Императорская археологическая комиссия и изучение Херсонеса Таврического


Первые описания руин Херсонеса 

 В 1595 году в Кёльне вышло из печати «Описание Татарии», автор которого, польский дворянин и дипломат Мартин Броневский, дважды побывал в Крыму в качестве посла короля Стефана Батория к татарскому хану Мухаммед-Гирею II. В 1578 году его миссия длилась более девяти месяцев, которые он посвятил путешествию по давно уже чужому для европейцев краю.

Бахчисарай — столица Крымского ханства

Стефан Баторий.  Этому образованному наблюдательному и явно общительному человеку мы обязаны первыми сведениями о том, что представлял собой Херсонес более чем через 150 лет после своей гибели. В своем описании руин Херсонеса он обнаруживает знание сочинений древних писателей, главным образом, Страбона, а также древнерусских летописей. Опустевший и заброшенный, Херсонес, тем не менее, произвел на него большое впечатление. Он называет его развалины «достойными удивления», описывает высокую стену и множество башен из огромных тесаных камней, а также большое здание «с великолепными воротами», которое он посчитал царским дворцом. Описывает Мартин Броневский и водопроводы, которые «за четыре мили посредством подземных труб, высеченных из камня, проводили воду в город», и добавляет: «в них и теперь еще есть вода очень чистая». Правда, он замечает, что дома города «лежат во прахе и сравнены с землею», но в следах некоторых построек еще видны «искусство и роскошь». Можно предположить, что проводниками польского дипломата в этом покинутом городе были греки-христиане, так как в тексте описания он не раз демонстрирует осведомленность об их жизни в Крыму (в частности, сетует на их немногочисленность) и ссылается на их рассказы. Видимо, благодаря этим рассказам он определяет одно из зданий как большой греческий монастырь, оставшийся в городе. «Стены храма еще стоят, — пишет Броневский, — «но без кровли, а все украшения этого здания, которые там были, разрушены и разграблены». Называет он и виновников разграбления: «… прекрасные колонны из мрамора и серпентина, которых места и теперь еще внутри видны, и огромные камни были взяты турками и перевезены через море, для их собственных домов и публичных зданий. От того город пришел в еще большее разрушение». В дальнейшем мы увидим, что сведения о разграблении руин Херсонеса будут постоянно сопутствовать всякому упоминанию о нем. Многие просвещенные люди России и других стран на протяжении XVIII, XIX и даже XX веков возмущались этим вандализмом и сожалели о нем, и современному исследователю их взволнованные заметки кажутся целым хором негодующих голосов. Следующее упоминание о Херсонесе встречается в «Книге Большому Чертежу» — пояснении к географической карте, составленном по повелению русского царя Михаила Федоровича в 1627 году. Под именем Корсунь он был помещен на карте в 30 верстах от Бахчисарая. Впрочем, последующие историки, как русские, так и иностранные уже не знали точного расположения города и помещали его в различных местах Крыма — близ Евпатории, Феодосии и даже Керчи, считая сведения «Большого Чертежа» выдуманными.

Вспомнили о Херсонесе еще до присоединения Крыма к России. К 1772 году относится«Аккуратный план положения Алхиярской гавани с лежащими при оной древними городами Алхияром и Херсоном». Алхияром или Ахтиаром от татарского «Ак-яр» (белый обрыв) называли тогда небольшую деревушку, близ которой вскоре начал строиться Севастополь.


В 1773 году главнокомандующий русской армией князь В.М. Долгоруков, осматривая Херсонес через бухту и не имея времени подъехать к нему ближе, все же отметил, что «развалившиеся стены с высокими башнями показывают четвероугольную его фигуру». Долгоруков называет Херсонес древнейшим в Крыму городом, «основанным еще во время монархии персидской» и знаменитым из-за крещения в нем великого князя Владимира. Отметим, что в судьбе херсонесских руин желание русских отметить место этого легендарного крещения станет определяющим. 

 Сентиментальные путешественники и практичные строители

Весной 1783 г. в Ахтиарскую бухту вошла русская эскадра и вскоре по повелению князя Г.А. Потемкина здесь началось возведение крепости Севастополь, первоначально названной Ахтиаром. С этого времени начинается в истории херсонесских руин эпоха двойственного к ним интереса: одни посещали Херсонес с целью осмотра, описания, снятия планов, другие вынимали камни из древних стен и десятками тонн вывозили на строительство домов и укреплений Севастополя. Русский писатель Павел Сумароков сравнил вновь отстраиваемый город с молодым и дерзким вором, разорившим могилу старца. «Расхаживая по той грустной, безмолвной пустыни и имея повсюду ужас и гибель перед глазами, я предавался мрачным размышлениям… Обряды торжества, украшения, жизнь и любовь, все уступило место небытию и разрушению. Время потребовало перемен, и ужасная декорация предстала на пышной сцене» — писал он в своих «Досугах крымского судьи».

Гравюра из книги П. Сумарокова, изображающая развалины Херсонеса

В то время как для одних развалины древнего города были источником сентиментальных размышлений о бренности земной жизни, для других они же служили удобной каменоломней. Академик Паллас, исследовавший Крым в 1793-1794 годах по заданию русского правительства, сообщал об остатках виденных им стен, красивых городских воротах, больших башнях, но далее сокрушался: «Прекрасные квадры были выбраны даже из фундаментов, чтобы строить в Ахтиаре дома». По свидетельству того же Палласа дома Ахтиара-Севастополя были украшены не только штучным камнем — квадрами, но и многими архитектурными деталями из построек Херсонеса и даже надписями и барельефами. О том же повествует Павел Сумароков в 1799 году: «… повезли из него мрамор, каменья, столбы, карнизы. Севастополь всем одолжен до последнего камушка древнему Херсонесу …В Херсонесе Ахтиар ископал все свои украшения». Сумароков писал, что по руинам города невозможно было передвигаться из-за нагромождений камней, и в Севастополь их вывозили на грузовых повозках беспрестанно.

Вид на Карантинную бухту и руины Херсонеса в начале XIX века

 Англичанка Мария Гатри, побывавшая здесь в 1795 году, также отметила разорение древних руин, произошедшее в течение двадцати лет. Ее соотечественник — известный ученый и путешественник Эдвард Кларк обрушил на страницы своих популярных очерков уничтожающую критику: «Русские взорвали фундаменты, разграбили могилы, разрушили храмы, и, собрав огромное количество камня и мрамора, наслаждались странным удовольствием продавать эти драгоценные обломки как простой строевой камень. Турки — люди полные вкуса и учености по сравнению с русскими». Российский офицер, известный любитель древностей Захарий Аркас, описывавший Херсонес в 1840-х гг. отмечает как нечто обычное, что большая пристань у древних западных ворот была разобрана для строительства в Севастополе городской бойни. В анналах истории накопилось большое количество подобных высказываний, но за недостатком места завершим восклицанием швейцарского ученого Ф. Дюбуа де Монпере, посещавшего Крым в 1832 и в 1834 гг., — «Первый день Севастополя был последним днем Херсонеса!»  Mожно было бы отнести все вышеперечисленное к эмоциональности пишущих, но последними архивными изысканиями документально подтверждено, что расхищение древних руин отнюдь не было делом частным, оно было поставлено и организовано в широких масштабах военными властями. Камень вывозили на лодках, баркасах, повозках, запряженных волами, и продолжалось это десятилетиями! Но, кроме этих прискорбных фактов, были в истории херсонесских руин и отрадные для науки события: российское правительство неоднократно командировало в Крым ученых — для описания и сбора сведений о природе и достопримечательностях края, и художников, топографов и инженеров — для зарисовок и снятия планов. Некоторые камни с надписями и барельефы все же изымались из новых построек и попадали в частные и музейные коллекции. Путешественники, писатели, ученые постепенно подготовили почву для появления распоряжения императора Александра I «Об ограждении от разрушения древностей Тавриды» (1805 г.) и последующих мер по охране древних руин. Пусть это не остановило разрушений, но значительно сократило их масштаб. Способствовало улучшению положения дел и развитие музейного дела в России. 

 Моряки и священники 

 В 1803 году в г.Николаеве стараниями Главного командира Черноморского флота маркиза де Траверсе был открыт Кабинет редкостей при Черноморском депо карт — первый государственный музей на юге России. Он пополнялся не только древностями, собираемыми на развалинах древних городов Северного Причерноморья, но и «антиками» из Греции и Малой Азии, где часто бывали русские моряки. Большинство офицеров флота были людьми образованными и понимали значение коллекционирования археологических находок, а некоторые сами пробовали вести раскопки на «классической почве» бывших эллинских колоний. Одесскому обществу истории и древностей, созданному в 1839 году, было разрешено «произведение археологических разысканий по всей Южной России». Среди его членов были представители аристократии, дипломаты, профессора, военные, священники различных конфессий. Интересы их были многообразны — статистика, этнография, археология, нумизматика. Архиепископ Херсонский и Таврический Гавриил, активный член Общества, интересовался остатками христианских древностей в Крыму, а его преемник архиепископ Иннокентий стал инициатором создания здесь множества православных монастырей, в том числе и Херсонесского. Следует все же отметить, что внимание к Херсонесу как «колыбели русского христианства» было привлечено усилиями лица не духовного звания.

 

Памятник адмиралу А.С. Грейгу
в Николаеве

С 1816 по 1833 г. командиром Черноморского флота был адмирал Алексей Самуилович Грейг, шотландец по происхождению, человек энциклопедически образованный, почетный член Петербургской Академии наук. Его заслугой, помимо совершенствования флота, развития кораблестроения, науки и техники, было изучение и сохранение древностей Крыма. Ему же принадлежит мысль о сооружении в Херсонесе памятника крещению князя Владимира.

 Адмиралу представлялся некий скромный обелиск (или маленькая изящная церковь) и при нем небольшое богоугодное заведение на 20-30 человек инвалидов и неимущих, которые обязаны были бы наблюдать за сохранением развалин. Многие годы понадобились для осуществления этой идеи, кроме того, в результате оно намного превзошло первоначальные замыслы по масштабам и последствиям для изучения Херсонеса. А.С. Грейгу, чтобы «правильно» установить памятник, очень хотелось узнать, в каком именно месте находился храм, в котором крестился Владимир, или ворота, через которые князь въехал в Корсунь. Не получив ответа на свои вопросы у знатоков истории Тавриды, адмирал Грейг поручил некоему Крузе начать раскопки на городище. Долгое время среди исследователей продолжаются споры о личности Крузе, полумифическая фигура которого стоит у истоков археологического изучения Херсонеса. Скорее всего, это был Карл Крузе, служивший тогда на Черноморском флоте в должности инженера. Санкт-Петербурская газета «Северная Пчела», посвятившая в 1827 году ряд заметок началу раскопок в Херсонесе, называет его «известным своей просвещенностью чиновником». Подробный отчет о своих изысканиях Крузе написал по просьбе графа Уварова в декабре 1852 года. Помимо информации чисто археологической в его отчете можно почерпнуть некоторые сведения об обстоятельствах раскопок. Крузе пишет, что наметил места будущих открытий во время «частых прогулок в сих руинах». Он заметил валы из земли и щебня «в виде половинных и целых кругов» и предположил в них остатки рухнувших церквей. Так же, с помощью наблюдений, ему удалось установить направление улиц древнего города. Крузе подчеркивает, что он производил раскопки только в трех местах на городище, и каждый раз при этом открывал по храму. Хвала его наблюдательности, образованности и склонности к частым прогулкам! Раскопки начались в мае 1827 года и возобновлялись в течение последующих двух лет. Эпидемия чумы на юге России докатилась до Севастополя в октябре 1829 года и положила конец раскопкам Крузе. Обстоятельный текст отчета отставного штабс-капитана вызывает интерес исследователей и сегодня. Известно, что во время раскопок Крузе вел дневник, который, видимо, и помог ему через четверть века описать свои находки. 

 Первые раскопки

 В 1783 году князь Потемкин направил академика Карла Габлица в Крым для сбора всевозможных научных сведений.  На «Плане развалин древнего Херсонеса», датированном 1796 годом, Габлиц обозначил буквой Е место в центре городища, пояснив при этом, что по «простонародному преданию греков» здесь крестился князь Владимир. При этом Габлиц не нашел здесь ничего, кроме небольшой лощины, похожей, по его мнению, на заваленный колодец. На этом месте и начал свои раскопки Крузе. Всего же ему удалось обнаружить руины трех храмов. Остатки первого до сих пор сохраняются в первом этаже собора Св.Владимира. Второй, с трехлепестковой апсидой, был назван «Базиликой Крузе» в одной из популярных книг по истории Херсонеса, с целью сохранить имя первого археолога. В качестве основания для этого, упоминались карты из архива Черноморского флота, на которых эта базилика значилась раскопанной в 1827 году. Местоположение третьего из открытых храмов точно не установлено, видимо его остатки были уничтожены еще в начале ХХ века, так как находились посреди монастырской свалки. В одном из открытых храмов Крузе увидел богатое архитектурное убранство — вход был отделан тонкими мраморными плитами с позолотой, пол был мозаичным, в алтарной части ступени синтрона — сидений для священнослужителей, были также отделаны мрамором. В полу перед алтарем была обнаружена глубокая четырехугольная «яма», стены которой были гладкими как зеркало и, по словам Крузе, хранили блеск розово-красной краски, как будто лишь несколько часов назад были отполированы. Кроме пышного декора археолог нашел в храме множество людских захоронений, следы разрушения и пожара, спекшуюся от огня металлическую церковную утварь. Лежавшие в мусоре целые потолочные балки распадались в золу при малейшем прикосновении. Вещи из раскопок были доставлены в уже упоминавшийся Кабинет редкостей в Николаеве,из которого позднее некоторые были переданы в музей Одесского общества. Кроме храмов Крузе удалось обнаружить и проследить остатки городского водопровода длиной 5 верст. Крузе был также первым археологом, пострадавшим при исследовании Херсонеса. Во время обследования какого-то «подземного хода» (скорее всего, склепа) он потерял сознание от ударившего из отверстия «злокачественного воздуха». Перед тем как упасть, он успел положить в карман какой-то блестящий предмет. Вспомнив о нем через полгода, — «столь долго продолжалась моя болезнь», — писал Крузе, он вынул находку из кармана — это был медный позолоченный диптих  (складень) с изображением Богоматери и разных святых с греческими надписями. Сохранились также упоминания о раскопках флотского офицера князя В.И. Барятинского в Херсонесе и его окрестностях в 1830-40-х гг., но что именно он открыл достоверно не известно.

