х веке, в период непримиримой тяжбы, в спорах и ересях между Римом и Константинополем, он умудрился получить благословение одного «крыла» церкви Христовой и защиту с финансированием другого «крыла». Сам Афанасий — в молодости воин, кулачный боец и центурион (по-нашему, офицер) — был здоровенным мужиком, работавшим за троих  и (по тем временам) как бы «не вполне» соблюдавшим каноны.

Однажды за трапезой, когда св. Афанасий уплетал уже третью порцию, он поймал взгляд-упрек собрата монаха.
— Не кори меня, брат! — сказал св. Афанасий. — Я большой, мне больше надо. А по завету Богородицы (она являлась ему — авт.) я должен столько успеть, что, боюсь, мне и жизни-то не хватит… И тело, как планида, лопнет, не выдержав.
Святой Афанасий Афонский успел выполнить все. И Богу молился. И лавра на утесах Афона была построена.

* * *
Задний двор русского кунака в Карее выходит прямо к подножию горы. Там, наверху, идет дорога на Старый Руссик, на Дафни, на монастырь св. Пантелеймона.
Здесь тихо. Старенькое-престаренькое крыльцо со скамеечкой. Над ней — хмель вьется на крышу. В ожидании работы и выезда машины обратно к монастырю св.Пантелеймона я сидел на этой скамеечке, обрадованный прочитанной статьей, смотрел на лабиринты узоров пола в коридоре (он виден в открытую дверь), дивился игрой этих лабиринтов, как когда-то удивлялся психологическим игровым ответам на семинарах в университете.
Отсюда начиналась моя дорога домой — в Россию, в Сыктывкар. Еще сутки я проведу в монастыре. На обратном пути, в Салониках, в жесточайшем цейтноте мы с Валерой успеем-таки найти храм святого Григория Паламы, пробиться через суету венчаний (две свадьбы — тьма народу), найти какого-то парня-мордоворота. Он откроет нам маленькую комнатку, где в сумеречном свете увидим гроб со стеклянной крышкой.
— Святой Палама? — спрошу я у парня не потому, что не знаю, кто там, в гробу, а потому, что сам не верил себе: я здесь, у тела великого Паламы, к которому обращался в минуты сомнений и отчаянья и чудным образом находил ответы, чувствовал его присутствие в своей жизни. Иногда он словно стоял за моей спиной.

По дню рождения мои святые — князья-братья Борис и Глеб. Я чту их, но, сам не знаю, как и когда так получилось, но узнал я о Паламе, потом почувствовал мистическую связь, потом проверил ее…
Я поклонился гробу до земли. Встал около него и замер. Лежит Святитель — Великий Учитель Сергия Радонежского, Андрея Рублева, Святителя Стефана Пермского. Черный. Нетленный. С XIV века лежит. Без мавзолеев и бальзамирований.
«Здравствуй, отче! Вот ты какой. Ужель я рядом с тобою?» Не знаю, сколько стоял я и шептал у гроба. Был я один (получилось, что заходили мы с Валерой в комнату поочереди). Может быть, я как-то не так, странно вел себя, но когда обернулся, увидел доброе сияющее лицо того парня-македонца, который отворил нам эту святыню. «Лицо-то какое радостное, — подумал я. — Никакой он не мордоворот. Прости, Господи, за худые мысли…»

Все это будет потом, через два дня. А здесь, на пороге кунака, я сидел и вспоминал цепь «случайностей», которые привели меня на Святую Гору Афон.
…Цепь событий можно описать коротко. Наверное, правильно будет и написать коротко. Иначе можно раствориться в догадках и эмоциях, имеющих лишь опосредованное отношение к факту.
Апрель. Ночь. Сыновей уложил спать. Жена в Петербурге по аспирантским делам. Сижу у телевизора и не вижу телевизора. Мысли: «Как уже «достало» это бесконечное хождение по кругу: выборы — политика — иллюзия перемен -выборы — новые иллюзии… Все блекло. Да, знаю, что даже «хождение по кругу» — тоже иллюзия. Любой телефонный звонок, встреча на улице могут оказаться поворотными в судьбе. Разве в моей жизни не случалось такого?» Так я думал. Через несколько минут в дверь позвонили…

