Самурайская мораль и бусидо

Методы профессионального историка и любителя радикально различаются. Для первого главное — критический подход, факты, доказательства, валидность источников. Въедливые оппоненты и внимательные рецензенты не оставляют места для фантазии: каждый вывод должен быть обоснован, каждая мысль — аргументирована. Иными словами, свои чувства и симпатии приходится оставлять за пределами работы.

Иное дело — любитель. Он именно любит историю. Даже если не знает ее. Все его выводы и пристрастия зиждутся на чувствах и симпатиях. Для него больше важна не суть, не скучные исторические процессы и их причины, а внешние проявления.

Широко известный кодекс бусидо ныне необыкновенно популярен среди любителей во всем мире. Честь, гордость, самопожертвование — все эти ценности бусидо необыкновенно волнуют современного читателя. Наверное, потому, что в его реальной жизни им не находится места.

Но что на самом деле представляет бусидо? Кем, когда, и для каких целей он написан? Соответствовал ли самурай, современный кодексу, его требованиям? Насколько его постулаты согласуются с собственно моралью буси Японии, складывавшейся и разнообразно проявлявшейся до появления кодекса — от Хэйан до Момояма?

В нашей работе постараемся прояснить эти вопросы, проведя анализ упомянутого сочинения, и проиллюстрировав выводы примерами из источников.

Кодекс бусидо — Хагакурэ, написанный в начале XVIII в. Ямамото Цунэтомо, вассалом даймё Хидзэн Набэсима Мицусигэ, потомка Набэсима Наосигэ — одного из «героев»-ренегатов Сэкигахара, задумывался не как моральный кодекс буси, а как свод правил для современных ему самураев, чья дисциплина, по мнению автора, расшаталась за годы безделья, несмотря на существование токугавского регламента. Автор, апологет и последователь Ямага Соко[1], сетует: «В наши дни, когда молодые самураи собираются вместе, они говорят только о денежных вопросах, прибылях и убытках, стилях одежды, или о любовных похождениях»[2], и неустанно твердит, что хороший самурай должен во всем слушать господина. В «наставлениях» всячески подавляется воля рядового самурая: даже принятие решений он должен оставить на усмотрение вышестоящего. Самурай не может принадлежать себе: круглые сутки он во власти господина[3].

Синтез синтоистского обожествления императора, перенесенный на сёгуна и всех дайме, включая уездных глав самых маленьких хан, и буддийское пренебрежение к смерти, проистекающие из представлений о реинкарнации и карме, Токугава дополнили конфуцианской системой чинопочитания и беспрекословного подчинения. Ключевая мысль о слепом подчинении «божественному» сёгуну и дайме переплетается с положением о «скромном служении», не требующем ничего взамен. Честолюбие теперь наиболее порицаемо. Асигару Хидэёси, ставший владыкой Японии, госи Токугава, добившйеся титула сёгуна — ими руководило честолюбие, стремление пробраться на самый верх. Достигнув власти, отобрав ее у других, Токугава не допустят, чтобы кто-то из их вассалов дерзнул на что-то подобное. Теперь всякий сверчок знает свой шесток, ни о чем не мечтает и слепо служит, готовый отдать жизнь за своего господина. Такова философия токугавского бусидо, записанная в «Хагакурэ». Такими желает видеть самураев бакуфу Эдо. Но последние постепенно обуржуазиваются, и те слова Ямамото, где он сетует на молодых буси, любящих деньги и женщин (vide supra), стократно ценнее всех его наставлений, поскольку отражают реальное положение вещей в среде современных автору самураев. Именно по этой причине понадобилось записать свод моральных правил для самураев, поскольку неписаным, он все меньше и меньше значил в жизни тех, для кого был предназначен.

В немалой степени, виной тому были сёгуны и даймё, погрязшие в неприличной роскоши, в то время как рядовые самураи едва сводили концы. Рубеж XVII-XVIII в. — начало системного кризиса бакуфу Эдо. Налаженный Хидэёси государственный механизм спустя сто лет ничего уже не мог выжать из экономики страны. Крестьянство, за счет которого жили самураи, разорялось и редело: к концу XVIII в. из деревни бежало более 1,4 млн. крестьян; население страны в целом сократилось на 1 млн[4].