Карло Боссоли.
Вид руин Херсонеса.
1842 г.
Литография

 

 

В 1840 г. Одесское общество обратилось к командиру Черноморского флота М.П. Лазареву с просьбой о снятии плана «с уцелевших следов Херсонеса и его окрестностей», что было поручено члену общества — председателю Севастопольского статистического комитета капитану 1 ранга Захарию Аркасу. Во втором томе «Записок» Общества, в 1848 году, им было опубликовано «Описание Ираклийского полуострова и древностей его», снабженное рисунками и планами. Министерство Императорского Двора (в его ведении находился музей Эрмитаж), вдохновленное находками в Керчи, на месте древнего Пантикапея, командировало в Херсонес своего чиновника Д.В.&bsp;Карейшу. В 1846 и 1847 гг. он производил здесь бессистемные раскопки с целью найти богатые захоронения. Потерпев в этом неудачу и заболев, работы прекратил, таким образом почти не оставив следа в истории исследования Херсонеса. Позже, в 1851 году, некий лейтенант Шемякин начал самовольные раскопки здания, известного сейчас под именем Уваровской базилики. Он открыл южную стену церкви, нашел много мраморных архитектурных деталей, монеты, фрагменты мозаичного пола, кубики смальты, в том числе золотистой. З.А. Аркас настоял на запрещении работ Шемякина и, отобрав находки, отослал их в музей Одесского Общества. С этого времени появляются сведения о развивающемся в Севастополе доходном промысле: поиске древностей на руинах Херсонеса и продаже их коллекционерам. 

 Середина XIX века

Раскопки христианских храмов в Херсонесе привлекли к нему внимание деятелей Русской Православной церкви. В 1850 году император Николай I одобрил «восстановление древних святых мест в Крыму». Через два года архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий, мечтавший устроить в Крыму «Русский Афон», добился открытия на территории городища небольшого монастыря-киновии. Иннокентий полагал, что монахи могли бы заниматься собиранием исторических преданий и описанием древностей. Устройство монастыря началось со строительства келий и небольшой церкви. Для строительных нужд монастырь пережигал на известь мелкий камень, собранный на городище. З.А. Аркас,  по-прежнему наблюдавший за Херсонесом от имени Одесского Общества, не возражал против этого, так как считал, что так быстрее обнажатся остатки древнего города. Одесское Общество намеревалось когда-нибудь приступить к археологическому изучению Херсонеса по систематическому плану, чтобы сохранить и описать «ученым образом» найденные предметы. Пока же раскопки,проводимые монастырем под наблюдением Общества, ставили целью восстановление древней церкви на месте крещения святого Владимира. Церковь планировалось реконструировать не только по древнему плану, но и из деталей, принадлежавших херсонесским церквям. Впрочем, работы эти открыли лишь незначительные участки в центре городища, и, хотя результаты их и были нанесены игуменом Василием на план, так и не были завершены по причине отсутствия средств. Гораздо более плодотворными были раскопки графа А.С. Уварова, прибывшего в Херсонес в 1853 году, по распоряжению Министерства Двора. Для проведения исследований Херсонеса и Инкермана ему необходимо было разрешение архиепископа Иннокентия, которое было дано с условием, чтобы раскопки не противоречили «целям высшим» и чтобы были открыты остатки той церкви, в которой «по общему почти мнению, совершилось крещение великого князя…». Кроме того, в этом обращении к молодому археологу мы впервые видим упоминание о проекте устройства в Херсонесе «хранилища местных древностей». Иннокентий просил, чтобы находки оставались на месте, в монастыре. Целью раскопок Министерства Императорского Двора всегда было, прежде всего, пополнение Эрмитажа и потому Николай I, желая найти компромисс, распорядился, чтобы в монастыре оставляли только находки христианского времени. Открытая Уваровым базилика оказалась самым большим храмом Херсонеса. Сохранился отчет об этих раскопках, которые следует считать первыми научными раскопками в Херсонесе. Они проводились с соблюдением методики, с просеиванием земли, с участием в работах топографа и художника. Базилика была открыта целиком, так как ее план читался на поверхности. Несмотря на то, что были обнаружены множество мраморных архитектурных деталей и надписей, красивый мозаичный пол, раскопки не были завершены в связи с начавшейся в сентябре 1853 г. войной России с Турцией, а в марте 1854 г. — с Англией и Францией, известной как Крымская война. По личному распоряжению императора мозаичный пол был вывезен в Эрмитаж, другие находки остались в монастыре. Сведения о состоянии Херсонеса во время пребывания здесь войск союзников скудны и противоречивы. Монастырские постройки были разрушены артиллерийским огнем, на городище французами была сооружена батарея с пороховыми складами, прокопаны траншеи. Тем не менее, осматривавший Херсонес в 1860 году вице-президент Одесского Общества Н. Мурзакевич отмечал, что местность повреждена меньше, чем предполагалось и фундаменты церквей до сих пор видны. Сохранились и некоторые из «мраморов» Уваровской базилики, позже экспонировавшиеся во вновь отстроенном монастыре.
Англичане на руинах т.н. Базилики Крузе. 
Литография английского художника Уильяма Симпсона (фрагмент)

 

Автор «Универсального описания Крыма» В.Х. Кондараки, со ссылкой на английский «Athenaeum», упоминает о раскопках полковника 39-го полка Манро, проводившихся в Херсонесе и Балаклаве, и о поступивших в Британский музей находках. Им же передан рассказ «одного француза» о том, что в Херсонесе была раскопана церковь с мозаичным полом, который был целиком снят и отправлен за границу. Передает он и сведения о каком-то рисунке «английской работы», на котором изображено как французы бережно вынимают мозаику из развалин храма. Конечно, эта тема еще ждет своего исследователя. 

 Монастырский музей 

 После окончания войны на территории Херсонеса был вновь открыт мужской монастырь Святого Владимира. Новый настоятель — иеромонах, а затем архимандрит Евгений оказался хозяйственным и энергичным человеком. Во время его пребывания на этом посту (с 1857 по 1874 гг.) в монастыре были построены две церкви, настоятельский корпус, трапезная, монастырская гостиница, множество хозяйственных помещений. Принимая во внимание «историческое значение местности» Херсонесский монастырь в 1861 году был возведен в ранг первоклассного. К монастырю стараниями отца Евгения было привлечено внимание царствующей семьи. Император Александр II передал в Херсонес частицу мощей святого князя Владимира, пожертвовал деньги на большой колокол, а 23 августа 1861 года собственноручно заложил первый камень в основание собора во имя святителя Руси.

Вид монастыря в Херсонесе в 60х гг. XIX в. Справа виден строящийся собор Св. Владимира

Арихимандрит Евгений

С именем архимандрита Евгения связано не только развитие монастыря, но и возобновление археологических раскопок в Херсонесе. Ему же принадлежит мысль построить собор двухэтажным, с целью сохранить в первом этаже остатки древнего храма. Любопытны и сведения о созданном им в Херсонесе музее. В этом направлении настоятель монастыря действовал столь же энергично и умно, как и при устройстве хозяйственных дел обители, привлекая сильных мира сего для осуществления своих планов. Прежде всего, археологические раскопки требовали средств, которых не было ни у монастыря, ни у Одесского Общества истории и древностей, действительным членом которого состоял отец Евгений.
 Строительная и хозяйственная деятельность монастыря и возведение соборного храма Св. Владимира велись в центральной части городища, наиболее ценной в археологическом отношении. При этом находки практически не фиксировались. Это обстоятельство до сих пор вызывает глубочайшие сожаления у исследователей Херсонеса. 

 В 1859 году при Министерстве Императорского Двора была создана Археологическая комиссия, в задачи которой входило не только «разыскание предметов древности», но и наблюдение за всеми археологическими раскопками на территории страны. Кроме этого, Императорская Археологическая комиссия (далее в тексте — ИАК) обязана была следить за крупными земляными работами, производящимися в государстве — прокладкой железных дорог, шоссе и т.п. К председателю этой комиссии, графу С.Г. Строганову, и обратился в ноябре 1860 г. настоятель Херсонесского монастыря за пособием на производство дальнейших раскопок. Он написал, что его раскопки открыли «… улицу, множество-множество фундаментов и отчасти стен, одну молитвенную храмину при усыпальнице, где на стенах сохранилась живопись, много древних монет, крестов и икон …». В ответном письме председатель ИАК просил сообщить подробнее об открытиях и определить, хотя бы приблизительно, размеры запрашиваемого пособия. Отец Евгений ответил, что на раскопки им было затрачено 10 месяцев и 3708 рублей. Археологическая комиссия не стала в то время финансировать раскопки Херсонеса, возможно потому, что они находились на территории, подвластной церковным властям. Раскопки монастыря в этот период охватили участок площади под строящимся собором, где были обнаружены фундаменты семи церквей. Все они были нанесены на план, который был представлен Одесскому обществу, «опекавшему» деятельность архимандрита.

Главная площадь Херсонеса до возведения собора Св. Владимира
Интересно упоминание отца Евгения о его беседе с императором Александром II в 1859 году, который одобрил создание музея в Херсонесе и даже, по словам Евгения, сожалел о том, что многие вещи из раскопок были вывезены в Эрмитаж. О том, что представлял собой музей, созданный отцом Евгением, можно судить по описаниям путешественников, которые согласно называют его небольшим, а также по спискам вещей, переданных из него в 1872 году на знаменитую Политехническую выставку в Москве. Среди них были, вероятно, и находки графа Уварова. Было передано 143 экспоната, описанных очень кратко, например: капителей мраморных и известняковых — 13, надписей и надгробных памятников — 16, статуй обломков и барельефов — 4 … и т.д. Вещи из Москвы не возвратились, часть из них попала в коллекцию Исторического музея, основанного в том же 1872 году. Архимандрит Евгений жаловался в одном из писем, что музей, который посещался августейшими особами из многих стран, стоит теперь пустой …

 Раскопки Одесского общества и проект Христианского музея

Одесское общество, давно сознававшее необходимость систематического изучения Херсонеса, но не имевшее на это средств, обратилось к помощи правительства. С 1876 г. по ходатайству министра народного просвещения графа Д.А. Толстого Священный Синод стал выделять по 1000 рублей в год для проведения исследований на территории Херсонесского монастыря. Наблюдение за раскопками возлагалось на Одесское общество. Общество организовало «раскопочный комитет» и приступило к исследованию города, начав от Уваровской базилики. Были раскопаны кварталы в северо-восточной части городища, вдоль главной улицы, открыты несколько византийских храмов, крещальня, так называемый подземный храм-мавзолей. Десятилетие раскопок общества принесло множество интересных находок, среди которых и две важнейшие надписи: декрет в честь Диофанта и постамент статуи Аристона. Следует подчеркнуть, что, хотя средства были ограниченными, раскопки впервые велись по плану, систематически, постепенно открывая территорию средневековой городской застройки. Осложняли задуманное систематическое изучение города начавшиеся в тот же период работы военного ведомства по строительству укреплений на территории Херсонеса. Археология здесь следовала по пятам военных строителей. Были вскрыты южная и юго-западная части оборонительной стены. После раскопок стены были разрушены и над ними насыпаны батареи. К счастью, один из военных инженеров штабс-капитан М.И. Гарабурда оказался любителем древности и зафиксировал все открытое на планах и рисунках. Деятельность общества не ограничивалась раскопками. С самого начала планировалось устроить в Херсонесе «Христианский музей» — из находок, относящихся к византийскому периоду. Предметы «языческие» следовало отправлять в Одессу, в музей общества. Предполагалось даже построить в Херсонесе для Христианского (или Византийского) музея специальное здание. Действительный член Общества адмирал Н.А. Аркас (брат З.А. Аркаса) переиздал на собственные средства «Описание Ираклийского полуострова» и, пустив книгу в благотворительную продажу, положил 600 рублей в Севастопольский городской банк — «в основание капитала на постройку музея». Несмотря на положительные стороны деятельности Общества, этот период исследования Херсонеса сопровождался крупномасштабным расхищением древностей. Вот что писал очевидец находки одного из храмов с мозаикой: «Желая сберечь драгоценную находку, возвели вокруг храмика высокие каменные стены, сделали дверь и заперли ее крепким замком. Но, увы, и это оказалось недостаточным: через некоторое время мозаика была расхищена при целом замке. Тогда убрали и плохо охранявшие стены». Часто грабители подплывали к Херсонесу по ночам на лодках и увозили мрамор из раскопок. Общество руководило раскопками на расстоянии, ограничиваясь кратковременными визитами в Херсонес своих вице-президентов. Непосредственно на месте работы велись под наблюдением монахов, специально назначаемых настоятелем монастыря. Именно этим монахам высылались руководителями Общества четкие и подробные инструкции. Правда, инструкции эти касались не столько археологии, сколько надзора за наемными работниками, т.к. те часто утаивали и продавали находки. Спрос был велик и порождал искушение, меры же, которыми пытались предотвратить хищения, были весьма наивными, вроде «молитвенных увещеваний» перед началом раскопок. Дошло до того, что севастопольские любители древности нарочно скупали находки у грабителей, желая тем самым сохранить их для науки. Музей, существовавший при монастыре, судя по описаниям, вряд ли заслуживал подобного наименования. Монеты и мелкие вещицы хранились в запертой витрине в квартире настоятеля, архитектурные детали и надписи собирались в монастырской оранжерее. В 1886 году Херсонес посетил Александр III. Осмотрев музей и увидев как мало там предметов, несмотря на годы раскопок, он грустно заметил: «Я думаю, что все расхищено» (Je crois, que tout est volé).

 Херсонес в центре внимания государства и общества

XIX век можно назвать веком археологии. Крупные археологические открытия, создание специальных учреждений по изучению древностей, внимание общества к собственному историческому наследию отмечены в этот период во всех странах Европы и в Америке. В России к концу столетия одним из самых авторитетных становится Московское археологическое общество, возглавляемое графиней П.С. Уваровой. Описание жизни и трудов этой замечательной женщины составило бы не один том и представляло бы собой увлекательнейшее чтение. С именем графини связаны кардинальные изменения в деле исследования Херсонеса, а потому следует сказать несколько слов о ней в этом кратком очерке.


Графиня П.С.Уварова в 1887 г.

Княжна Прасковья Сергеевна Щербатова, род которой древностью и знатностью превосходил правящую в России династию, совсем юной вышла замуж за одного из самых образованных людей своего времени: Алексей Сергеевич Уваров был не только знатоком древних культур, археологом, искусствоведом, но и выдающимся организатором науки — основателем ученых обществ и устроителем знаменитых археологических съездов. Жена графа многие годы была его ближайшей помощницей и секретарем, посетила вместе с ним многие страны Европы, изучая классические древности, а после смерти супруга стала достойной продолжательницей его дела.