На пороге стоял мой старый школьный товарищ Володя Беляков (нынче он живет в Москве и занимается бизнесом), а рядом с ним высокий и подтянутый молодой человек в очках. Это и был Валера Власов. Они заехали ко мне сугубо по делам своего бизнеса. Об этом мы поговорили быстро. А потом заговорили о прошлом, о судьбе, о Боге, о староверах, о святынях… Валерий сказал: «Слушайте, давайте я попробую связаться со своими бывшими однокурсниками — они сейчас работают в Госкомтуризме: может, удастся нам выехать в Грецию, на Афон?» Пожелание  повисло в воздухе…
Начало июня. Через два-три дня должна была состояться инаугурация на пост Главы Республики Коми Юрия Спиридонова, моего нынешнего шефа, а дальше — сессия Верховного Совета, где на повестке — принятие герба и гимна республики. В мой кабинет № 206, в котором до меня, говорят, сидела женщина-экстрасенс, постучали. Зашел старый знакомый. Спросил: «Можно ли остановить принятие герба?» Я ответил, что вряд ли: маховик дел и документации, прошедшей через разные комиссии, был раскручен давно. Тогда он передал слова человека, которому было дано Божье Откровение. Прозвучали они так: «Эта птичка на гербе склюет республику». Знакомый мой пояснил, что тот человек говорил, дескать, ныне живущие увидят исчезновение республики как политико-административной единицы. В это время раздался междугородний звонок: «Ну, Гриша, поздравляю — поездка на Афон, кажется, получается», — сообщил Валера Власов.

Герб Республики Коми, в котором не нашлось места христианским символам, на сессии был принят. Птичка-зверь распростерла крылья над Землей Коми…
…Полтора месяца мы перезванивались с Валерой. Поездка срывалась несколько раз. Были моменты, когда казалось, что она вообще не удастся. А потом мне приснился какой-то незнакомый старичок, который показывал церковный календарь… Утром я нашел в календаре единственную связанную напрямую с Афоном дату — 18 июля, день преподобного Афанасия Афонского, Сергия Радонежского и мученицы Анны. Из Сыктывкара в Москву я вылетел, конечно, 18 июля.
Цепь событий можно было бы продолжить и дальше, приводя убедительные факты (вплоть до знака Богородицы, данного нам на подступах к Святой Афонской Горе, о котором я уже писал). Но сейчас хочу сделать отступление. Оно важно не только для меня, но, надеюсь, и для читателя, который может оказаться человеком экзальтированным и падким на мистику, с развитым художественным мышлением или наоборот — «сухарем», пытающимся логикой проверить гармонию. Дело в том, что в увлечении мистикой меня упрекнут наверняка: «А, он писатель — пиши, Емеля. Навоображать можно многое». Я же прошу обратить внимание на то, что любой факт, событие, описанное мною, можно превратить в рассказ, в повесть. Это такое поле для творчества, что только бери и  допиши. Стремлюсь же я только к факту. «Не измышляй», — советовал мне о. Андрей, настоятель Свято-Казанского храма в Сыктывкаре. Я следую совету — не измышляю, лишь излагаю. Конечно, и тут найдутся оппоненты, которые упрекнут в подгонке фактов, но думаю, что оппоненты найдутся всегда, даже если бы они прошли со мной весь путь и при этом списывали мои мысли.

Не я пришел на Афон — меня привело туда Божье Провидение, Воля Его. И хочется мне, чтобы текст был достоин этой Воли — не стилем, не жанром, не законами литературы, но Его Высшим Законом.
Зачем? Не знаю. Может, вы знаете? Коль уж удосужились, не поленились дочитать до этой строчки…
Мой поклон Вам, читатель.