Верность, поддерживаемая ранее солидным рисовым пайком, теперь, когда его размеры и ценность заметно сократились, требовала ментальных стимулов, вроде тех самых внушений «Хагакурэ». Причем автор, явно не с самого низа клановой лестницы, не замечал, или не желал замечать, стремительного снижения достатка большинства самураев, приписывая все «порче нравов»: «Обычаи распадаются на части»[5]. Также он не понимал причин ухудшения условий быта простых самураев, продолжая стенать: «50−60 лет назад самураи каждое утро принимали ванну, брили [темя], смазывали волосы специальной жидкостью, стригли ногти на руках и ногах, <…> уделяли внимание своему внешнему виду <…> все их оружие и доспехи <…> содержались в порядке»[6].

Этот фрагмент нам интересен по двум причинам. Во-первых, из него следует, что на момент записи «Хагакурэ» достаток самураев резко снизился, и это отразилось как на их комфорте, так и на моральном состоянии. Материально они не могли позволить себе лишний раз фуро, очевидно из экономии мыла и топлива на нагрев воды, жидкость для волос etc. Снижение морального духа проявляется в безразличии к деталям: самураи теперь не стригут регулярно ногти, не выбривают по утрам сакаяки, небрежно одеваются и даже не следят за оружием. Во-вторых, мы можем определить, когда начался этот упадок: за 50−60 лет до написания свитков, созданных примерно в 1709−14 гг. Выходит, что уже в 50−60-х годах XVII в. начался кризис, четко проявившийся в начале следующего века, и нараставший в течение всего оставшегося времени Эдо.

Понимая, что одних воззваний к верности мало, бакуфу Эдо, как и всякая деспотия, использовала метод террора, устрашения. В отношении даймё это были санкин-котай и репрессии по малейшему поводу.

В отношении огромной массы рядовых самураев[7], это было сэппуку. Цунэтомо рисует его как высшую доблесть, как честь, хладнокровно принимаемую обреченным на смерть буси. И делает это весьма убедительно. Даже многие современные исследователи безоговорочно принимают постулат о безусловной готовности самурая к смерти. Это разительно отличается от того, что мы читаем в тех же «Тайкоки», где буси рисуются реальными людьми, с чувствами и страхом смерти, естественным для человека. И это пишут о воинах кровавого периода бесконечных войн, когда любой ходил по лезвию, подвергаясь постоянным опасностям.

А здесь мы имеем столетний мирный период и такую фанатичную готовность к смерти! Безусловно, официальная философия бакуфу проповедовала сэппуку, внушая мысль о нем с раннего возраста. Угроза быть приговоренном к сэппуку по любому абсурдному поводу удерживала самураев от неповиновения лучше любого «наставления». Сама же аура обреченности нужна была для пресечения малейшего ропота по поводу подобных приговоров. Но сами приговоренные, с детства, привыкавшие к мысли о смерти, далеко не всегда спешили резать себе живот. Подтверждения тому можно найти в том же «Хагакурэ», автор которого, помимо воли, среди сотен пустых наставительных фраз, дает нам примеры реальной жизни. И реальной смерти. В наставлении кайсякунину[8] мы видим следующее: «Когда человек, который пришел на место своей смерти, теряет рассудок и начинает ползать по земле, <…> улучив момент, нанеси удар решительно и быстро, и тогда все получится хорошо»[9].

Из фрагмента видно, что наставника заботит не честь обреченного самурая, а завершение казни. Как и в другом месте: «в конце концов его прижали к земле и обезглавили»[10]. Наставления кайсякунину неотличимы от указаний палачу, каковыми, по сути, и являются. Описанный момент паники перед сэппуку, безусловно, не был редким случаем, иначе не удостоился бы внимания автора, составлявшего кодекс поведения в типичных ситуациях.

In toto, критический анализ токугавского кодекса бусидо проявляет картину, отличную от рисуемой апологетами идей Цунэтомо. Не честь и беззаветная верность достойному господину, а страх перед смертью и опасение потерять доход, удерживали самураев на службе деспотичным, недалеким, и уж точно не блещущих честью, дайме и сёгунам. Образ современного «Хагакурэ» самурая не соответствовал стандартам бусидо, да и не мог соответствовать, по вышеупомянутым причинам, а само сочинение являлось не живым трудом, отражающим мораль и быт военного сословия, а схоластическим трактатом, оторванным от реальности. И воспринимать буквально его постулаты, считать их аутентичными своему времени, так же нелепо, как, par exemple, представлять Момзена историком в современном понимании.

А как постулаты бусидо согласуются с самурайской моралью предшествующих Эдо эпох, когда войны едва прекратившись, разгорались вновь, а честь, преданность и самопожертвование были весьма востребованными качествами буси?