Граф А.С. Уваров


Положение, создавшееся на раскопках Херсонеса, возмущало многих, но именно графиня Уварова в 1887 году обратилась к царю с просьбой спасти «Русские Помпеи». В своем письме она ярко описала бедственное состояние руин и предложила ряд мер, способных помочь делу. Графиня считала необходимым упразднить монастырь, устроить в Херсонесе «археологическую станцию» под руководством одного из археологических обществ. Доходы от бывших монастырских земель предполагалось использовать для проведения исследований.
Умело расставленные акценты произвели необходимое впечатление на императора — Александр III собственноручно начертал на полях письма:«Это необходимо сделать, чтобы не прослыть за варваров. Представьте мне заключение и как можно скорее, чтобы спасти все, что можно спасти».
Высочайшая резолюция привела в действие государственную машину: свои предложения по устройству херсонесских раскопок официально представили Археологическая Комиссия и Одесское общество, заключение для царя было составлено Министром народного просвещения графом И.Д. Деляновым. Министр подтверждал необходимость принятия экстренных мер по спасению памятников, рекомендовалось преследовать самовольные раскопки и устроить в Херсонесе музей, упразднение же монастыря было сочтено нежелательным (позже, обращаясь уже к Николаю II, графиня Уварова снова писала о недопустимости существования монастыря, но снова — тщетно). В результате решено было выделить средства на проведение систематических исследований, возложив руководство ими на Императорскую Археологическую Комиссию. И все же, дело продвигалось очень медленно. Уже весной следующего, 1888 года, до председателя ИАК графа А.А. Бобринского дошли слухи о продолжающихся в Херсонесе любительских раскопках. Это побудило его обратиться в Министерство Императорского Двора с просьбой ускорить решение вопроса. Видимо, с самого начала предполагалось, дабы избежать ошибок прошлого, поручить заведование раскопками и «надзор за расходованием средств» лицу, постоянно проживавшему в Крыму, а научное руководство — кому-либо из членов ИАК. Член Комиссии, профессор Н.П. Кондаков, виднейший в то время знаток византийского искусства, (принимавший когда-то экспонаты у архимандрита Евгения для передачи в Москву), в апреле 1888 года был командирован в Херсонес для организации раскопок. Оставалось найти кандидатуру местного производителя работ. В Севастополе просвещенные люди также давно и с неодобрением наблюдали за состоянием раскопок Херсонеса. С 1881 года здесь существовал «Кружок любителей истории и археологии», среди организаторов которого был и заместитель Председателя городского банка (Николай) Карл Казимирович Косцюшко-Валюжинич. Со страниц городской газеты «Севастопольский листок» члены кружка (скорее всего, сам редактор — Косцюшко-Валюжинич) критиковали методы ведения раскопок и отсутствие надзора за памятниками, предлагая собственную программу действий. Не исключено, что именно из этой среды в Петербург доходили сведения о нарушениях в Херсонесе. 

 Деятельность К.К. Косцюшко-Валюжинича

 Среди тех, чьи кандидатуры рассматривались Археологической Комиссией для непосредственной работы в Херсонесе, были: известный знаток Крыма В.Х. Кондараки, художник и историк Д.М. Струков, военный инженер, любитель древностей А.Л. Бертье-Делагард и уже упомянутый К.К. Косцюшко-Валюжинич. Археологическая Комиссия остановила свой выбор на Карле Казимировиче. Его рекомендовал председатель Одесского общества В.Н. Юргевич, да и проживал он в Севастополе, что было, несомненно, ценным обстоятельством. Но тогда, принимая это решение, никто из членов Комиссии не мог предполагать, что в результате «русская Троя» получит своего Шлимана. Действительно, у этих людей много общего: оба талантливые самоучки, долго шедшие к своему призванию, упорным трудом и непоколебимой верой в свою правоту опровергшие скептицизм академической науки. Только Косцюшко, в отличие от Шлимана, не был богат.

Личность Косцюшко-Валюжинича, справедливо канонизированная историками херсонесских раскопок, во многом продолжает оставаться загадочной, и полноценное описание его жизни пока не составлено. Титанический труд, вознагражденный ошеломляющими находками, самоотверженная, страстная любовь к Херсонесу заслонили биографию этого человека, покрыли завесой события, предшествовавшие херсонесскому периоду. Известно, что родился он в 1847 году в городе Могилеве, происходил из польско-литовского дворянства. Учился в Горном Институте в Петербурге, но учебу не закончил. С 1867 по 1882 гг. работал на незначительных должностях, связанных с учетом, в различных управлениях железных дорог. У него были больные легкие, возможно поэтому он поселился в Крыму, где климат считался целебным. В Севастополе Карл Казимирович заслужил репутацию человека честного, аккуратного и доброго. В 1885 г. он был избран заместителем председателя городского банка. В его семье росли семеро детей. Увлечение древней историей, редактирование «Севастопольского листка», общественные обязанности — ему явно было тесно за банковской конторкой. Приступив к раскопкам в мае 1888 года, Косцюшко почти сразу же получил от херсонесской почвы щедрый аванс: была открыта мастерская III века до н.э., в которой изготовлялись терракотовые статуэтки. Эллинистический Херсонес явился впервые из-под напластований византийского города. В следующем году — роскошные мозаичные полы «базилики в базилике». Далее находки посыпались как из рога изобилия: надписи, включая знаменитую Присягу херсонеситов, склепы с драгоценностями, амфоры, чернолаковая посуда, церковная утварь, античная скульптура и многое другое. И все это в огромном количестве. Масштабы раскопок Косцюшко поражают и сегодня. Одно перечисление открытых им памятников городища заняло бы десяток страниц. Он действительно превратил Херсонес в «Русские Помпеи» — улицы, дома и храмы, оборонительные стены и башни города отныне были доступны обозрению публики. В результате раскопки Херсонеса стали самыми крупными по бюджету в империи. Начавшись с 2-х тысяч, ассигнования к 1902 году достигли 10 000 рублей. Рассказ о деятельности Косцюшко неизменно требует от пишущего восторженных выражений. Думается, что, оглянувшись на двадцатилетие, отданное этому древнему городу, он вполне мог произнести: «Херсонес — это я». В этом не было бы преувеличения — почти все, что делает коллектив Херсонесского заповедника сегодня, было начато или задумано К.К. Косцюшко-Валюжиничем. Он основал Херсонесский музей, положил начало его библиотеке и архиву, сделал городище экспозицией под открытым небом, вел реставрационные работы, организовал охрану и популяризацию памятников, наладил тщательную фиксацию раскопок с помощью чертежей и фотографий, распространил раскопки за пределы города — на Гераклейский полуостров. Жизнь его была временами очень трудна: все, что причиняло вред Херсонесу, он воспринимал как личную драму: строительство монастырских зданий и разбивку сада, возведение на городище артиллерийских батарей. Он боролся, как мог, но и с ним боролись — монахи писали на него доносы, обвиняя его, лютеранина, в заведомой враждебности к православной обители; председатель ИАК граф А.А. Бобринский объяснял ему, что стратегические интересы Военного ведомства превыше археологических; маститые ученые, бывая в Херсонесе проездом, критиковали его раскопки, «ведущиеся без определенного плана» и систему хранения находок. Карл Казимирович аккуратно подшивал все эти документы, снабжая пометкой: «Для будущего историка Херсонесского музея»

 «Склад местных древностей» 

Косцюшко вел раскопки почти круглый год, отправляя лучшие находки в Эрмитаж и Московский Исторический музей. Отношение его к порученному делу прекрасно иллюстрирует история одной из находок: когда в земле, выбрасываемой из раскопа, было замечено несколько осколков стеатита с рельефным изображением, Косцюшко заставил трех рабочих в течение двух дней пересеивать весь грунт через мелкое сито. Таким образом, было собрано и склеено 32 фрагмента, составивших великолепный образец византийской пластики — икону со святыми воинами Георгием и Димитрием. Ныне хранится в Государственном Эрмитаже.


Стеатитовая икона
«Святые воины Георгий и Димитрий»

И все же большая часть вещей оставалась на месте, в Херсонесе. Возникновение «Склада местных древностей» относится к 1892 году, когда при перепланировке монастырской территории был снесен небольшой сарай близ Владимирского собора, где Косцюшко хранил находки. Наскоро возведя несколько простых строений на берегу Карантинной бухты, он устроил в них экспозицию, которая делилась на античную (классическую) и средневековую (византийскую). Строения «Склада … » образовали просторный дворик, где экспонировались крупные находки, причем из различных архитектурных деталей Косцюшко составил во дворике христианскую базилику, в том виде, в каком они экспонируются в наши дни, будучи найденными in situ. Рядом были устроены навесы, под которыми разместились огромные глиняные бочки, жернова, керамические водопроводные трубы и пр. В музее бывало много посетителей, особенно в летний период, имелась «Книга отзывов», Карл Казимирович или кто-то из его помощников проводили экскурсии — «давали объяснения». Тут же, при музее, с разрешения ИАК, Косцюшко соорудил себе квартиру, нашлось место и для библиотеки, в которой, кроме книжных шкафов располагались и витрины с монетами. С 1903 г. бессменным помощником Косцюшко стал Мартин Иванович Скубетов, чертежи которого украшают все издания ИАК и многие другие книги по истории Херсонеса. Фигуры этих двух людей видятся на заре создания музея в виде силуэтов рыцаря и оруженосца. Музей был предметом их гордости и смыслом их жизни. Совсем другое мнение было высказано некоторыми членами ИАК. Еще в ходе решения судьбы херсонесских раскопок, в Археологической комиссии обсуждалась возможность устройства музея, но она была отвергнута. И.И. Толстой заметил, что нельзя скрывать находки от глаз образованной публики в «захолустном хранилище».  Видимо, посчитав таковым детище Косцюшко, барон В.Г. Тизенгаузен в 1895 г. писал ему: «Имейте постоянно в виду, что нынешняя коллекция в Вашем складе имеет значение временное». Барону представлялось, что музей посещают лишь богомольцы, ничего не смыслящие в археологии. Интересно примечание Косцюшко на полях: «Взгляд кабинетного ученого, ни разу не побывавшего в Херсонесе … Я уверен, что вопрос о местном музее есть только вопрос времени». Большинство членов Комиссии, включая ее председателя, графа А.А. Бобринского, относились к Карлу Казимировичу с большим уважением и теплотой, а потому — не мешали ему обустраивать «Склад» по собственному усмотрению, и даже присылали дополнительные экземпляры изданий для музейной библиотеки, редчайшие книги приобретались на средства ИАК у букинистов Москвы, Петербурга, Риги. В библиотеке в год ее основания — 1893 — было 200 томов, а через два года количество книг удвоилось. Очень скоро музею стало тесно в неказистых строениях. Косцюшко мечтал о строительстве нового здания. Он хотел построить музей в виде древней базилики и даже заказал местному архитектору его проект.

Проект музея, о котором мечтал К.К. Косцюшко-Валюжинич

Мечты его вовсе не были безосновательными. Совсем недалеко от Севастополя, на Южном берегу Крыма, проживали в своих летних дворцах русские цари и их свита. Иногда они совершали длинные экскурсии в Херсонес, где посещали Свято-Владимирский монастырь, осматривали раскопки и музей. В 1902 году, в одно из посещений Херсонеса, Николай II обещал Косцюшко подумать о новом здании, сказав, что «ценным находкам не место в таком сарае, как нынешний». Он тут же приказал передать проект музея Министру Двора. Проект застрял в министерстве, а начавшаяся вскоре русско-японская война не позволила осуществить эту идею. Благодаря интересу к делу со стороны царской семьи, Археологическая Комиссия обратила пристальное внимание на состояние древностей в «Складе». Результаты обследования были неутешительными — система хранения находок почти полностью лишала их научной ценности. Косцюшко не связывал найденные предметы с местом находки! 

 Херсонес после Косцюшко 

 Крупномасштабные раскопки Херсонеса в полной мере послужили развитию науки о древностях. Благодаря трудам Косцюшко смогли появиться труды — Д.В. Айналова «Развалины храмов», В.В. Латышева «Inscriptiones antiquae orae Septentrionalis Ponti Euxini» и множество других, не менее значительных изданий, для перечисления которых здесь не хватит места. Находки шли из Херсонеса бодрым потоком, что ни год, то — сенсация. Стоит ли удивляться, что ученые до поры не обращали внимание на массу вещей, скопившихся в «Складе»? После замечаний членов ИАК, Карл Казимирович приступил к исправлению положения, так как он мог восстановить утраченную информацию по своим журналам и записям. К сожалению, сделать это он не успел. Простудившись на раскопках, он скончался в своей квартире при музее, на руках у родных, 14 декабря 1907 года. Болезнь и смерть К.К. Косцюшко-Валюжинича, свершившиеся менее, чем в два месяца, поставили перед ИАК проблему его преемника, разрешить которую удалось не так уж скоро. Тем временем, Комиссия поручила присматривать за «Складом …» зятю покойного — штабс-капитану В.Н. Роту. До этого он выполнял обязанности музейного фотографа. Комиссия лишь строго запретила ему вести раскопки, но запрет этот он неоднократно нарушал. Для устройства дел в Херсонес был послан член ИАК, заведующий Керченским музеем древностей В.В. Шкорпил. Вот выдержки из его письма в ИАК: «… Раскопки Херсонеса приобрели в последнее время такое громадное значение, что руководство ими нужно непременно поручить знатоку этого дела, либо архитектору, либо опытному византинисту. … Но для того, чтобы найти такого компетентного труженика, нужно коренным образом изменить те условия, при которых приходилось работать К.К. Косцюшко. Следовало бы, во-первых, увеличить оклад жалованья заведующего раскопками и, во-вторых, совершенно перестроить склад древностей и квартиру при складе, которые похожи скорее на какой-нибудь балаган или сарай, чем на музей и жилое строение …». Как будто погас в Херсонесе волшебный светильник и сразу стали очевидны вся неустроенность и бедность «Склада местных древностей», все недостатки работы его создателя. 8 февраля 1908 г. В.Н. Рот сообщил в ИАК об обнаружении некрополя, потревоженного при строительстве артиллерийской батареи. Вадим Николаевич писал: «… мне, любящему это дело и интересующемуся дальнейшим процветанием Херсонеса тяжело и больно видеть, как кусок за куском нерасследованных участков навеки скрывается от изучения». Пришлось незамедлительно командировать для производства раскопок молодого сотрудника Петербургского Археологического Института Н.И. Репникова. Тем временем ИАК продолжала поиски нового заведующего. Только в мае 1908 года в Херсонес был назначен Роберт (Роман) Христианович Лепер, до этого бывший ученым секретарем Русского Археологического Института в Константинополе (РАИК). Он как никто другой соответствовал пожеланиям В.В. Шкорпила: блестящая образованность, выдающиеся способности в эпиграфике, семь лет работы под руководством Ф.И. Успенского в РАИК,  действительно сделали его опытным византинистом, а занятия топографией Афин и Константинополя, несомненно, снабдили его серьезными познаниями в археологии. В июне он прибыл в Херсонес, где дела были далеко не блестящими. Деньги на производство раскопок часто задерживались, Н.И. Репников и рабочие по много недель не получали зарплату. Ему пришлось начинать с ремонта крыш над мозаиками, покупки инструментов для раскопок, разбирать библиотеку и т.п. Осмотрев квартиру, выстроенную Косцюшко, он предложил устроить в ней лабораторию для обработки находок, а сам поселился на одной из центральных улиц Севастополя. В 1908 году Роману Христиановичу было 44 года, в его жизни и карьере начинался новый этап. В ноябре он получил письмо от графини Уваровой: «… Вернувшись на днях из-за границы я узнала, что Вы уже водворились на место нового своего назначения, то есть в Херсонесе, который так осиротел со времени смерти многоуважаемого Косцюшко-Валюжинича. Теперь к Вам можно уже обращаться как к жителю Севастополя и Крыма …» 