* * *
У русского кунака в Карее я сидел и думал: «В чем она, разница, между созерцанием и глазением? Между любопытством и жаждой познания? Между мудростью ума и мудростью сердца? Как снятся нам сны: образы ли чувств? Легкость ли сердечных мышц и нервной системы выбрасывают образы? Или происходит считка тех Великих и Светлых Энергий, о которых писал Григорий Палама? Как отличить «фотопленку» памяти от трансляции Образа? Как отличить «архив подкорки» от «ретрансляторов» боковых (мирских) энергий и как отличить их обоих от того далекого и близкого маяка? Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!»
В мыслях я столько наломал дров, столько нагрешил, что не знаю, успею ли отмолить. Но именно здесь, у кунака, мне стало приходить какое-то новое, другое ощущение собственного греха. И греха человека вообще. Даже смысл борьбы с грехом и методология ее начинали видеться иначе. Уберечь бы это видение. Дай мне, Боже, не заблудиться.

…Когда старец Силуан в молении, в бдении, в посту и в послушании дошел до высоких границ сверхчувствования (сверхчувство по-латыни ехtгаsеnsога, но экстрасенсам, наверное, и не снилась «экстрасенсорика» Силуана), когда среди ночи его келья полыхнула нестерпимо ярким светом, и дивился старец тому, что видит свои внутренности, что разбегаются от света демоны, что мир преображается пред глазами его, тогда спасло его только призрение Божье, крестное знамение и Иисусова молитва, жившая в сердце и подсказывавшая: «Силуан! Берегись!» Встал Силуан перед образами для поклона и увидел тогда, что между икон стоит большой бес. И ждал бес поклона Силуанова. И не дождался. Закроет глаза старец. Молится, молится, молится… Встанет перед образами — и тут же из стены выходит бес. И опять старец молится. А поклониться образам Божьим не может. Когда же иссякли силы старца, когда заплакало сердце от Богооставленности и, казалось, что вот-вот наступит погибель, тогда крикнул Силуан:
— Где же ты, Господи! Вcкую оставил мя еси?! Ты видишь, что я хочу молиться Тебе чистым умом, но бесы не дают мне. Научи меня, что должен я делать, чтобы они не мешали мне?
И был ответ ему в душе: «Гордые всегда так страдают от бесов».
— Господи, — говорит Силуан, — научи меня, что должен делать, чтобы смирилась моя душа!
И снова в сердце ответ от Бога: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся».

* * *
Мой страх в новом его наполнении появился после Афона как раз от простой мысли: «А я-то успею хоть крикнуть? И вякнуть ведь не успею, не то что совет Божий услышать».
В холодном ужасе подступает смысл слов Пимена Великого: «Где сатана, там и я буду». Все спасутся — один я не спасусь.
Но Афон же заставил отступить отчаянье. «Ищи!» — сказал мне келиот иеромонах Виталий. Ищу… Новый смысл привычных слов и неожиданных чувств.

* * *
Когда мы с Валерой расставались на площади в Карее, то договорились так: если он к 12 часам по европейскому времени не успеет вернуться в монастырь св. Пантелеймона, то, возможно, он вышел на Дафни, и тогда я должен выйти к причалу и с его вещами тоже; уже с причала Дафни Валера на катере подойдет к монастырю, и вместе погрузимся.