«Что же касается самурайской морали, как таковой, морали периода становления феодального общества, то необходимо учитывать, что она имела такие черты, которые нельзя представить себе исходя из морали бусидо периода Эдо»[11]. Иными словами, бусидо во многом не согласуется с самурайской моралью, сложившейся ранее.

Скажем, упомянутый supra принцип беззаветного и бескорыстного служения господину противоречит ранее сложившимися вассальными отношениями. «Ведь предпосылкой вассалитета было признание обоюдной обязанности «оказывать милость» и «служить господину», то есть слуге не вменялось в обязанность в одностороннем порядке проявлять безусловную верность»[12].

Хидэёси, успешно служа дому Ода, сам приобрел приличный фьеф и высокое положение в клане, что стало удобным трамплином для поднятия на самую вершину. Тайра породнились с императорским домом. И тысячи менее амбициозных и удачливых самураев имели вознаграждение от сеньора и вправе были рассчитывать на улучшение положения за усердную службу. В случае, если вассал был недоволен сеньором, он нередко менял его на более щедрого. Смена дайме в эпоху Сэнгоку стала почти привычной практикой, и никого не раздражала, кроме покинутых сеньоров.

Резюмируя, самураи до периода Эдо чувствовали себя достаточно независимыми. Тот же Хидэёси оставил своего первого сеньора, Мацуситу Кохэя, лишь потому, что тот не проявлял амбиций калибра Нобунаги, и вассал не имел шансов прославиться. Эпоха беспрерывных войн делала ремесло буси востребованным, а междоусобная вражда даймё и постоянное перераспределение богатств оставляли выбор в его приложении.

Бакуфу Эдо, унаследовав от Хидэёси объединенную страну с усмиренными даймё[13], уже не предоставляло буси дифференцированного рынка труда и укрепило свою власть над ними. «Когда власть сюзерена усилилась, а непривилегированные самураи, оказавшись оторванными от земли, превратились в обычных наемных служащих, получающих жалование, например, в виде риса — тигёмай, как это было в период Эдо, вассалы почти полностью утратили самостоятельность»[14]. Указ «Мибун-но тэйрэй» и последующие позже указы Эдо не только отделили крестьян от самураев, но и лишили последних возможности обработки земли, что предоставляло им ранее определенную независимость, в первую очередь — материальную, которой они пользовались без малого тысячу лет. Еще в своде законов «Тайхорё» (гл. XVII, ст. 62) воинам, несшим пограничную службу, предписывалось распахивать целинные земли, а урожай употреблять на собственные нужды[15]. Позже, с отменой рекрутского набора и перехода на систему кондэй, положившей начало формированию сословия буси, многие из них в мирное время обрабатывали личные наделы земли. Теперь же, в период Эдо, самураи превратились в наемных работников, полностью зависимых от даймё. А последние, в условиях нарастающего кризиса, уже не могли предложить вассалам ничего, кроме жесткого регламента жизни и постулатов Цунэтомо, имевших мало общего как с современной им реальностью, так и с моралью буси предыдущих эпох.

Теперь обратимся к этике, как таковой. Насколько моральны были поступки буси ранних эпох и времени Эдо? Блистали ли честью и благородством самураи сёгуната Токугава? Как в подобных ситуациях вели их далекие предшественники?

Исследователь самурайской истории Сато Хироаки приводит такое свидетельство, со ссылкой на «Кондзяку моногатари сю»[16] (т. 25, разд. 11): один из слуг Минамото-но Ёринобу (968−1048) застал у себя дома вора. Последний, испугавшись расправы, взял в заложники пятилетнего мальчика, грозясь его бить. Слуга попросил Ёринобу о помощи. Тот сумел уговорить вора освободить мальчика. А затем… он приказал отпустить вора. Поскольку последний действовал лишь из страха за свою жизнь, не имел злого умысла, залез в дом лишь от крайней нужды и достоин восхищения за то, что отпустил заложника. Ёринобу выдал бедолаге коня, лук, запас продуктов и отпустил с миром[17].

Трудно судить, насколько описание в «Кондзяку» соответствует действительности, но сам факт подачи с большим пиететом проявления гуманности, говорит многое о нравах того времени. Самураи ставили великодушие выше доблести, и гордились этим.

Не следует думать, что все самураи той эпохи были эталонами этики. В 1185 г. после битвы у Данноура, Тайра-но Токуко — мать семилетнего императора Антоку, утопилась в море, вместе с сыном, поскольку попасть в руки Ёсицунэ для них было страшнее смерти. Но подобные эпизоды не восхвалялись в моногатари, уступая место описанию более этичных поступков, соответствующих самурайской морали того времени.