 В защиту Лепера 

В историю музея Р.Х. Лепер вошел, сопровождаемый двумя упреками: не писал отчетов, доверял раскопки рабочим. Упреки принадлежат автору книги «Сто лет херсонесских раскопок» К.Э. Гриневичу. Действительно, за все время своего заведования раскопками в Херсонесе (с 1908 по 1913 год) Роман Христианович не составил и не прислал в ИАК ни одного отчета. Тем не менее, члены Археологической Комиссии проявляли определенное долготерпение. Чем же его объяснить? Можно предположить, что регулярно присылаемые в Эрмитаж новые находки, публикации статей Р.Х. Лепера в изданиях ИАК, его переписка с коллегами обеспечивали постоянную информацию о положении в Херсонесе. Не исключено, что некоторые свойства натуры Романа Христиановича тоже принимались во внимание. Вот строки из его письма к В.В. Латышеву: «… я хорошо понимаю, сколько доставляю Вам досады и неприятности своим долгим промедлением и глубоко извиняюсь. Очень тяготит меня моя медлительность, но справиться с нею, кажется, выше моих сил». О втором упреке: Лепер, действительно, часто доверял раскопки рабочим, но среди них было несколько очень опытных людей, проработавших на раскопках более 20 лет, их называли надсмотрщиками. Роман Христианович не пренебрегал знаниями и опытом своих сотрудников. По инициативе Лепера Комиссия в 1909 году приняла решение упорядочить штаты музея, по-прежнему именовавшегося в официальных бумагах «Складом местных древностей». Из жалованья служащих стали вычитаться небольшие суммы для того, чтобы они получили по окончании работы «некоторое обеспечение». Благодаря этому мы знаем, что рабочий на раскопках получал от 30 до 45 рублей в месяц. Чертежник М.И. Скубетов — 50 руб. в месяц. При этом, стоимость продовольствия измерялась копейками и даже — полушками (0,5 копейки). Хорошее иллюстрированное издание стоило 2 рубля и т.д. Известно, что Р.Х. Лепер, будучи обременен большой семьей, преподавал в севастопольских гимназиях древние языки, давал частные уроки, что, конечно же, отвлекало его от херсонесских дел. Все же, раскопки в этот период велись в районе т.н. Главной улицы, расчищались участки оборонительных стен, исследовалась и западная часть городища. При этом не прекращались раскопки некрополя. Разведочные раскопки Р.Х. Лепер вел и в окрестностях Севастополя — в районе бухты Казачьей и реки Бельбек, в Ласпи и на Мангупе. Кроме того, помимо собственных научных занятий (главной страстью его была эпиграфика), он с готовностью откликался на просьбы коллег, имевших какие-либо научные или житейские надобности в Крыму. В путеводителе за 1911 г. говорится, что Херсонесский музей ежегодно посещается десятками тысяч (!) туристов. К его пристани причаливали лодки, по хорошей дороге из Севастополя прибывали в экипажах. О популярности музея свидетельствует и просьба Лепера в ИАК присылать издания для продажи в музее: «…Публика постоянно спрашивает чего-нибудь о раскопках и раскупает книжки». Много лет подряд в музее устанавливалась кружка для пожертвований на нужды Красного Креста, что также говорит о нем как о месте, часто посещаемом. Переписка музея за годы его заведования, в отличие от эпохи Косцюшко, не хранит упоминаний о каких-либо конфликтах с монастырем или Военным ведомством. Ставить ли это в заслугу Леперу,  или в этот период установился все же некий баланс интересов? С 1911 г. началось в Херсонесе строительство. Видимо, в ИАК не забыли, что В.В. Шкорпил назвал здание музея «балаганом». Капитальная реконструкция зданий шла с большими трудностями по многим причинам. В Крыму был тогда подлинный строительный бум и рабочие были дороги, архитектор строил одновременно несколько объектов и т.д. В 1914 году ревизионное управление Министерства Императорского Двора констатировало: «Из намеченных на генеральном плане 3-х зданий исполнен лишь большой угловой сарай, здания III и IIIа не возведены совершенно. Пока херсонесцы занимались мирным строительством, крепость Севастополь готовилась к войне и в июле 1914 г. здесь было объявлено военное положение. Музей был закрыт. 1 августа (день объявления войны) в Херсонес перестали пускать даже рабочих. Лепер стал хлопотать у высших чинов гарнизона, чтобы работы разрешили хотя бы, чтобы свернуть раскопки, на 4-5 дней. Разрешение было дано, но при этом из города выслали, вместе со многими жителями, всех его помощников. Комендант объяснил, что таким образом «удаляются лишние рты». 

 Дело о фуражке. Новый заведующий

 За пять дней Лепер проделал огромную работу: уложил в ящики все наиболее ценное из экспонатов, причем вещи отдельных годов были уложены отдельно, составлены списки вещей. Так же — в ящики — были упакованы архив, чертежи и негативы. Крупные вещи, стоявшие под навесами были сложены в яму во дворе музея и засыпаны. Все было подготовлено к возможной эвакуации. По согласованию с ИАК эвакуировать вещи нужно было в Харьковский университет. Вслед за этим и произошел инцидент, прервавший службу Р.Х. Лепера в ИАК. 4 августа 1914 г. в сыскной части Севастопольского градоначальства, провожая своего сына — студента Романа, высылаемого из города без объяснения причин, Лепер вступил в досадную перепалку с приставом. Юноша не стал снимать фуражку перед портретом царя и пристав сделал ему замечание. Лепер вспылил и обвинил пристава в том, что тот обращается с его сыном не по-человечески, он заявил: «Перед портретом никто не обязан снимать фуражки, портрет носят и по улице, что же, и там прикажете снимать фуражки, это произвол!». Он был измотан, утомлен непосильной для одного человека работой и огорчен нелепой разлукой с сыном. Однако, делу была придана политическая окраска, в Петроград (так с началом войны с немцами стал официально называться Петербург) была направлена жалоба и 1 октября Леперу пришлось оставить работу в Императорской Археологической Комиссии. Принимать дела приехал из Керчи все тот же В.В. Шкорпил. Некоторое время Роман Христианович оставался в Севастополе, жил частными уроками, позже вся семья переехала в Петроград, где он снова стал преподавать в гимназиях. Умер Р.Х. Лепер 14 октября, в роковом для русской интеллигенции 1918 году, в петроградском госпитале Марии-Магдалины, оставшись без работы и средств к существованию. Причиной смерти послужило «истощение сил не только физических, но и нравственных» (перед смертью узнал из газет, что расстрелян его сын, Роман). В некрологе, подписанном академиком С.А. Жебелевым, среди прочего отмечалось: «Он был большим оптимистом, отличался удивительной непритязательностью к внешним условиям жизни и умел довольствоваться малым, причем не унывал, когда даже этого малого ему недоставало. Человек исключительной доброты и высокого благорасположения к людям, Роман Христианович никогда не сердился на них, даже когда они его незаслуженно обижали». Не сердился он, видимо, и на членов Комиссии, вновь оказавшихся перед проблемой поиска херсонесского заведующего. Следствием начавшейся войны была эвакуация российских учреждений и граждан, работавших и обучавшихся за границей. В числе многих возвратился на родину Лаврентий Алексеевич Моисеев, командированный двумя годами ранее Министерством народного просвещения в Германию, в Гейдельбергский Археологический Институт, для подготовки к профессорскому званию. Помимо Германии, он побывал во Франции, Австрии, Италии, работая в музеях и библиотеках. Война застала его на Сицилии, где он, по его словам, — «был вовлечен в изучение некоторых памятников и некрополей». Л.А. Моисеев родился в 1882 г. в г. Астрахани, в 1909 г. окончил Историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, участвовал в раскопках Ольвии под руководством Б.В. Фармаковского и подавал большие надежды как археолог и искусствовед. Вернувшись из-за границы, он получил письмо из ИАК с просьбой отправиться в Херсонес, для помощи В.В. Шкорпилу и составления «хотя бы кратких отчетов» за годы заведования Лепера. В начале октября 1914 г. В.В. Шкорпил уехал в Керчь, передав Моисееву лишь «наблюдение» за Херсонесом. Однако, последовавшие вскоре события потребовали более активного участия. 16 октября германско-турецкий крейсер «Гебен» обстрелял Ялту и Севастополь. Лаврентий Алексеевич отправил телеграмму в Петроград, графу А.А. Бобринскому с просьбой разрешить эвакуацию музея. В ответной телеграмме председатель ИАК предложил ему временно принять должность заведующего. Почти месяц заняла подготовка к эвакуации и 14 ноября 25 ящиков с херсонесскими коллекциями и архивом были отправлены большой скоростью по железной дороге в Харьков, где временно были размещены в библиотеке Харьковского университета. Возвратиться в Херсонес им предстояло через долгие десять лет, наполненных страданиями огромной страны, и уже совсем в другую эпоху, но об этом чуть позже. 

 Херсонес в эпоху войн и революций

 Таким образом, первое же серьезное поручение временный заведующий выполнил с успехом и Комиссия остановила на нем свой выбор. Биография Моисеева пока не написана. Каким он был — человек, которому Херсонесский музей, без сомнения, обязан своей сохранностью в один из самых трудных периодов своего существования? Листая документы первых месяцев заведования Моисеева можно придти к выводу, что он был человеком общительным, обаятельным, имел дар располагать к себе. Предварительное изучение его обширного архива позволяет сказать, что он был увлечен своим делом, которым считал археологию, честно и ответственно исполнял свой долг перед наукой. В 1915 г., приступив к своим обязанностям в Херсонесе, он был молод, энергичен, полон планов. Вот строки из его рапорта председателю ИАК: «Вам угодно было, граф, доверить мне археологическое предприятие, едва ли не крупнейшее по бюджету в России и я чувствую необходимость установить какие-то принципы в деле ведения самих работ». Однако, раскопок не предвиделось, почти все музейные помещения были заняты военными властями, а на долю нового заведующего достался лишь «археологический надзор». Надзирать, вероятно, надлежало за действиями крепостной артиллерии. Тем не менее, Моисееву многое удалось сделать: он оградил места раскопок от «праздношатающихся», привел в порядок хозяйственные дела. Начал каталогизацию будущего Херсонесского музея: «хочу верить, что он будет, его не может не быть!» — писал он. Предпринятые им в 1917 г. раскопки Керкинитиды (современный г. Евпатория) вскоре отвлекли его от херсонесских дел. Война, все больше отрезавшая Крым от Петрограда, февральская революция, изменившая вековой уклад жизни страны — в Крыму все казалось в этот период отголосками далекого грома. Реальными были первые самостоятельные открытия в Керкинитиде и жалобы немногочисленных служащих музея, все чаще остававшихся без жалованья (деньги из Петрограда поступали все реже, а затем переводы и вовсе прекратились). В эти дни член Комиссии Б.В. Фармаковский писал Моисееву: «… Вам приходится действовать и устраиваться самостоятельно. Если Вам удастся поддержать археологическое дело в Херсонесе и Евпатории, за Вами будет большая заслуга. В Крыму возможно самостоятельное археологическое дело. Но о реформе теперь думать не время. Будущность Комиссии не известна». Впоследствии Археологическая Комиссия была передана в ведомство Министерства просвещения, а уже при советской власти на ее основе была создана Российская (позже — Государственная) Академия Истории Материальной Культуры. Л.А. Моисеев продолжил традицию своих предшественников и бережно сохранял в архиве все, даже самые незначительные, свидетельства музейного бытия. Благодаря этому обстоятельству мы видим, как в условиях анархии и смуты, в эпоху войн и революций горстка безоружных людей смогла сохранить музей. Херсонесские служащие (штат в это время не превышал 3-5 человек) напоминали потерпевших кораблекрушение — они держались за Херсонес, как за обломок корабля, чтобы выжить в бушующем море событий. Роль Лаврентия Алексеевича Моисеева в этом еще не до конца оценена в музейной историографии. Периоды относительной стабильности жизни в Крыму Моисеев использовал для попыток создания «самостоятельного археологического дела» и для возобновления работы музея. По просьбе Крымского Краевого правительства в июне 1918 г. Лаврентий Алексеевич составил проект законодательства об охране памятников и о создании Дирекции музеев и раскопок. Под влиянием этого проекта он все чаще именует себя в документах не заведующим раскопками, а директором музея. Так оформляется новое название первого лица в Херсонесе. Летом 1918 г. музей был открыт для посетителей за плату (75 копеек), а по воскресеньям и праздникам, как гласило газетное объявление, от городской пристани в Херсонес ходили катера. Экспозиция состояла, в основном, из архитектурных деталей, которые не были эвакуированы в Харьков. Рядом с музеем, в Карантинной бухте, скопилось множество брошенных ржавых судов. В августе 1918 г. Моисеев и представитель другого научного учреждения в Севастополе — Биостанции (ныне — академический Институт Биологии Южных морей), — П.Н. Гальцов, оставшись без средств к существованию, отремонтировали старый пароходик «Гальванер» и все херсонесские служащие занялись рыбной ловлей, а также добывали особую водоросль для производства йода. Утлое суденышко держало на плаву севастопольскую науку. 

 Херсонес в начале 1920-х годов: борьба за территорию

 Установление советской власти в Крыму, произошедшее в конце 1920 года, включило Херсонес в уже сложившуюся к тому времени систему музейного дела и охраны памятников в Советской России. Еще в ноябре 1917 г. при Народном комиссариате просвещения была организована Всероссийская коллегия по делам музеев и охране памятников искусства и старины. При ней был создан музейный отдел, а с декабря 1918 г. стали организовываться так называемые подотделы по делам музеев при местных отделах народного образования. 18 апреля 1919 г. был утвержден декрет «О Российской Академии истории материальной культуры». Академия должна была ведать научной стороной всех археологических раскопок и разведок и поддерживать тесную связь с Всероссийской коллегией по делам музеев, за которой закреплялось право выдавать Открытые листы (лицензии) на производство археологических раскопок. Л.А. Моисеев в ноябре 1920 г. был назначен заведующим Севастопольским комитетом по делам музеев и по совместительству — директором Херсонесского музея. К сожалению, директорство было номинальным — усадьба Херсонесского монастыря, упраздненного новой властью, была отведена вначале под концентрационный лагерь «для контрреволюционных элементов», а затем поделена между Домом для престарелых инвалидов и 7-м стрелковым полком Казанской дивизии Красной Армии. Севастопольский комитет, помимо Херсонесского музея управлял музеем Л.Н. Толстого, музеем Севастопольской обороны (Историческим бульваром и Панорамой), в его ведении находились Малахов курган и бастионы, исторические кладбища Северной стороны, памятники Балаклавы, Байдарской долины и т.д. В подчинении у Моисеева было более 40 служащих. В 1921 г. Моисеев начал упорную борьбу за передачу усадьбы и зданий монастыря Херсонесскому музею, выселение 7-го полка и Дома инвалидов из Херсонеса. Им было составлено более десятка обращений и ходатайств в различные инстанции — центральные и местные. Он настаивал на организации охраны городища и устройстве в зданиях монастыря музейных экспозиций. Тем временем, нищие обитатели Дома инвалидов ломали заборы, чтобы «согреть чайку», солдаты 7-го полка приспосабливали древние мраморные детали под колоды для рубки мяса, а византийские храмы служили мусорными свалками. К 1924 г. удалось добиться юридической передачи усадьбы и зданий монастыря целиком в ведение Херсонесской дирекции музеев и раскопок. Новая власть с подозрением относилась к тем, кто не участвовал непосредственно в октябрьской революции или в действиях Красной Армии. Попал в опалу и Моисеев. Сначала его отстранили от руководства Комитетом по делам музеев, оставив только в должности директора Херсонесского музея. В этом качестве он весной 1924 г. отправился в Харьков для возвращения херсонесских коллекций. Реэвакуация прошла успешно, но по возвращении его ожидал плохой прием. Бывшему члену Императорской Археологической Комиссии Л.А. Моисееву было, вероятно, трудно поладить с новыми чиновниками, иерархия которых была слишком сложна, а идеология — слишком проста. Судьба возвращенных коллекций стала предметом разногласий между Моисеевым и его непосредственным начальником — И.П. Бирзгалом, заведующим Севастопольским комитетом по делам музеев. Бирзгал требовал срочно перевезти коллекции для экспонирования в помещения бывшего Херсонесского монастыря, а Моисеев доказывал, что необходимо сначала провести кропотливую научную работу. Конфликт был разрешен в духе времени: 15 июля 1924 г. Бирзгал заявил в ГПУ (Главное Политическое Управление) о финансовых злоупотреблениях Моисеева. Лаврентий Алексеевич был немедленно арестован и пробыл в заключении 5 месяцев абсолютно безвинно. Пока длилось следствие, музей оставался без директора. Дальнейшая судьба Л.А. Моисеева складывалась трудно. После судебной реабилитации он долго не мог устроиться на работу, голод и нужда преследовали его семью. В 1926 г. умерла его годовалая дочь Женя, больше детей у Моисеевых не было. До начала 1930-х годов он работал в Севастопольском отделении Общества по изучению Крыма, увлекся естественными науками, проблемами ирригации и сейсмологии. Потом переехал в Ялту, где работал на Ялтинской оползневой станции. Умер от болезни сердца в 1946 году. Архив Моисеева был передан его вдовой в 1977 г. на хранение в Херсонесский музей.