На следующий день, после утренней службы, я зашел в келью к о.Филарету. Он, видимо, уже догадавшись о нашем безденежье, пообещал мне «кое-что дать». Это «кое-что» оказалось бесценным богатством. Он освятил на великих мощах более тридцати бумажных икон. Когда протянул их мне, первой, самой верхней, оказалась маленькая икона св. Афанасия Афонского. Я ее оставил себе. Вместе с иконами о. Филарет дал священного масла в маленьких бутылочках, освятил печати для просфор, которые я купил в лавке архинарика, а также по моей просьбе дал и три свечи из храма св. Пантелеймона.
На пороге храма он благословил на дорогу, пообещал ответить на письмо. Уже собирая сумку, я вспомнил, что старосте православной общины Княжпогоста Евгении Ивановне Филипповой обещал я привести камень с Афона. «Хоть камешек оттуда привези…» — говорила она мне. Собрал я и камешки в дорогу.
Еще оставалось время. Я ходил по монастырю и вокруг него. Все не мог насмотреться, надышаться. Появилось щемящее чувство, какое бывает при расставании с близкими и родными людьми. Удастся ли когда-нибудь сюда приехать еще хоть один раз? Хочу привести сыновей, но мало ли чего хочу я. Сюда формально и документально попасть вроде бы просто, а реально «почему-то» далеко не всем удается.
— Как живешь, отче? — спросил в беседе с о. Николаем иеромонах Филарет.
— Живу. Хожу по земле, аки по небу…

Где я был? На земле ли? На небесах ли? Будто в детство уезжал. Разве можно туда уехать? Несколько раз в моем детстве в Княжпогосте были такие великие и странные минуты… Бегу из школы мимо забора механического завода и на том месте, где рядом с кислородной станцией начинается спуск, вдруг, словно в каком-то солнечном потоке, становлюсь невесомым. И кажется мне, что пойду я сейчас прямо по воздуху туда, за железную дорогу, за мост, за реку. Во-он туда, в то белое облако, которое похоже на крыло. И звук. Какой звук! Он похож на песню гобоя или английского рожка. Ангелы, что ли, трубили?
Родина. Что это такое? Просто ли место на земле? Деревня, город, район, область, страна? Какая реальная площадь в сердце — Родина? Почему человек бессознательно к ней стремится?
Это не просто место рождения. Это те места детства, где снизошла на человека благодать Божия, познакомила его с МИРОМ. Именно дети чаще всего испытывают посещение Духа Святого.

«Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих, — учил Христос. — Ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят лице Отца Моего Небесного».
Уходит все. Куда? Как? С ненужными «знаниями», с грехом, с глупомудрствованием и со спешкою… На спешке и Господь застанет. «На чем застану, на том и судить буду».
Однажды, когда писал рассказ ( кажется, «Метель»), будто лопнуло и потекло сердце. Однажды увидел Время. В объеме. И качалось оно у меня перед лицом то ли как глобус, то ли как капля, то ли как слеза… Однажды, когда вернулся с войны в Приднестровье, был огонь. Когда читал о старце Силуане — об огне в келье, осветившем внутренности и гнавшем демонов, тогда волосы вставали дыбом. Я видел это! (И тогда наивно гордился своим видением). Я видел людей, горящих, как свечки, и видел огарки тоже. Видел души умерших и слышал их плач. И было это долго. Казалось, что схожу с ума. Пока в одно из утр, когда еще сидел на кровати, вдруг будто раскрылось пространство слева над моей головой, и ударил, облил меня золотой-золотой сноп света. Я плакал и не мог остановиться. Не видя Богородицу, я точно знал, что это она.