Тайра-но Садацуна (XII-XIII вв.) спал с танцовщицей в своем доме, когда туда проникли грабители. Лишь отпугнув их мечом, он… ретировался вместе с девушкой. Когда его обвинили в трусости, он, нисколько не смутившись, ответил, что это не тот случай, когда воин должен рисковать жизнью. Что он не трус, он доказал, отважно воюя в армии Вада Ёсимори. А когда его даймё проиграл, сделал сэппуку[18].

Здесь опять мы имеем пример проявления великодушия. Садацуна, профессиональный воин, мог легко справиться с ворами, убив их на месте. Но не сделал этого, поскольку считал, что меч создан для войны.

А что самураи Эдо? Войны уже не было, врагов не осталось. Зато применение меча против безоружных людей (даже не разбойников!) теперь нисколько не осуждается, а подается как достойный пример в том же «Хагакурэ»: некий Накано Мокуносукэ, плывя на пароме, отрубил голову пассажиру, за то, что тот помочился за борт[19]. Несомненно, удар по безоружному, стоящему спиной к самураю, человеку требовал небывалого мужества, и являлся проявлением истинной сути и духа бусидо. Впрочем, последнее наше утверждение уже не сарказм, поскольку «Хагакурэ» описывает поступок как достойный самурая. Не меньше шокирует продолжение истории: самурай спрятал труп, прикрыв попавшимися под руку вещами, а затем заплатил паромщику за то, что тот согласился закопать тело на берегу[20].

Чему же учат Соко и Цунэтомо молодых самураев, пытаясь «исправить их нравы»? Почему подлость и трусость подается как доблесть? Ответы в анализе все той же нездоровой атмосферы сёгуната Токугава. Чтобы держать в повиновении миллион самураев, при полном отсутствии материальной стимуляции, одного страха смерти мало. Нужно направить на кого-то нарастающую злобу. На кого? На низшие классы. Угнетенные, разоруженные[21] и лишенные каких-либо прав, они становятся объектом криптий озлобленных буси. То, что указания к ним содержатся книге, подаваемой как кодекс чести самурая, наиболее красноречиво. А совет прятать трупы после подобных поступков автор дает уже из опасения массовых возмущений тех самых угнетенных сословий, поскольку восстания крестьян и горожан вспыхивали одно за другим.

Местами автор вынужден лгать, чтобы завуалировать низость пропагандируемых им поступков. Как, например, в случае с корчмарем, которого ночью зарубил самурай на постоялом дворе. Жертва, якобы, прятала за спиной короткий меч (вакидзаси)[22], в то время как на самом деле, все мечи, как длинные, так и короткие, были конфискованы более ста лет назад.

Идеалы великодушия и благородства уступили место бездумному фанатизму, озлоблению, трусости и подлости, возведенных в ранг морального закона. «Нападай на противника, если он слаб» — слова знаменитого Миямото Мусаси звучат гимном эпохи самурайского бесчестья, и диссонансом поступкам Ёринобу и Садацуна.

Реальные деяния самураев Эдо вполне соответствовали «идеалам» бусидо. Один из ярких примеров — суд над Куити Согоро, старостой деревни во владениях Хотта Масанобу, вина которого состояла в том, что он посмел подать петицию сёгуну. Согоро, и все его дети были приговорены к смертной казни:

«1. Обвиняемый является инициатором подачи запрещенной законами насильственной петиции (госо), он действовал через голову своего князя и, не страшась верховной власти, осмелился явиться перед высочайшей особой

2. Он подал петицию Кудзэ Ямато-но-ками, когда тот следовал в своем паланкине.

3. Он ослушался повелений сеньора, был зачинщиком дерзкого обращения к князю.

 

4. Согоро, 42 лет, подал непосредственно петицию сѐгуну, обращался с прошением к князю. Он совершил тягчайший проступок и ввиду тяжести содеянного приговорен к распятию.

5. Старший сын Согоро — Сохэй, 11 лет, второй сын — Токудзи, 9 лет, третий сын — Оцудзи, 6 лет, и четвертый сын — Токумацу, 3 лет, должны были бы быть приговорены к такой же мере наказания, как и их отец, поскольку он был организатором запрещенной законом насильственной крестьянской петиции, подал ее и приговорен к распятию, но в качестве особой милости они будут казнены через отсечение головы.

7 луна 2 года Дзѐо [23 августа —21 сентября 1653 г.][23]».