Карта

Электронная карта Херсонесского городища разделена на четыре сектора. Выбрав один из секторов, вы сможете посещать странички, посвященные археологическим памятникам этого сектора, просто выбирая их мышкой, на карте сектора. В окне навигатора «Археологические памятники городища», вы можете перемещаться между памятниками всех четырех секторов.

 

 

Первый сектор — Юго-Восточный район
Этот участок городища расположен справа от главного входа на территорию заповедника, на берегу Карантинной бухты. Здесь в конце V в. до нашей эры возникло поселение греков, занимавшее небольшую часть плато, которое через столетие было полностью занято городскими кварталами. Рельеф местности в этой части города требовал создания мощных оборонительных стен, за которыми размещались складские, жилые и общественные здания, построенные в конце IV — начале III в. до н.э.

Башня Зенона

Башня Зенона 

Это самая мощная башня юго-восточного участка обороны, стоявшая на южном фланге портового района. Она получила название башни Зенона, так как предполагают, что к ней относится надпись о восстановлении стен в V в., при византийском императоре Зеноне.

Надпись в честь Зенона

Древнейшая часть башни диаметром около 8 м построена во II веке до н.э., в период войн Херсонеса со скифами. При строительстве в кладке были использованы надгробные памятники с городского некрополя. На некоторых из них сохранилась полихромная роспись IV-III вв. до н.э., в том числе знаменитый «портрет юноши» — украшение античной экспозиции.

   

       Спустя два столетия сильно поврежденную башню усилили дополнительным кольцом кладки из крупных блоков. В V-VI вв., возможно при императоре Зеноне, построено второе кольцо утолщения. От него сохранились нижние ряды облицовки, которые видны в периболе у 19-й куртины.


Схематический план башни Зенона.
Штриховки обозначают различные строительные периоды
(со II в. до н.э. по X в. н. э.)

В IX-X вв. башню перестроили еще раз, и диаметр ее достиг 23 м. Внутри нее в это время устраивается помещение для стражи. Из него можно было попасть по перекидному мостику на площадку над входными воротами в перибол.

       

Реконструкции башни Зенона                                                                   

Цитадель

Во II в. до н.э. территория херсонесского порта расширилась за счет участка береговой полосы к югу от башни XVI. Новая стена заканчивается фланговой башней XVII (башня Зенона). Старая линия обороны, оказавшись внутри города, была сохранена. Таким образом, вновь присоединенный участок со всех сторон оказался окруженным стенами и башнями. У исследователей этот участок получил условное название «цитадель». В первые века нашей эры здесь размещались отряды римских легионеров. В цитадель из перибола ведет калитка с арочным сводом. В кладке башни XVI со стороны цитадели видны архитектурные детали зданий III-II вв. до н.э.


Вид на цитадель из перибола
       Внутри цитадели раскопаны узкие улицы с водостоками и водопроводами, ведущими в дома II-IV вв. н.э. К югу от оборонительной стены, идущей в сторону моря, открыто монументальное прямоугольное здание площадью более 600 кв. м., с тремя залами, из которых самым большим был средний. Боковые узкие залы делились на ряд помещений небольших размеров с выходами в центральный зал. Предполагают, что в римское время здание являлось преторием (т.е. резиденцией командующего).


Вид на цитадель с северо-востока
Рядом с этим зданием находились бани — термы — II-IV вв., от которых сохранились 5 помещений. В трех из них были печи для нагрева воды и отопления. Горячий воздух проходил под полом помещений и по трубам, расположенным в толще стен, нагревая их до необходимой температуры. Исследование терм еще не закончено.

Храм с аркосолиями

Возле городских ворот IV-III вв. до н.э. раскопан средневековый квартал, под усадьбами которого, на глубине 2-З м, найдены остатки более ранних построек. Квартал был застроен домами, зачастую двухэтажными; помещения группировались вокруг внутреннего двора. Стены домов сложены из бутового камня на грязевом растворе. Вдоль широких улиц проложены водосточные каналы, в которые впадали ответвления для удаления нечистот из каждого жилого дома. За длительный период существования города планировка кварталов неоднократно менялась. Большие изменения произошли после Х в. В XI в. или несколько позже, в связи с объединением двух античных кварталов в один, здесь была создана внутриквартальная площадь, на которой возвели небольшой храм.


Руины «Храма с аркосолиями»
       В стенах храма были устроены могилы, над которыми строители сделали разгрузочные арки — аркосолии. Вход в храм был на площади, с северной стороны здания. Сюда выходила одна из поперечных улиц, связывавшая этот район с центром города. Храм с аркосолиями был разрушен в XIII-XIV вв.



Ниши-аркосолии

Казарма

Городские ворота

В толще крепостной стены IV-III вв. до н.э. в древности были сделаны ворота. Ширина их — 3,8 м; длина проема была доведена до 8,4 м за счет устройства по бокам пилонов — специальных выступов, возведенных перпендикулярно оборонительной стене. В южном пилоне видны ступени, которые вели на его верхнюю площадку, а оттуда — на стену.

 

 

 

В этом же пилоне имеется отверстие, куда задвигался брус, запиравший створы ворот. У самого входа в ворота по бокам стены устроены вертикальные пазы для подъема и опускания металлической решетки — катаракты. Пространство между катарактой и полотнищами ворот в случае необходимости могло быть завалено камнями или землей. Ворота в I в. н.э. были заложены, а въезд в город перенесен западнее театра.

Калитка над воротами относится к средневековому периоду (IХ-Х вв.). Она была построена, когда античная стена на этом участке находилась глубоко в земле. При последующем строительстве древнюю стену использовали как фундамент для средневековых крепостных стен.  Этот участок древних стен был открыт раскопками в 1899 году. В 1902 году его осмотрела императорская чета — Николай II и Александра Федоровна. Экскурсию вел К.К.Косцюшко-Валюжинич.

 

«… Их Императорские Величества изволили милостиво выслушивать подробные объяснения, но особенно продолжительное время изволили оставаться у ворот …»

 

Из воспоминаний К.К. Косцюшко-Валюжинича

Подстенный и приставные склепы

В междустенном пространстве — периболе, слева от ворот, к оборонительной стене пристроены два склепа, сооруженные в первые века нашей эры. Их внутренний вид напоминает дом с двухскатной крышей. По периметру стен были сделаны ниши, в которых стояли урны с прахом.


Приставные склепы

       Здесь же, под крепостной стеной, в IV-III вв. до н.э. была устроена семейная гробница. Она имела в плане форму буквы «Т». В ней было найдено шесть бронзовых и глиняных чернолаковых урн.


План подстенного склепа

На одной из бронзовых урн сохранилась надпись: «Приз с празднества Анакий». Подобные награды получали победители спортивных состязаний, проводившихся неподалеку от Афин. Возможно, склеп принадлежал строителю херсонесских стен, так как возник одновременно с их сооружением. В двух урнах лежали богатые золотые украшения (серьги, ожерелья, браслеты и т.п.) — великолепные образцы работы древних ювелиров. Именно эти находки в начале ХХ века принесли Херсонесу славу «Русской Трои», а следствием явилось увеличение бюджета раскопок в три раза.


Ожерелье I — II вв. н.э. из находок К.К. Косцюшко-Валюжинича

Император Николай II неоднократно посещал руины Херсонеса. Сохранилась фотография царя и свиты при осмотре одного из приставных склепов. Тогда фотографию публиковать не разрешили — государь был запечатлен в момент, когда он, согнувшись, выходит из склепа. В наши дни, как мы надеемся, никто не усмотрит в этой фотографии оскорбления величества.


Император Николай II осматривает херсонесские склепы

 

 

Юго-восточная линия обороны

 

       В V-IV веках до н.э., когда Херсонес занимал участок около Карантинной бухты, он был опоясан небольшой по протяженности стеной, которую в конце IV — начале III веков до н.э. заменили новой. После этого длина оборонительных стен Херсонеса составила около 3,5 км при максимальной их толщине 3.5 — 4 м. Высота стен, по-видимому, достигала 8-10 м, а башен — 10 -12 м. Общая площадь города к этому времени, огражденная оборонительными стенами со всех сторон, составила около 30 га. Рельеф местности в юго-восточной части города требовал создания мощных оборонительных стен, за которыми размещались складские, жилые и общественные здания, построенные в конце IV — начале III в. до н.э. Стены и башни сложены из крупных тщательно отесанных известняковых блоков. Они и сейчас производят впечатление неприступности, хотя и сохранились на половину своей высоты.


Оборонительные стены Херсонеса.
Реконструкция И.А. Антоновой, рисунок А.Ф. Снежкиной


Даже беглого взгляда на стены достаточно, чтобы убедиться в том, что они просуществовали длительное время. Нижние ряды кладки, сложенные из тщательно отесанных и обработанных в руст плит, характерны для строительной техники IV-III вв. до н.э. (руст — способ обработки лицевой поверхности камня, при которой отесывается только узкая полоса по краям блока, остальная поверхность почти не обрабатывается). Плиты тщательно подгонялись одна к другой и скреплялись между собой свинцовыми или деревянными скрепами (связующий раствор в то время не применялся). Пространство между наружным и внутренним панцирем стены заполнялось мелким камнем и глиной.

 


17-я куртина юго-восточного участка обороны

Через равные промежутки стояли башни, позволявшие вести фланговый обстрел. Выше нижних рядов видна более простая и однообразная кладка на известковом растворе, вероятно, относящаяся к римскому периоду. Над ними легко можно различить византийскую кладку IX-X вв., выполненную из небольших блоков, отличающуюся менее упорядоченным характером. Монументальность оборонительных сооружений юго-восточного участка вызвана тем, что соседние с ним высоты позволяли неприятелю устанавливать метательные машины, катапульты и баллисты, и вести обстрел важного городского узла, каким являлся порт.

       Кроме высокой основной стены, вероятно, уже в римский период была сооружена более низкая передовая стена — протейхизма. Образовавшееся при этом между стенами пространство — перибол также использовалось для обороны: если противнику удавалось преодолеть передовой рубеж, он оказывался зажатым в узком коридоре, где со стен летели ядра, лилась кипящая смола, свистели стрелы. Перибол мог использоваться и для скрытого сбора военных сил оборонявшихся.

 


План юго-восточного участка обороны по А.Л. Якобсону.
Башни обозначены римскими цифрами, куртины — арабскими


Юго-восточный район Херсонеса имел более десяти оборонительных башен. Первоначально они все были круглыми, позднее появились прямоугольные. При перестройках башни, как правило, возводились на тех же местах. Примером могут служить башни XIV и XV. Башня XIV стоит справа от городских ворот IV-III вв. до н.э. Вначале она имела круглую форму, но в IX-X вв. была перестроена в квадратную (сохранились остатки основания круглой башни). Башня XV находится за приставными склепами. Первоначально она также была круглой в плане; при реконструкции стен в IX-X вв. на ее месте была сооружена прямоугольная. С целью затруднить подходы к основным городским воротам против башни XV возвели еще одну прямоугольную башню — XV’. Между ними, вероятно, были устроены дополнительные ворота.


Башни XV и XV’
Реконструкция И.А. Антоновой, рисунок А.Ф. Снежкиной


Дальше к востоку 17-я куртина оборонительных стен замыкается круглой фланговой башней IV-III вв. до н.э. От нее линия оборонительных стен поворачивает к берегу Карантинной бухты. Первоначально здесь проходила юго-восточная граница города.


Второй сектор — Северо-Восточный район

Кварталы этого района занимают часть западного берега Карантинной бухты. Здесь заканчивалась главная улица Херсонеса, пересекавшая весь город с юго-запада на северо-восток. По обе стороны ее располагались 14 жилых кварталов, одинаковых по площади. Каждый квартал состоял из нескольких домов (чаще всего четырех). В античную эпоху существовали и дома, занимавшие целый квартал. Вероятно, этот район был одним из наиболее благоустроенных, т.к. примыкал к центральной площади города.



Владимирский собор


На месте средневекового крестообразного храма в середине XIX столетия был возведен Владимирский собор. Его построили в честь киевского князя Владимира, который, по свидетельству русской летописи, принял крещение в Херсонесе (Корсуни). Строители собора — академик Ф.И. Чагин и архитектор Д.И. Гримм — спроектировали здание двухэтажным, разместив на каждом из этажей по одной церкви. Первый занимала церковь Рождества Богородицы Корсунской, а второй — Святого Владимира.
      Внутри собора, на первом этаже, сохранены остатки крестообразного храма, в котором, как первоначально полагали, и крестился русский князь. Здание было разрушено во время войны 1941-1945 гг. Сейчас проводится его реставрация.
      Очерк истории Херсонесского монастыря Святого Владимира опубликован И.А. Антоновой в книге «Боги Тавриды. История религий народов Крыма», Севастополь, 1997 (С. 138-158).