Где я был? По земле ходил или по небу? Прощаясь с монастырем, я поднялся по лестнице на второй этаж и — так получилось! — в третий раз вместе с группой греков-паломников приложился к святым мощам. В третий раз. За что мне это было дозволено? Говорили мне люди из Симферополя, бывшие вместе с нами, что и один-то раз мощи не всем паломникам открывают. А мне трижды было открыто.
…Я шел среди мощей чудотворных, среди духа Совершенных и Святых, и не покидал меня этот вопрос, как крик стучал в горле — за что мне такая честь?! Подскажи, Господи! Или планида мне уготована страшная, и Ты укрепляешь меня? Или настолько я в пропасти грехов, что ты спасения ради дал мне последний шанс? Или гора трудов нечеловеческих ждет меня впереди? Тогда как мне взять эту гору?
Все вместе или ничего из спрошенного? Неведом мне Промысел Божий.
…Я бережно обнял ладонями ковчег с головой Апостола Луки, хотел поднять и поцеловать голову, но все-таки не отрывая от стола, наклонился и поцеловал… Правильно сделал. Был мне на то еще один добрый знак.
Не помню, кто уж мне сказал, чтобы сходил я за благословением на дорогу к игумену Ермолаю.
Игумен пилил с послушником дрова на заднем дворе. О.Ермолай уже в серьезных годах — ему за семьдесят, но бензопилой управлял легко и умело. Я ждал.
— Отче, благословите на дорогу да на дела в миру, — попросил я, когда он заглушил пилу и снял защитные очки.
Игумен несколько удивленно и строго (наверно, от неожиданности) посмотрел на меня, а потом лицо его преобразилось, стало светлым и ясным.
— Вы русский? А откуда? — спросил он.
В который уж раз понимаю, что меня с моей черноволосой головой да еще и в затемненных очках принимают за грека.
— Из России. Из Коми — это ближе к Северному Уралу. Европейская часть. Русский Север, в общем.
— А-а, — улыбался он. — Далеко вы доехали. Храни вас, Господи!
Он благословил меня. Я почему-то смущался так, что не узнавал сам себя. Послушник-здоровяк тоже улыбался:
«Храни вас, Господи! Поклон России».
Сижу в келье. Надо уже выходить на причал. Валеры все нет. Собрал и его сумку. Что еще? Кажется, что должен был успеть сделать, то сделал. Заказал о. Филарету молитву во здравие о. Андрея, о. Владимира, игумена Трифона с братией, родственников да друзей.
За упокой почивших родственников и знакомых квиточек тоже оставил.
Что еще?
Перекрестился на образа. Поклонился и вышел.

Валера появился на пирсе за пять минут до прихода катера. Темный от пыли, усталый, с четками на руке (подарок игумена Иверского монастыря), пышущий теплой усталой энергией.
— Слушай, ты успел хоть с отцом Филаретом проститься? — с упреком накинулся я на него.
— Все успел, Гриша. Все. — Он так улыбался, что и у меня рот до ушей растянулся.
Приближался катер. Волны почти не было. Плеск не слышен. Приближался катер, который нас увезет в мир.
«Вернусь. Обязательно приеду хотя бы один еще раз, привезу сыновей. Не прощаюсь, Афон. — Я лихорадочно глядел на отворяющийся к причалу трап катера. — Спасибо тебе, Богоматерь, за приют под твоим покровом. Спасибо всем… Не говори «прощай». Не говори «прощай». Скажи «до свидания»…»
Я крестился, глядя в небо, как тогда, когда на пути к Афону обращался ввысь, к Богородице. Она ответила мне, приближающемуся гостю, набежавшим, растянувшимся по небу розовым облачком. Обернулся я на монастырь, поклонился. Рядом со мной стоял Валера. Лицо его неузнаваемо изменилось. Он пытался сосредоточиться, шептал молитву и крестился… медленно. Он пытался остановиться! Он пытался остановиться, как это делал я все четыре дня и три ночи! И он мучительно — по лицу было видно — собирал в душе те единственные слова благодарности, которые можно крикнуть в небо просто взглядом.
И тут мы, не сговариваясь, увешанные сумками, одновременно и, так уж получилось, как по команде встали на правые колена и, перекрестившись, тронули правой рукой землю Афона.
— Прощай! — крикнул я с тихим ужасом от мысли, что хотел сказать «до свиданья».
— Прощай! — кто-то во мне сильнее меня крикнул второй раз.