Для полноты картины следует добавить, что трое из значащихся в приговоре детей, которым «оказана милость» в виде отсечения головы, на самом деле были девочками. По существовавшим обычаям дети женского пола казни не подлежали. Но судившие Согоро самураи дома Хотта стремились полностью прервать род «смутьяна». Поэтому проделали дикий, даже для тех времен, трюк: записали в приговоре девочек мужскими именами и оказали им вышеозначенную «милость»[24].

Как видим, со времен Ёсицунэ убийства детей перестали быть деяниями, недостойными самурая. Самурайская этика мутировала в бусидо Эдо, где «жестокая мораль самурайства преподносилась как традиционная, извечная подлинно японская мораль, высшее достижение японского духа, хотя хорошо известно, что эта мораль претерпела значительные изменения, прежде чем сложилась в период Токугава в комплекс бусидо»[25].

Тогда в чем же причина популярности данного текста в наши дни? Ответ все в том же восторженном любительском подходе, где энтузиаст за деревьями не видит леса, где громкие фразы о чести и доблести отвлекают от многочисленных этически сомнительных моментов, примеры которых мы привели в этой работе. Кроме того, «Хагакурэ» — наиболее позднее сочинение на тему самурайской морали, потому наиболее ангажируемое и массово доступное. В то время, как «Тайкоки» или «Кондзяку» доступны только специалистам.

Напоследок приведем слова А. Стругацкого из предисловия к собранию новелл Акутагавы, — о рассказе «Носовой платок», написанном в 1916 г., как раз на тему популярности бусидо в то время: «Неудивительно, что в эти дни думающий и широко эрудированный писатель <…> жестоко осмеял мечтательного либерала, усмотревшего духовное сходство между возрождающимся к жизни кодексом профессиональных убийц и плачевно дискредитировавшим себя христианством»[26]. Эти строки актуальны и сегодня.


[1] Теоретик классического конфуцианства (когакуха), основоположник бусидо в том виде, в каком оно дошло до нас в сочинениях подобных «Хагакурэ».

[2] Ямамото Цунэтомо. Хагакурэ. М., 2004. с. 49.

[3] Ibid. с. 21−22, 25−26, 51.

[4] См.: Кузнецов Ю. История Японии. М., 1988. с. 140.

[5] Ямамото Цунэтомо. op. cit. с. 49.

[6] Ibid. с. 47. Чтобы не портить впечатление от нашего текста, мы посчитали правомерным исправить грубый lapsus перевода, поместив верный вариант в квадратные скобки, тогда как в цитируемом тексте шло «брили лоб». Лоб по определению нельзя побрить, поскольку на нем волосы не растут. Самураи брили темя. Выбритое место называлось «сакаяки».

[7] Они составляли 10% населения страны, что дает цифру (с членами семей) в 2,5 млн. и около 1 млн. собственно самураев. Несомненно, удержать в повиновении такую массу вооруженных людей было первейшей заботой бакуфу.

[8] Кайсякунин — ассистент совершающего сэппуку самурая. Делал тому кайсяку — отрубал голову, прерывая мучения.

[9] Ямамото Цунэтомо. op. cit. с. 157−158.

[10] Ibid. с. 157.

[11] Иэнага Сабуро. История японской культуры. М., 1972. с. 100.

[12] Ibidem.

[13] Подробней о нюансах этого наследования см.: Pierre Legrand. Тоётоми Хидэёси. 2012. http://www.pierre-legrand.net/kampaku с. 7−17.

[14] Иэнага Сабуро. op. cit. с. 100.

[15] См.: Тайхорё. М., 1985. с. 32.

[16] Поздехэйанское 31-томное собрание сочинений, содержащее описание историй «Прошлого и настоящего»

[17] См.: Хироаки Сато. Самураи: история и легенды. Спб., 1999. с. 97−99.

[18] Ibid. с. 115−116.

[19] См.: Ямамото Цунэтомо. op. cit. c. 161−162.

[20] Ibidem.

[21] Еще Хидэёси в 1588 г. издал указ «Катанагири-но рэй», запретивший иметь какое-либо оружие не-самураям.

[22] См.: Ямамото Цунэтомо. op. cit. с. 159−160.

[23] Цит. по: Подпалова Г. Крестьянское петиционное движение в Японии. М. 1960. с. 209.

[24] Ibid. c. 104.

[25] Иэнага Сабуро. op. cit. с. 7.

[26] Акутагава. Новеллы. М., 1989. с. 7.