Из истории строительства Владимирского собора

 


…Вначале ознаменовать принятие киевским князем Владимиром крещения в Херсонесе было решено постройкой небольшой церкви византийского стиля. Идея эта принадлежала главному командиру Черноморского флота и портов вице-адмиралу А. С. Грейгу. Изложена она была в записке, поданной императору Александру I во время посещения им Севастополя. При храме планировалась богадельня для увечных и неимущих, заботу которых должны были составить присмотр и за храмом, и за руинами древнего города. В 1827 г. по инициативе того же А.С. Грейга в Херсонесе были произведены раскопки трех храмов. Один из них, богато отделанный, стоящий на центральной площади, был принят за храм, в котором крестился киевский князь. В 1829 г. принято решение о начале всенародного сбора средств на сооружение храма — памятника крещению. Сбор средств осуществлялся долго. В 1843 году император Николай I указал другое место для возведения собора святого Владимира — в центре Севастополя на горе.


Верхний храм. Иконостас и запрестольный образ «Тайная Вечеря».
Фотография нач. ХХ в.

Строительные материалы и собранные деньги были разделены на две части, которые соответственно предназначались для возведения соборов святого Владимира в Севастополе и в Херсонесе, посвященных введению христианства на Руси. Собор в городе был заложен 15 июля 1854 г., когда корабли объединенной армады Англии, Франции и Турции уже появились на рейде Севастополя. Война, разрушившая и Севастополь, и монастырские строения в Херсонесе, надолго затормозила постройку храма. Сбор средств приостанавливался и объявлялся вновь в Таврической епархии и по всей России.
10 февраля 1858 г. Высочайшее разрешение на строительство храма наконец было подписано. Проект храма, составленный будущим ректором Академии Художеств академиком Д.И. Гриммом, был утвержден 2 июля 1859 года. 18 августа 1859 г. создан Строительный комитет. 23 августа 1861 г. императорская чета — Александр II и Мария Александровна, сопровождаемые большою свитою, после торжественного молебна, заложили первый камень храма. Но средств для строительства храма постоянно не хватало, и строительные работы растянулись на три десятилетия.


Нижний храм. Иконостас. Фотография нач. ХХ в.

Первоначально смета составила 738 тыс. рублей и предусматривала отделку здания порфиром, мрамором и другими ценными породами камня. Замена порфира инкерманским камнем, использование балаклавских мраморовидных известняков, дали возможность уменьшить смету до 174 тыс. рублей. Многолетний долгострой, стремительно растущие цены на материалы и строительные работы уничтожили выигрыш в средствах от замены дорогих материалов на более дешевые: на строительство и отделку храма было затрачено 900 тыс. рублей.
Какие только стимулирующие меры не придумывались монастырем для продвижения строительства. После долгих переговоров согласился быть ктитором, покровителем храма Великий князь Владимир Александрович.
Однако личное участие ктитора, заложившего 14 августа 1867 г. первый камень верхней церкви, не предотвратило новой остановки строительных работ по старой причине недостатка средств. Наконец в 1877 г. постройка собора вчерне была завершена. До 900-летия крещения оставалось 11 лет. Десятилетие ушло на добывание средств на внутреннюю отделку. Эти работы удалось продолжить лишь в 1888 г. — на 300 тыс. р., выделенные из казны с выплатой по 100 тыс. каждый год.


Верхний храм. Фрагмент росписи юго-восточного паруса: «Св. евангелист Матфей» (1880-е гг.). Фотография нач. ХХ в.

Так как времени до праздника крещения оставалось мало, было принято разумное решение: не ухудшать качества внутренней отделки спешкой, к указанному дню освятить нижнюю церковь Рождества Богородицы, где провести торжественную литургию. Завершение всех внутренних работ осуществить в последующие три года. Но трех лет для отделки и внутренней росписи огромного храма было явно недостаточно, и завершение оформления в срок во многом определили высокая квалификация и организаторский талант главного руководителя работ академика Н.М. Чагина. К выполнению проекта внутреннего оформления храма был привлечен коллектив талантливых художников и архитекторов. Художнику А.И. Корзухину, имевшему широкую известность, было поручено написание 72 икон. Росписи «Тайная вечеря», «Крещение Господне», «Священномученики Кирилл и Мефодий» (написана в память посещения ими Херсонеса в 861 году) были важнейшими в оформлении храма. Академик живописи П.Ф. Тихобразов, кроме оформления, разделял с Чагиным нелегкий труд организации работ, к которому были привлечены инженер-архитектор М.Ю. Арнольд и сын Н.М. Чагина Владимир. Академик В.И. Нефф, П.Т. Рисс и художник И.А. Майков осуществляли росписи стен храма. Талантливейшему художнику-самоучке крестьянину И.Т. Молокину была поручена реставрация пришедших в ветхость икон и роспись алтаря церкви южного притвора Александра Невского. Иконы эти были изготовлены для храма еще в 1849-1850 гг.
Перед Н.М. Чагиным стояло много сложностей из-за краткости сроков отделки храма, но он прекрасно вышел из затруднительного положения, организовав одновременную работу каждого из художников созданного им коллектива. В связи с этим все иконы, в том числе знаменитая «Тайная вечеря», писались А.И. Корзухиным не на лесах и подмостках под сводами, а в привычных условиях своей мастерской в Петербурге. Возможным это оказалось потому, что иконы и росписи делались на линолеуме, который затем накладывался на укрепленную на стене камышовую прокладку, предохраняя написанное от сырости каменной кладки. Вспомним, сколько физических страданий и неудобств доставила Микеланджело роспись Сикстинской капеллы, когда ему приходилось лежать на лесах то на спине, то на боку, выписывая детали убранства капеллы. Остроумное решение Н.М. Чагина в значительной мере облегчило работу и улучшило ее качество. «Тайная вечеря» в алтарной части была одной из наиболее крупных росписей: около 9 м в длину при почти 5-ти метровой высоте. По свидетельству многих современников, по напряжению, динамичности изображений апостолов и выразительности корзухинская «Тайная вечеря» почиталась одной из лучших в России. Одновременно художник П.П. Прокофьев расписывал орнаментом стены храма, а итальянские мастера Сеппи и Баскерини у себя на родине в Серавессе близ острова Карары изготовляли мраморные части иконостаса, панели, кресты, чтобы в Херсонесе произвести только их окончательную обработку и подгонку. Мастера И.Т. Сафронов и И.А. Морозов выполняли бронзовые царские врата, изготавливали паникадила, лампады и фонари. В храме нижнего этажа деревянный резной иконостас, получивший широкую известность тонкостью и изяществом работы, выполнил придворный мастер Тихонов. Не уступал ему, а по мнению некоторых даже превосходил, ореховый иконостас в верхнем храме, изготовленный в мастерской Владимира Корецкого.


Верхний храм. Фрагмент декоративного убранства. Юго-западная сторона.
Фотография нач. ХХ в.

Высокие панели из карарского темно-пурпурного мрамора, красиво мерцавшего зелеными, синими и розовыми переливами, прикрывали нижнюю часть стен. Панели завершались светло-розовым карнизом. Арки окон первого яруса верхнего храма опирались на 54 колонны того же темного мрамора из Карары, выделяя галерею, которая шла вдоль трех фасадов. Темный мрамор колонн подчеркивал пленительную белизну мраморных баз и капителей строгого тонкого профиля. Высокие, стройных пропорций полуциркульные окна по форме перекликались с окнами настоятельского корпуса, стараясь, правда без особого успеха, объединить здания в один ансамбль. Железные рамы имели узорчатый переплет из кругов, который был характерен для византийской архитектуры. Несложный прием — стекла красного и желтого цвета — создавали в храме иллюзию пространства, пронизанного теплым солнечным светом в пасмурную погоду и смягчали резкость лучей в ясные, жаркие дни. Полы первого и второго этажей были выложены мозаикой белого, красного, желтого и черного цвета. Эта гамма была обычной для средневековых храмов Херсонеса. Сочетание декоративного оформления с торжественным убранством храма производило сильное впечатление.
Церковь первого этажа была темновата, но также богато убрана. Среди этой роскоши и благолепия вызывающе торчала грубая бутовая кладка древней церкви — основной святыни и причины собора. Ни тонкой работы иконостас, ни мраморные кресты с текстами об участии императорской семьи в строительстве собора, ни сверкающий мраморной белизной аналогий с мощами равноапостольного князя Владимира — ничто не могло скрасить грубости торчащих ребер бутовых скальных обломков, приглушить их вызов окружающему благолепию. И монастырь решил «причесать», «облагообразить» древнюю святыню. Неровно торчащие стены были разобраны до одного уровня и облицованы мрамором. В таком виде древняя кладка, по словам очевидцев, стала похожей на прилавок мясной лавки, по непонятной причине сохраненной внутри действующего храма.
Внешний вид собора также отличался монументальностью, торжественностью и величием. В плане это была трехнефная базилика, сочетающаяся с архитектурно подчеркнутыми формами крестово-купольного храма. Расположенный на главной площади древнего города, собор занимал почти всю ее величину и поражал своими размерами. На двадцатишестиметровой высоте отливала блеском цинковая черепица огромного купола. Основание храма подчеркивалось трехступенчатым цоколем из больших блоков светло-серого гаспринского мрамора. Замена в облицовке предусмотренного проектом порфира на плиты местного песчаника теплого желтоватого оттенка оказалась как нельзя более оправданной для зрительного восприятия здания, не допустив контраста с окружающими древними постройками. Акт приема строительных работ, подписанный академиком Д.И. Гриммом отмечал, что все части храма были выполнены из материалов превосходного качества, правильно, тщательно и прочно, с применением новейших требований строительной техники, так что вообще исполнение постройки не оставляет желать ничего лучшего и может считаться образцовым как в техническом, так и в художественном отношении.
Ко дню 900-летия крещения Руси при большом стечении народа был освящен нижний храм Рождества Богородицы. В октябре 1891 г. был освящен верхний соборный храм в честь Святого равноапостольного князя Владимира и еще годом позже, в 1892 г., храм в южном приделе — в честь Святого благоверного князя Александра Невского. Три десятилетия переживаний и трудных забот завершились.

© И.A. Антонова, 1997.

Античная площадь

Примерно в средней части главной улицы Херсонеса находилась городская площадь, заложенная здесь еще при его первоначальной планировке. Она осталась центральной площадью и после расширения территории города. Судя по находкам, в античную эпоху здесь, вероятно, размещались главные святыни: статуи богов, храмы, алтари, высеченные на камне почетные постановления. Концентрация находок такого рода на этом участке говорит в пользу этого предположения. Именно на этой площади найден и важнейший памятник Херсонеса — присяга, которую принимали юноши, достигшие совершеннолетия. Надписи на мраморных стелах свидетельствуют, что в городе были храмы Диониса, Афины, Афродиты и богини Девы. Вероятно, на центральной площади стоял главный храм Херсонеса, посвященный его покровительнице богине Деве. 


Вид на участок площади с воздуха

После принятия христианства культовые постройки античного времени перестраиваются или разрушаются. В результате многих перестроек к IX-X вв. площадь получила новое архитектурное оформление. На ней было возведено семь христианских храмов: руины двух видны с южной стороны Владимирского собора. Один из них — базилика VI в., от которой сохранились алтарная часть и центральный неф с остатками мраморного пола. От другого здания — крестово-купольного собора IX-X вв. — сохранился только полукруглый алтарный выступ — апсида.

       В середине XIX века на этом месте было начато строительство Владимирского собора, помешавшее дальнейшему изучению площади. Да и сама громада собора не дает возможности вообразить, что когда-то здесь находилась площадь древнего города.

Главная улица

Участок главной улицы. Современный вид Главная улица Херсонеса, пересекала весь город с юго-запада на северо-восток. Ее длина — 900 м, ширина — 6,5 м. По обе стороны основной магистрали располагались 14 жилых кварталов, одинаковых по площади. Каждый квартал состоял из нескольких домов (чаще всего — четырех). В античную эпоху существовали и дома, занимавшие целый квартал. Вероятно, этот район был одним из наиболее благоустроенных, т.к. примыкал к центральной площади города, на которой размещались многие храмы Херсонеса.
Здесь, в северо-восточном районе, особенно хорошо видна регулярная планировка города, сохранившаяся почти без изменений с эллинистического времени. Параллельно широкой главной улице шли более узкие продольные; под прямым углом их пересекали поперечные улицы, ширина которых составляла 4 — 4,5 м.

Главная улица заканчивалась у берега моря площадью, вымощенной большими тесаными плитами; вход на нее украшали арочные ворота. Восточную ее часть в античное время занимал храм, стоявший под острым углом к площади, так что можно было видеть сразу две стороны здания.


Главная улица Херсонеса в античный период. Реконструкция

 

 

 

Дом IV-III вв. до н.э.

В квартале на левой стороне Главной улицы видны подвальные помещения и соединявший их коридор большого здания, датируемого IV-III вв. до н.э. Оно занимало половину квартала.


Стены здания сложены из больших рустованных плит и напоминают кладку оборонительных сооружений города. Через два входа — с главной и III поперечной улиц — можно попасть во внутренний двор, вокруг которого были расположены жилые и хозяйственные помещения. Восточную часть дома занимал подвальный этаж из двух помещений и коридора, вырубленных в скале и облицованных тесаными плитами. Двор оформляла крытая галерея, крыша которой опиралась на 13 известняковых колонн дорического ордера. В глубине двора находится цистерна для воды, имеющая грушевидную форму. Найденные во время раскопок куски известковой штукатурки, окрашенные в красный и желтый цвета, свидетельствуют, что стены внутри помещений были оштукатурены и расписаны. Наличие в доме обширных подвалов площадью около 100 кв. м позволяет говорить о торговле, как о главном занятии хозяев дома.


Реконструкция античного дома на главной улице по С.Г. Рыжову

Огромные размеры постройки (только двор занимал занимал площадь 120 кв. м) и использование тщательно обработанных блоков первоначально заставляли исследователей предполагать общественный характер здания. Р.Х. Лепер, проводивший раскопки этого участка в 1908-1909 гг. определил его как булевтерий — здание для заседаний городского совета.


Раскопками 1978-1980 гг. установлено, что в эллинистическое время тут находились два жилых дома, имевших общую стену, которая делила квартал приблизительно на равные части — по 625 кв. м. В XI-XIV вв. в этом квартале, который в IV-III вв. до н.э. занимали два дома, размещались шесть усадеб и небольшая часовня. В северном углу квартала можно видеть двор и 3 помещения одной из средневековых усадеб.


Восточная базилика

Все, что осталось от Восточной базилики,
обведено на фотографии красным кружком
От этой базилики не уцелело практически ничего: обрушившийся берег увлек за собой алтарную часть, исчезли камни стен, мраморные колонны. Да и то, что еще видно на поверхности земли так заросло травой, что с трудом можно определить план и размеры здания. Храм этот был открыт еще в 1876 году раскопками Одесского Общества истории и древностей, затем исследования здесь проводил в 1908 году Р.Х. Лепер.

Построен храм был, вероятно, в конце VI или в VII веке и был одним из самых крупных в городе (длина — 32 м, 15 м в ширину). На реконструкции, выполненной Ю.Г. Лосицким, видно, что западный, обращенный к Главной улице фасад базилики украшал четырехколонный портик внешнего притвора — экзонартекса. Из него прихожане попадали во внутренний притвор — нартекс. Внутри храм был разделен двумя рядами колонн на три продольных зала — нефа. Центральный неф, шириной около 9 м, заканчивался полукруглой алтарной частью — апсидой. Пол храма был выложен мозаикой: простой геометрический рисунок из пересекающихся кругов. К северному нефу здания примыкал крестообразный храм-мавзолей. Базилика существовала до Х в.