Мы встали тоже одновременно и, уже поднимаясь по трапу, с некоторым смущением и досадой заметили, что на нас смотрят все — и на катере, и провожающие, и те, кто поднимался вместе по трапу.
— Вы, наверное, офицеры? — спросил улыбчивый иеродиакон Ианикий, с которым мы только здесь, на катере, познакомились.
Представители таможни на катере, видимо, тоже по-своему отреагировали на наше прощание: меня перепотрошили с ног до головы, сумку чуть ли не наизнанку выворачивали. Не знаю, как обошлось у Валеры…
Все обошлось. Таможня ничего не нашла. Вот уж воистину — перед их глазами проплыли видеокассеты с записями, а они их не заметили. «Господь разберется: что ты отсюда вывезешь для себя, что еще для одного кого-то, а что для тысяч людей», — вспомнил я слова келиота о. Виталия.

* * *
Вы прочтете очерк, наверно, за час. Писал я его несколько вечеров. Вспомню что-нибудь и запишу. Захочется дописать более тщательно — сажусь и дописываю.
Для меня важны два обстоятельства.

Во-первых, может, с исторической или богословской точки зрения, а, может, просто «по ослышке» что-то я записал неправильно. Может быть, где-то оговорился или неточно выразил мысль. Прости, ради Бога, читатель, ибо мне было важно донести настроение, интонации, стиль отношений монахов, меня (в себе), контрастность «мира» и МИРА. Удалось ли? Судить вам да Богу. Приехав на Афон со многими писательскими вопросами, пишу об Афоне совсем не как писатель.
Во-вторых, важно помнить, что Святая Гора Афон — это Мировая Лампада перед лицом Бога. В России сейчас увлекаются йогой и Рерихами, головы повернуты в сторону Тибета. Зато на «Русский Тибет» — в Афон — на месяцы и годы вперед планируют и заказывают поездки люди из лютеранской Германии и католической Испании, из атеистических США и Канады, не иссякает поток православных греков, сербов, болгар… Ученые, богословы, писатели, художники с замиранием, с детской стыдливостью и смущением осторожно прикасаются к тайнам Афона и… плачут. Немец-фотохудожник, бородатый сорокалетний гигант, не мог сдержать слез, когда стоял на причале. Я провожал его. Он уезжал на сутки раньше нас. (Это тот самый случай, когда мне пригодилось хоть какое-то знание немецкого.) Лицо немца было похоже на лицо ребенка, который вот-вот разревется, потому что: «Куда ушла Мама? В какой «мир» я возвращаюсь? Господи! Я же люблю Тебя!»

«Не вера от страха, а страх от веры», — говорил старец Силуан. «Вера есть Любовь», — учил Христос. Чем больше любишь Мир и людей, тем больше заселяется в сердце твоем Страх Божий: в каком безумии мы живем! Как я-то живу еще до сих пор? Как спасти себя и людей? Страх смерти — это пыль перед Страхом Божьим. Ибо что может быть страшнее Вечной Смерти, превращения в «Ниже, чем Ничто»?

Тайны Афона. Прикосновение… Есть ряд фактов, событий, явлений, которые я хотел бы описать, но не получается, не хватает меры и веса простых человеческих слов. Но даже не это главное. Главное — правда ощущений. А они заключаются в том, что в душе существуют запреты. Первый запрет: ЭТО дано было тебе. Для покаяния. Для движения к Мудрости. Для спасения. Сказав ЭТО, ты теряешь ЭТО.
Запрет второй: не уподобляйся Хаму. Не показывай и не рассказывай всего, что ты случайно увидел в Доме Отца Твоего.
Повинуясь этим запретам, а также по причинам другим, в силу неохватности Афона умом и сердцем, я не написал многого, но записал так, как сподобилось — пытаясь сохранить МИР в душе. Желаю и вам Мира в ваших сердцах.
Господи, храни чад Церкви твоей, храни Россию!

Август-сентябрь 1994 г.

© Copyright: Григорий Спичак, 2008

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s