 

Pierre Legrand, diletant.media


***
Харакири или сэппуку
Часть 1

«…освободиться от своей личности для того, чтобы погрузиться
во что-то другое, что он считал своей настоящей сущностью». 
  Хасуда Дзэммей

Как это и что это…

Немного о японской культуре и термине сэппуку.
Я далек от уровня знаний и мастерства специалистов (некоторые из них есть и у нас тут есть), однако я всегда интересовался Страной Восходящего Ростка (ну или Восходящего Солнца, если Вам угодно) и конечно же никак не мог обойти тему ритуальные самоубийства. 

Итак, начнем с самого термина. Как все-таки правильно говорить – сэппуку или харакири. Считается, что верно и так и так, просто первый термин письменный, а второй устный – ну и написание его разными иероглифами. Но я все-же рискну не согласится с такой трактовкой. Все-таки харакири — это некое упрощение, узкая направленность системы ритуального самоубийства. Буквальное прочтение 腹切り. Ведь слово кэри – можно перевести как резать, а хара – это живот. Если вспомнить о видах ритуальных самоубийств, то взрезание живота отнюдь не единственный способ добровольно и красиво (по японским меркам) уйти из жизни (об этом мы поговорим чуть позже).

С другой стороны, хара – это для японца центр телесной жизни, магическая точка энергии тандэн, а главное – сосредоточение души. И, по большому счету, сделать харакири можно перевести как выпустить душу, освободить внутреннюю энергию из плена бренного тела. Кстати, в очередной раз убедился в том, что несмотря на всю непохожесть японцев на нас, у нас немало и общего. Если Вы посмотрите былины и сказания древнерусские, то наверняка вспомните, что слово жизнь у нас произошла от слова живот. «Не пожалеть живота своего» — сиречь своей жизни. Так что…

Точка Тандэн

Но мы немного отвлеклись. Как бы там не было, я редко применяю термин харакири по причине того, что считаю, что он все-таки описывает конечную стадию одного из вида ритуального самоубийства. А все самое интересное, сам ритуал этот термин не затрагивает. Ритуал как раз правильнее называть сэппуку 切腹. Хотя если Вы обратите внимание, то один иероглиф, обозначающий живот и жизнь 腹, в обоих терминах совпадает. Но все равно, ИМХО правильно говорить сэппуку.

разбойник Хакамадарэ Ясусукэ

Почему-то считается, что сэппуку или харакири – это привилегия исключительно самураев, но это вовсе не так. Начнем с того, что моду на подобные самоубийства ввел в 988 году Хакамадарэ Ясусукэ, который ну ни разу самураем не был, а был обычным разбойником. Его окружили враги, и он решил уйти из жизни достойно, вспоров живот. Умирал, кстати, долго и болезненно, но новый тренд придумал. А одним из последних ритуальное самоубийство совершил Юкио Мисима (настоящее имя Киматакэ Хираока) после неудачной попытки инициировать военный бунт в 1970 году. Мисима был конечно яркий писатель и ооооочень странный человек (ну очень странный, да и вряд-ли можно по другому называть человека гордящегося густотой и цветом волос на своей груди :-)), однако никаким самураем не был в принципе. Хотя бы потому, что сословие самураев было отменено после революции Мэйдзи в конце 19 столетия.

Так что говорить, что сие исключительно самурайская фича, я бы не стал – это неверно. Другой вопрос, что именно возвышенная смерть видных представителей самурайских родов, сделала харакири крайне популярной и возвышенной смертью, и оказала огромное влияние на формирования обряда (этого самого сэппуку), при котором сама смерть стала просто финальной точкой долгого и сложного процесса. И это не удивляет. Ведь подобное ритуальное самоубийство совершили такие интересные и яркие исторические личности, чьи имена известны даже людям очень мало знакомым с японской темой, как герой битвы при Удзи Минамото-но Ёримаса,

идеал самурая и великий скиталец Минамото-но Ёсицунэ,

герой голливудского «Последнего самурая» Сайго Такамори,

и даже сам Ода Нобунага.

Вообще же японцам так пришлась по вкусу подобная возвышенная смерть (не надо анализировать и пытаться понять – почему. Это трудно, учитывая наше европейский менталитет и христианские корни. Просто примите как данность), что начали появляться различные фольклорные произведения, восторгающиеся героями. Вы наверняка что-то читали, ну или может быть смотрели неудачный фильм о 47 ронинах. Вот из этого ряда.

Причем, популярность подобного была настолько велика, что случались просто ужасающие события. Вспомнить можно хотя бы гибель рода Ходзё в 14 столетии, когда за один день лишили себя жизни около 6000 самураев, проигравшего войну рода.