Восточная базилика и крестообразный храм. Реконструкция

Сегодня с этой точки открывается красивый вид на бухту, открытое море и Северную сторону Севастополя, в древности же здесь возвышалась оборонительная стена. От нее также почти ничего не осталось.

Подземный храм-мавзолей

На Главной улице, в III квартале, находится интересный памятник раннехристианского времени — подземный храм-мавзолей (или, как его часто называют, — пещерный храм). Он вырублен в скале в виде вытянутого четырехугольника с тремя нишами-конхами по сторонам. В храм вела лестница, верхняя часть которой тоже была вырублена в скале; ниже спускались по деревянной лестнице; в скале видны вырубы для балочного перекрытия. Вероятно, первоначально здесь была большая рыбозасолочная цистерна.
Время возникновения храма не ясно: одни исследователи относят его к V в, другие считают, что он был тайным храмом ранних христиан и датируют его первыми веками нашей эры. Позднее над храмом построили часовню, от которой сохранилась только часть апсиды. Пещерный храм был обнаружен раскопками Одесского общества истории и древностей в 1883 г., судя по находкам в нем было несколько христианских захоронений. Кроме того, были обнаружены архитектурные детали, монеты, глиняные светильники.
В 1980-1984 гг. С.А. Беляевым были произведены дополнительные исследования и архитектурные обмеры, в результате была предложена реконструкция храма и определено, что попадали в него не с открытого воздуха, а из помещения, следы которого почти не сохранились.


Реконструкция
поперечного разреза храма. Вид на восточную апсиду

Реконструкция входа в храм

Несмотря на то, что сейчас храм представляет собой лишь необычной формы углубление в земле, удалось установить, что некогда его интерьер был не беднее других херсонесских церквей. Неоднократно высказывалось также предположение о том, что в этом храме сохранялись мощи какого-то святого мученика и потому он называется еще и храмом-мавзолеем. Интересно, что храм, видимо, продолжал существовать на этом месте при всех перестройках квартала и почитался до последних лет жизни города.

Вдоль берега моря, мимо насыпи артиллерийской батареи XIX в., можно пройти к Уваровской базилике. Над самым обрывом сохранился небольшой участок средневековой приморской крепостной стены. Почти вся стена и часть жилых кварталов некогда обрушились в море, так как берег в этом месте интенсивно размывается. Не избежала этой участи и Уваровская базилика: часть апсиды и северный угол упали уже после раскопок XIX в.

Уваровская базилика

Уваровская базилика.
Современный вид

Базилика, крещальня и не сохранившийся до наших дней храм с трехлепестковой апсидой занимали квартал, который, вероятно, был религиозным центром средневекового Херсонеса. Большую часть квартала и занимала базилика, раскопанная в 1853 году графом А.С. Уваровым и получившая по его имени нынешнее название.


Базилика после открытия графом А.С. Уваровым.
С гравюры XIX в.


Это был самый крупный храм в Крыму. Здание храма имело длину 50 м, ширину 22 м и разделялось на три продольных зала — нефа. С главной улицы к нему можно было подойти по широкой V поперечной улице.

 


Комплекс Уваровской базилики.
Реконструкция Р.И. Кухаренко


Улица приводила к крытой аркаде с мозаичным полом перед западным фасадом здания. Из нее через три двери входили в притворы — внешний(экзонартекс) и внутренний (нартекс), а оттуда, через центральную и две боковые двери — в средний и боковые нефы базилики, отделанные друг от друга рядами мраморных колонн, по 11 в каждом. Длина центрального нефа достигала 36 м при ширине 11 м; он заканчивался в восточной части храма полукруглой алтарной апсидой. Пол его покрывали прямоугольные мраморные плиты. Боковые нефы уступали центральному как по высоте, так и по ширине (4 м) и были гораздо темнее его, так как не имели окон.

 

Мозаика в притворе базилики

Полы в боковых нефах были сделаны из мозаики: на белом фоне выложен яркий геометрический рисунок из кубиков черного, красного, желтого и белого цвета. Мозаика южного нефа сохранила греческую надпись черными кубиками: «О молитве за Малха и всех его родных». Она была еще в 1853 году перевезена в Санкт-Петербург, где до сих пор украшает пол одного из залов Государственного Эрмитажа.

 

К южной стороне базилики была пристроена узкая длинная галерея. Перед экзонартексом находился широкий двор – атриум с фонтаном (фиалом) в центре и крытыми галереями по бокам. С южной стороны (там, где высится решетчатая вышка маяка) находилось здание, соединявшееся с базиликальным комплексом крытой галереей. По-видимому, это был дом священнослужителя.       Базилика, сооруженная в конце V — начале VI вв., впоследствии неоднократно перестраивалась. Капитальная перестройка была осуществлена в Х в. Многие исследователи Херсонеса считают, что именно эта базилика была главным храмом города, посвященным Св. апостолам Петру и Павлу, о котором упоминается в письменных источниках.

Крещальня (баптистерий)

Здание входило в комплекс Уваровской базилики. Открыто в 1876 г. раскопками Одесского общества истории и древностей, доследовалось в 1901 г. Сооружения, предназначенные для обряда крещения, называют еще баптистериями — от греческого слова baptisterion — купель. Херсонесский баптистерий в плане имеет крестообразную форму с нишами-экседрами на концах трех ветвей. Западная ветвь с центральным входом оформлена прямоугольником; здание было увенчано сферическим сводом; ниши, крытые полусводами, выступали наружу в виде апсид, из них северная и южная трехгранные, более крупная восточная — пятигранная; на высоте одного метра проложены слои кирпича, чередующиеся с каменной кладкой.


Крещальня.
Реконструкция С.А. Беляева

Крещальня. Разрез

 

\

Вид крещальни в начале ХХ в.
Сразу после раскопок стены были такой хорошей сохранности, что просматривались следы трех окон в алтарной апсиде, имевшие, как и дверные проемы, кирпичные арки. С западной стороны уцелел каменный порог, о котором в 1901 году К.К. Косцюшко-Валюжиничписал: Поверхность порога, сильно потертая, свидетельствует о большом движении через эту дверь. 

В скальном полу, строго по центру, была вырублена круглая в плане купель со ступенькой для входа с восточной стороны и крестообразным углублением на дне; внутренняя поверхность купели и нижняя часть стен были облицованы мрамором, верхнюю половину стен покрывали фресковые росписи, центральный свод и своды экседр были выложены смальтовой мозаикой, на которой, судя по преобладавшим темно-синим и золотым мозаичным кубикам, был изображен небесный свод с золотыми светилами. Вода из бассейна, находившегося рядом с крещальней, по трубе, проведенной под полом, поступала в купель, а затем по каналу под полом баптистерия выводилась в яму за пределами здания.

В настоящее время большинство исследователей связывают баптистерий Уваровской базилики с местом крещения князя Владимира. На фотографии, сделанной в 1987 году,  крест в купели выложен из лепестков мака. К сожалению, стремление отметить летописное событие в дальнейшем приобрело иную форму: в 1997 г. церковные власти г. Севастополя, несмотря на протест администрации заповедника, установили над купелью (с помощью грузового вертолета) металлическую беседку. Это исказило вид археологического памятника, в котором, незадолго до того была проведены дополнительные исследования и реставрация. Работы ставили целью более полно представить здание в связи с древним обрядом крещения. 

 


Крещальня с т.н. ротондой
Современный вид памятника

 

 

Шестистолпный храм
Северная базилика
Сигнальный колокол
Постоялый двор
Богадельня
Жилой квартал и Часовня XIII в.
Базилика Крузе
Батарея Канэ
Храм в VII квартале

Третий сектор — Западный район

В этот район включен участок от «базилики в базилике» до оборонительных стен на склоне Песочной бухты. Данная часть города археологически исследована менее остальных. Планомерным раскопкам подверглись только участок вдоль берега моря и оборонительные сооружения.

Театр

Древнегреческие театры, как правило, устраивались на склонах холмов или балок. За пределами Херсонеса в V-IV вв. до н.э. находилась глубокая балка с крутым северным склоном, по которому шла оборонительная стена. При расширении территории города в IV-III вв. до н.э. древнюю оборонительную стену разобрали, а вновь построенная прошла южнее. Таким образом, балка оказалась в черте города. Лучшего места для театра не надо было и искать. По склону балки в скале вырубили восемь секторов зрительских мест — театрона с рядами каменных скамеек. Каждый сектор имел двенадцать рядов скамеек, между секторами проходили лестницы. Несколько ступеней одной из лестниц центрального сектора театрона сохранились до настоящего времени.

Хор, обязательная принадлежность античного театра, размещался наорхестре — полукруглой площадке диаметром 23 м. Она находилась на уровне основания первого ряда скамеек театрона. Актеры выступали на каменном помосте — проскении, примыкавшем к орхестре, он возвышался над ней на 1,5 — 2 м. Лицевая сторона проскения украшалась полуколоннами. На нем устанавливались декорации, отводилось место и для переодевания актеров (скене). На проскений, орхестру и в театрон попадали через два входа — пароды; в херсонесском театре сохранился частично один — восточный.


Проект реконструкции театра.
Архитектор В.А. Заболотный


Херсонесский театр вмещал некогда примерно 1800-2000 человек и являлся местом не только для театральных представлений, но и для выступлений музыкантов, публичных состязаний граждан в поэзии, в знании древнегреческого эпоса — «Илиады» и «Одиссеи»; использовался он, вероятно, и для народных собраний. На орхестре, против центрального прохода театрона, стоял общественный жертвенник — фимела.


Представление в античном театре.
Реконструкция: В. Головня, художник: К. Лопяло

Херсонесский театр неоднократно перестраивался; значительные изменения коснулись его в I в. н.э., когда в городе размещались римские войска. В это время в театре устраивались бои гладиаторов, травля диких зверей, что потребовало защиты зрителей. Орхестра расширилась, вместо первого ряда зрительских мест был сооружен высокий барьер с металлической решеткой. Таким образом, театр мог быть и местом для традиционных представлений, и цирком. На театральном участке были найдены фрагменты надписей в честь организаторов и победителей музыкально-литературных состязаний и алтари, посвященные Немезиде, — богине справедливости, покровительнице гладиаторов, актеров и атлетов.
Херсонесский театр просуществовал до IV в. н.э. Принятие христианства привело к разрушению языческих храмов, общественных зданий. Не избежал этой участи и античный театр. Его превратили в каменоломню, а затем в свалку. В VI веке на его месте возвели крупный храм, названный археологами «Храмом с ковчегом».

 

Комплекс водохранилища

На первом этапе существования Херсонеса, его жители использовали грунтовые воды. Во дворах жилых домов выкапывались колодцы и строились цистерны, в которые собирали дождевую воду с крыш. По мере роста территории города и его населения, потребности в воде возрастали. В первые века н.э. от источников, расположенных в окрестностях Херсонеса, в город был проведен водопровод протяженностью 8-10 км. Линий водопровода, состоящих из керамических труб, было не менее двух. Остатки этих линий были открыты при раскопках Западных ворот города. Резервуаром для хранения воды первоначально служила цистерна, засыпанная, видимо, в конце IV-начале V в., над руинами которой в начале VII в. был построен Четырехапсидный храм. На смену старой цистерне, в Южном районе была построена новая.

Бассейн водохранилища
Бассейн-водохранилище являлся центральной частью большого архитектурного ансамбля, примыкавшего к оборонительной стене города. Размеры новой цистерны были 28 х 13,5 м, сохранившаяся высота 3,75 м. Стены резервуара, относящиеся как минимум к двум строительным периодам, сложены из тесаных известняковых блоков на известково-цемянковом растворе и подобным же раствором оштукатурены. В стены водохранилища на всю высоту были вмонтированы трубы, предназначенные для сброса воды в случае переполнения цистерны. В восточном углу бассейна в стене находилось квадратное отверстие, являвшееся началом водоотводного канала. По нему вода подавалась в разветвленную городскую водопроводную сеть. Водопроводы представляли собой линии из керамических труб, а также вырубленные в скале и оштукатуренные каналы, перекрытые каменными плитами. В первой половине IX в. водохранилище было засыпано.

Бассейн водохранилища. Вид с воздуха

В римский период в городе строятся общественные бани – термы. При их постройке использовались римские строительные традиции. Термы, расположенные в цитадели предназначались для римского военного контингента, расквартированного в Херсонесе.

 Термы имели специальное топочное отделения (префурний), подпольные пустоты, наполняемые горячим воздухом —гипокауст, над которым, как правило, располагалось помещение для мытья горячей водой (кальдарий). В конструкцию большинства херсонесских бань также входили ванны и накопительные колодцы.
Гипокауст
Бани, открытые в окрестностях водохранилища, возможно, являлись муниципальными. В средние века в Херсонесе строится несколько небольших общественных бань. Такие бани были открыты в Северном, Северо-восточном районе и в Цитадели.
       Поскольку главное городское водохранилище с IX в. не функционировало, жители города постепенно вернулись к старой системе водоснабжения: во дворах домов вновь появляются колодцы.

Четырехапсидный храм

Храм был открыт в 1893 г. при строительстве артиллерийской батареи. В 1977- 1979 гг. доследован В.А. Кутайсовым и предположительно отождествлен им с храмом, поставленным в память о чуде святого Капитона.  Расположен вдали от экскурсионных маршрутов, а потому редко посещается.
       Храм датируется VII в., в плане представляет собой квадрат с четырьмя полукруглыми апсидами в углах, ориентированными по сторонам света и давшими ему условное название; в трех апсидах было по две двери, в западной — один широкий вход, арки апсид и пилоны поддерживали купол; пол был покрыт мозаикой, под ней обнаружены остатки известеобжигательной печи, по времени предшествовавшей храму. 


Четырехапсидный храм после раскопок 1979 г.

Интересно, что печь расположена строго симметрично по основной оси: запад-восток; храм явно ставился с таким расчетом, чтобы она оказалась в центре под куполом, хотя это создавало определенные неудобства при строительстве. Размещение храма вокруг печи связано с легендой, согласно которой в Херсонес в 325 г. прибыл для проповеди христианства епископ Капитон. Для доказательства бытия Божия он вошел в горящую известеобжигательную печь и вышел из нее невредимым. В память об этом чуде в VII в. на месте печи возводится мартирий (храм-памятник), который просуществовал до Х в.


В Х в. храм был частично разрушен, после чего в нем проводились восстановительные работы. Окончательно он прекращает свое существование вместе с гибелью Херсонеса.

 

 

 

Западная линия обороны

В конце V века н.э. в городскую черту включается обширный район к западу от базилики на холме. Эта территория, защищенная вновь построенной линией обороны, интенсивно застраивается. Кроме жилых и хозяйственных зданий здесь возводится так называемая Западная базилика, видимо, долгое время являвшаяся архитектурной доминантой этого района. 


Новая западная линия обороны прошла по территории обширнейшего некрополя первых веков н.э., занимавшего весь восточный склон, спускающийся к Песочной бухте.

Крепостная стена защищала город в наиболее уязвимом месте: именно сюда подходили основные дороги, связывавшие Херсонес с сельскохозяйственной округой.