Мон (упрощенно говоря, герб) рода Ходзё

Или еще хуже, если вспомнить остров Сейпан в 1944 году. Японцы потерпели поражение и допустили высадку американского десанта на этот остров Марианского архипелага и получили приказ совершить самоубийство, проявляя тем самым чувство любви и преданности тэнно (императору). Большинство выполнили приказ, в том числе, взрезав себе живот. Из около 30 000 солдат и офицеров, в плен удалось взять меньше тысячи. По предварительным данным, самоубийство совершило более 10 000 человек.


Вот такие они японцы.
Казалось бы, что в смерти может быть возвышенного и красивого, спросите Вы. А давайте рассмотрим сам ритуал, и возможно будет какое-то иное понимание.

Часть 2

Попробуем смоделировать идеальное самурайское сэппуку, как оно видится в голове среднестатистического японца.


Для начала поговорим о мужском самоубийстве. Сразу же хочу сказать, что у нас принято путать 2 термина – самурай и буси. Собственно говоря, самурай (侍) это так, упрощенно говоря название сословия – японское дворянство. Буси ( 武士) же – это наименование воина, более широкое понятие. Отсюда и бусидо – путь воина. Формально говоря самурай часто мог быть буси, а вот буси – самураем не всегда. Ну и понятно, что женщин самураев было не многим меньше, чем мужчин того же сословия. А вот с буси сложнее. Хотя история знает ту же Томоэ Годзэн и других онна-бугэйся (женщин-воительниц), которые мастерски действую нагинатой, бились в одном ряду с мужчинами, и при этом не были самураями.

Но это мы отвлеклись чуток. Итак, ритуальное самоубийство мужчины-самурая, как это должно было быть.
Для начала надо было выбрать заранее идеальное место и выбрать одного идеального друга. Местом чаще всего это был сад, или где-то около буддийского или синтоиского храма. В любом случае это должно быть место, где не едят и не спят.

Идеальное время для совершения ритуала – после зари.
На землю клались циновки, покрытие белой материей (белый – цвет смерти и вечности). Сверху покрывалось алой тканью – дабы растекшаяся кровь не отвлекала от главного и не убирала гармонию ухода. В идеале над циновкой еще мог возводится навес – и от непогоды, и как бы покрытие всего действа небесами. Навес делался из ткани и тоже белого цвета. Рядом с циновкой ставился маленький лаковый столик.

Самурай делал утреннее омовение, затыкал анальное отверстие ватой, дабы не испоганить своим естеством красоту ухода, и облачался в парадное кимоно или юкату белого цвета (ну в крайнем случае, если не было белого – то бледных оттенков желтого или голубого). Важно, что на одежде не было никаких монов (гербов) – теперь у самурая не было сюзерена, кроме божеств.

Перед циновкой он снимал гэта (сандалии) и иную обувь. Японцы считают, что смерть – это тоже своего рода дом, пристанище, а в дом надо входить без обуви.

На лаковом столике должна быть расположена рисовая бумага, кисть и туш.
На циновку надо сесть в позу сэйдза: голени ног лежат на полу, стопы и тыльные стороны пальцев ног развёрнуты кверху; бёдра покоятся на внутренних сторонах голеней, ягодицы — на пятках; большие пальцы ног соприкасаются друг с другом. Колени немного разведены, локти чуть отодвинуты от корпуса. Спина прямая.


Настало время для написания дзисэй (посмертного стихотворения). Несмотря на то, что это не время для тщеславия, иногда выходило очень даже красиво. По размеру это могло быть и танка (5 строф) и хайку (3) и рэнга (не менее 2-х). Вот некоторые из дзисэй:

Речная вода
Последними звуками
Сильнее журчит.

Аримару

Земля и металл
Жизнь мою оборвали,
А время все там же.

Ацудзин

Под порывом весеннего ветра
Цветы опадают.
Я ещё легче
С жизнью прощаюсь.
И всё ж, почему?

Наганори Асано

Сильно, не правда ли?

Дзисэй писали тушью по рисовой бумаге и оставляли на столике. Иногда вместо туши использовали собственную кровь, особенно когда считали виновным себя перед страной и императором (красное на белом – национальный стяг и цвета страны), но все же это уже более поздняя практика. Не совсем по канону, да и лишняя аффектация.

Вот теперь пришло время идеального друга, о котором я уже упомянул ранее. Классическое сэппуку – это не представление для толпы. Опять-таки, кичится своим геройством и мужеством – это очень вульгарно, и даже постыдно. К чертогам смерти надо подходить только в сопровождении хорошего друга. Поэтому только он и присутствует при ритуале. Его называют кайсякунин (секундант).

Часть 3

Итак, подошли к самому важному….
Кайсякунин приносит на подносе клинок, который надо использовать для смерти. Когда-то мы с Вами говорили
О дайсё и других японских клинках: http://id77.livejournal.com/31954.html.
Ну так вот, идеальным для сэппуку был именно айкути. А при его отсутствии можно было использовать танта. Где-то встречал упоминания об использовании для этих целей вакидзаси. Не исключаю – но не по канону. Да и большеват он для этого дела – неудобно.

В богатых семьях для сэппуку использовался особый клинок, который назывался кусунгобу (буквально — девять сун, пять бу – то есть 27,4 см). Он считался настоящей фамильной ценностью и хранился как реликвия. От танто он отличался сечением, шириной и размером клинка, а от айкути наличием цубы и тем, что был прямым.

Клинок оборачивался плотной белой тканью или рисовой бумагой так, чтобы свободно было только острие. Самурай брал клинок от Кайсякунина, причем рукоять не трогая, и подносил его ко лбу, совершая акт воздания стали. После снова отдавал его кайсякунину.
Дальше надо было спустить кимоно или юкату ниже пояса, а рукава обязательно подвязать под коленями. Это было крайне важным, и делалось для того, чтобы не падать навзничь, что было крайне неприлично, Тело должно было всегда падать вперед.

Потом приспускалась набедренная повязка и разминались мышцы живота. В этот момент кайсякунин неприлично, тело должно завалиться вперед, ничком. Приспустить набедренную повязку пониже, размять напрягшиеся мышцы живота. Кайсякунин подносил ему кинжал, а сам становился с обнаженным мечом позади самоубийцы. Последний мог сказать что-то на прощание, а мог сразу приступить к действию.
Причем, сам процесс вспарывания живота не имел общего канона. В зависимости от времени и моды менялась система самоубийства. Некоторые способы приведены ниже:

Иногда это было долго и больно, а иногда острие только касалось живота, и в дело вступал кайсякунин. Был даже вариант, когда вместо клинка живота самоубийца просто касался веером. Но неважно — кайсякунин наносил молниеносный удар и отрубал голову самоубийце. Причем сделать это надо было мастерски и быстро – голоса должна была остаться висеть на лоскуте кожи, а не покатиться. Зачастую самоубийством это можно было считать только формально – клинок только коснулся кожи, а кайсякунин уже рубил голову. Иногда кайсякунин был неумелым и тогда смерть была мучительной. И иногда и вовсе обходились без кайсякунина и умирали от того, что именно что вспарывали живот. И это смерть была очень тяжелой.
Вот такое идеальное мужское сэппуку в представлениях японцев.


Женское же ритуальное самоубийство называлось дзигай. Оно делалось по другим канонам.
Всем женщинам самураям в день совершеннолетия (12 лет) отец, или старший в семье (клане) дарил особый кинжал, прямой формы и без гарды, который назывался кайкен. Иногда дарили еще и меч (правда, чаще НЕ дарили), но вот кайкен – всенепременно. Сейчас традиция немного переродилась – в японских семьях с классическим воспитанием отец дарит кайкен свой дочери на свадьбу. Иногда кайкены очень и очень красивы и дорого стоят. Это не только и не столько орудие самоубийства, сколько основа самообороны и уверенности женщины. Его носили или в широком поясе (оби), которым опоясывали кимоно, или в особом мешочке на шее. Дама никогда с ним не расставалась и владела им в совершенстве.

Женщины никогда не вспарывали живот и не пользовались услугами кайсякунинов. Их самоубийство происходило несколько по-иному. Они обязательно связывали себе лодыжки для того, чтобы после смерти выглядеть пристойно, а затем резали себе вены на шее с левой стороны. Это по канону. Но иногда просто перерезали себе горло или наносили удар в сердце.


Ну и под конец еще раз хочу отметить, что пытаться анализировать поведение японцев с точки зрения нашей морали и мироощущения дело неблагодарное. У нас самоубийство чаще всего большой грех и слабость, у них же – наоборот. Это надо просто принимать. Ну и знать, что к чему.

Игорь Дьячук, diletant.media

Комментарии

Смерть- это переход от мат мира к миру их родовых духов-КАМИ
https://ru.wikipedia.org/wiki/Ками
перед сэппуку (способов которого, кстати сказать, несколько) самурай должен услышать в душе КАМИ. а потом отправиться к предкам рода. Вот что главное. Поэтому я и написала в Вашем предыдущем посте про синтоизм- как основу сэппуку.

 

Реклама