 

Монетный двор

Рядом с музейными зданиями расположены помещения монетного двора Херсонеса, датируемого IV-III вв. до н.э. (раскопан в 1904 г.). Здание примыкало к главной улице города, почти в центральной ее части. От него сохранился только подвальный этаж, сложенный из крупных известняковых блоков без связующего раствора. Во время раскопок в одной из комнат найдены остатки плавильного горна, литейный шлак и 43 бронзовых кружочка — вероятно, заготовки для чеканки монет. Эти находки и дали основание определить открытое сооружение как монетный двор. Все помещения здания были сгруппированы вокруг двора с галереей, крышу которой поддерживали 26 колонн.


После раскопок южная часть здания по требованию монастыря была засыпана и распланирована под цветник. В настоящее время видны четыре помещения подвального этажа, соединенные между собой длинным коридором. Из него наверх поднимались по двум каменным лестницам, одна из которых выводила во двор, другая — в одно из помещений на первом этаже. На месте монетного двора, сгоревшего во время пожара, впоследствии была построена большая жилая усадьба.

Храм с ковчегом
Название «Храм с ковчегом» здание получило во время раскопок 1897 г. в связи с тем, что в тайнике под алтарем был найден небольшой серебряный ковчег (ларец) с мощами. С 1900 года он хранится в Санкт-Петербургском Эрмитаже.

 

 

Ковчежец украшен чеканными изображениями в медальонах: на одной стороне — Христос, Петр и Павел, на другой — Богоматерь и два архангела; на торцах — юные святые (Сергий и Вакх или, что менее вероятно, Георгий и Димитрий). На крышке — четыре креста. На дне снаружи и на крышке внутри — четыре клейма времени императора Юстиниана. Искусствоведы датируют этот ковчег-реликварий серединой VI в.

Здание храма имеет в плане форму равноконечного креста. Восточная его ветвь, где находился алтарь, имела апсиду. Храмы такого типа перекрывались куполом, опиравшимся на основания ветвей креста.

 

К восточной, алтарной, части храма с двух сторон примыкали подсобные помещения: справа — дьяконник, слева — жертвенник с бассейном, вырубленным из большого каменного блока. Передняя стенка бассейна украшена рельефным крестом с двумя кипарисами по сторонам. В центральной апсиде, внутри алтаря, для священнослужителей были сделаны три скамьи, расположенные полукругом — так называемый синтрон. Посреди синтрона находились два известняковых блока от епископского кресла.

 


Храм с ковчегом. Реконструкция.

Вот как описывает К.К.  Косцюшко-Валюжинич открытие в 1897 году тайника под алтарем:
«… по середине фундамента, по направлению оси храма, была обнаружена гробничка, старательно сложенная из черепиц, положенных в 3 ряда на извести, и закрытая мраморной плитой, сверху которой находился бетон, служивший основанием для мраморного пола алтаря. Только благодаря столь прочному покрытию гробнички, последняя уцелела от всех бедствий, постигших храм … На мраморной дощечке, на которой стоял ковчег, лежали отпавшие от него серебряные приборы: крючочек с застежкой и две завесы от крышки, а также остатки истлевшей ткани, в которую был завернут ковчег. Приглашенный на место раскопок настоятель монастыря, архимандрит Александр, открыл в присутствии духовенства, заведующего раскопками г. Косцюшко-Валюжинича и рабочих, ковчег, внутри которого оказались завернутые в истлевшую шелковую ткань частицы мощей, которые с подобающей торжественностью были перенесены в новый храм Св. Владимира. Частицы мощей состояли из косточек, по-видимому, от пальцев, и по объяснению о. архимандрита, почернели от огня, так что вероятно, принадлежат неизвестному, пока, святому мученику за христианскую проповедь, погибшему на костре.» В отчете Карла Казимировича особенно трогательно это — «пока неизвестному». Да, пока и нам это не известно.

 


Вид храма после раскопок 1897 года

В нескольких метрах к западу от храма в XIII-XIV вв. находились жилые дома, погибшие, как и храм, при пожаре во время монголо-татарского набега.
Пятиапсидный храм

Четвертый сектор — Северный район

Он занимает прибрежную полосу от Уваровской базилики до пологого холма в западной части городища. Здесь раскопаны древнейший некрополь города, античные и средневековые жилые дома, производственные комплексы,храмы. Этот район города исследуется систематически с 1931 г. В этом районе сплошные каменные ограды и глухие стены домов, пристроенные друг к другу, образовывали длинные узкие улицы.

Дом с винодельней
Рыбозасолочные цистерны

Базилика 1935 года

Визитная карточка Херсонеса, его символ, эмблема — все словесные штампы уместны в этом случае. Действительно, изображение белых колонн на фоне моря — непременная иллюстрация рассказа о Херсонесе. Те же колонны вы увидите и на купюре достоинством в 1 гривну. Здесь они — тоже символ. Символ крещения киевского князя Владимира в византийском Херсоне.
       К сожалению, никому сегодня не известно, как именовался этот христианский храм в средневековом Херсонесе, а потому называется он по году открытия раскопками Г.Д. Белова в 1935 году. В названии отражен также и архитектурный тип храма — базилика.

 

Внешний вид «Базилики 1935 года»
Реконструкция Ю.Г. Лосицкого

Подобно другим базиликам Херсонеса она представляла собой прямоугольное в плане здание с восточным полукруглым выступом — апсидой. Внутреннее пространство храма разделялось на три части — нефа — продольными рядами колонн (по шесть в каждом). Размеры здания по центральным осям — 32,5 х 18,5 м, средний неф был вымощен мраморными плитами, боковые нефы выложены мозаикой; стены украшала фресковая роспись, в настоящее время выставленная для обозрения в экспозиции византийской истории Херсонеса (реконструкция Л. Г. Колесниковой). Базилика имела два притвора — внутренний и внешний.
Исследованиями установлено, что базилика была построена, вероятно, в VI в. на месте более раннего храма V в., в Х в. разрушена, а на месте ее среднего нефа была сооружена небольшая часовня. Впрочем, научные споры о времени сооружения и о назначении различных построек на этом месте, продолжаются до сих пор. Самый узнаваемый памятник Херсонеса продолжает оставаться одним из самых загадочных.


Южный неф с мозаикой
в процессе раскопок

Высказывается, например, предположение о существовании здесь в позднеантичный период иудейского молитвенного дома — синагоги.

Еще одна гипотеза продиктована находками в среднем нефе, вымощенном мраморными плитами. При раскопках плиты были сняты и перевернуты: оказалось, что они представляют собой крупные обломки саркофагов римского времени с рельефными изображениями языческих богов и героев, сцен заупокойной трапезы и т.д. Возможно, саркофаги были установлены в мавзолее, где хоронили представителей знатных семейств Херсонеса. Сегодня эти рельефы можно видеть в античной экспозиции.

Фрагмент саркофага
с изображением Геракла

Уехать из Херсонеса, не запечатлев себя на фоне базилики и моря — это все равно, что уехать из Египта, не сфотографировавшись на фоне пирамид, а из Рима — на фоне Колизея. Кто же тогда поверит, что ты там был? Так что. в каком-то смысле, базилика — это наше все.

Не меньше, чем на любительских и профессиональных фотопленках, базилика запечатлена и средствами кино. Не раз она служила декорацией при съемках художественных фильмов, при этом колонны христианской церкви часто призваны были создавать античный колорит.

Нельзя не сказать и о том, что базилика эта, без сомнения, самый запечатленный археологический объект Херсонеса. Как только посетители, вооруженные фотоаппаратами, впервые видят ее белые колонны, они сразу же перестают слышать экскурсовода. Им хочется немедленно сфотографироваться именно здесь.       Интересно, что когда-то это был лишь один из многих храмов Херсонеса и мы не знаем, был ли он самым почитаемым и посещаемым. Сегодня его руины — место своеобразного паломничества туристов, фотографов, романтиков и, увы, современных вандалов.

 

Надписи на колоннах выполняются так называемыми маркерами, специально предназначенными для того, чтобы оставить несмываемый след. Мрамор послушно впитывает яркие чернила и огромного труда и времени нашим реставраторам стоит сделать их хотя бы немного бледнее. Колонны очищают, иногда лишь для того, чтобы через пару дней на их поверхности вновь появилась чья-то кличка или название футбольной команды. 
Но, отвлекаясь от грустных размышлений о причинах подобного отношения молодежи к родной старине, следует заметить, что вечером базилика приобретает особую красоту — черные силуэты колонн на фоне пламенеющего закатного неба завораживают и опять же, призывают запечатлеть это мгновение.

 

Базилика 1932 года

Базилика в базилике

Если руины могут быть нарядными, то это с полным правом можно сказать о «Базилике в базилике». Сочетание белых колонн и разноцветных мозаик среди темной зелени кустарника делают этот памятник украшением городища. В современном названии отражена интересная архитектурная история — мы одновременно можем видеть здесь два здания, существовавшие в разные столетия. 
Комплекс открыт в 1889 г. раскопками К. К. Косцюшко-Валюжинича, представляет собой две разновременные трехнефные базилики: первая, большая по размерам, построена в VI веке, в Х в. разрушена; вторая, построенная в конце Х века, настолько мала, что полностью поместилась в центральном нефе предыдущей; при ее строительстве использовались мраморные архитектурные детали раннего храма.

 


План двух базилик

Полы базилики VI в. были мозаичные, с разнообразными изображениями: от простого геометрического орнамента до сложной христианской символики; В притворе — нартексе — и восточных пристройках боковых нефов рисунок мозаики состоит из пересекающихся кругов красного цвета на белом фоне.

 

Мозаика среднего нефа имела более сложный рисунок: кроме геометрических линий, здесь использованы эмблемы с изображением христианских символов: птиц, кругов и т.д., у входа сохранились обрывки двухстрочной надписи на древнегреческом языке (предположительно: «Всякое дыхание да хвалит Господа»).

 

Рядом изображены: чаша — символ Евхаристии (причастия), круг, нанизанный на ромб, — символ вечности.
В пристроенном с северной стороны помещении с купелью — павлин — символ воскресения, его распущенный хвост — символ звездного неба, голуби — символ Святого Духа, якорь — символ одной из трех главных христианских добродетелей — надежды. Мозаика сделана из маленьких кубиков мрамора, цветного известняка, керамики, смальты. При строительстве поздней базилики значительная часть мозаики была повреждена, полы в алтарной апсиде вымостили мраморными плитами и установили престол, сделанный из колонны раннего храма. С юга от нее возведена небольшая часовня-усыпальница, с севера — открытая галерея. От галереи частично сохранились боковые стены и основания колонн. В конце XIII в. малая базилика погибла в пожаре.

 


1971 год: момент реставрации

В 1971-1974 г. дополнительные исследования и реставрационные работы проводились здесь под руководством С.Г. Рыжова: мозаики были закреплены новыми растворами. Тогда базилика и приобрела свой нынешний облик.


Храм на сводах

Базилика на холме


Комплекс сооружений Базилики на холме.
Вид с воздуха

К сожалению, это некогда значительное сооружение, можно назвать самым заброшенным памятником городища. После раскопок 1984 г. никаких реставрационных работ здесь не проводилось, а удаленность от основных экскурсионных маршрутов привела к почти полному разрушению остатков храма. Руины находятся на возвышенности в западной части Херсонеса, недалеко от Западной базиликиОткрыта в 1890 г. раскопками К.К. Косцюшко-Валюжинича. В 1973 — 1984 г. доследовалась С.А. Беляевым, который установил, что сооружена была открытая Косцюшко церковь в Х в. на остатках более ранней, больших размеров базилики (второй по величине после«Уваровской»). Ранняя базилика была построена на месте какого-то производственного комплекса (при раскопках под ее фундаментом была обнаружена гончарная печь).

       В плане поздняя базилика трехнефная, с двумя рядами колонн (по четыре в каждом); имела два притвора — нартекс и экзонартекс; полы были украшены мозаикой; возле базилики несколько жилых и хозяйственных помещений.


Базилика на холме
Реконструкция С.А. Беляева

Внутри и вокруг храма открыто около 150 погребений, часть которых, по предположению С.А. Беляева, можно связать с захоронениями русских воинов и варягов из дружины князя Владимира, погибших при осаде Херсонеса. Все постройки вместе с базиликой и погребениями отделены каменной оградой.
       С.А. Беляев отождествляет «Базилику на холме» с «церковью в Корсуни на горе», построенной, согласно летописи, князем Владимиром в память своего крещения.

Западная базилика

Оборонительный ров и калитка
На этом участке сохранился приморский участок стены с башней и калиткой, а также следы оборонительного рва, в обрезе которого видны склепы римского времени. Рядом с башней в стене имеется калитка, соединявшая город с бухтой, на берегу которой были расположены гончарные мастерские. Башня сооружена в IX-X вв., вероятно, после очередного ремонта стен (с V по IX-X вв. толщину куртины дважды увеличивали). При постройке новой стены в ней сделали разгрузочную арку, поскольку она прошла над древними склепами. Аналогичные склепы были разрушены при сооружении оборонительного рва, находившегося в девяти метрах перед калиткой. Ширина рва — 5 м, глубина – 4 м, длина – 26 м, стены его отвесные. Это единственный участок обороны, усиленный рвом.

Археологическими исследованиями 1968 г. установлено, что строительство оборонительного рва так и не было завершено; в Херсонесе крепостные стены усиливались сооружением дополнительной передовой стены — протейхизмы, ров вообще не являлся здесь характерной чертой обороны.

Жилые кварталы
Некрополь первых вв. н.э.

Источники и литература Материалы архива Национального заповедника «Херсонес Таврический» (г. Севастополь) 

  1. Антонова И.А. Основатель Херсонесского музея // Крымский архив.-1997. — № 3. — С. 57-67
  2. Антонова И.А. Херсонесский музей за годы советской власти // Херсонесский сборник. — Вып. V. — Симферополь, 3-12
  3. Анфим, игумен. Историческая аписка о Херсонисском св . Владимира монастыре // ЗООИД. — Т. 10. — Одесса, 1877. — С. 427-430
  4. Аркас З.А. Описание Ираклийского полуострова и древностей его. — Николаев, 1879
  5. Басаргина Е.Ю. Слово С.А. Жебелева, посвященное памяти Р.Х. Лепера // Деятели русской науки XIX — XX вв. Исторические очерки. Вып. III. — СПб., 1996
  6. Гриненко Л.О. Из истории Херсонесского музея (1914-1924 гг.) // Древности 1997-1998.-Харьков, 2000.-С. 187-198
  7. Гриневич К.Э. Сто лет Херсонесских раскопок (1827-1927). — Севастополь, 1927
  8. Журавлев Д.В. Коллекция из Херсонеса в собрании Государственного исторического музея // ВДИ. — 1997. — № 3. — С. 194-207
  9. Иванов Е.Э. Херсонес Таврический. Историко-археологический очерк с рисунками и планом раскопок // ИТУАК. — Вып. 46. — Симферополь, 1912
  10. Кац В.И. Записка графини Уваровой о Херсонесе // Проблемы исследования античного и средневекового Херсонеса. 1888-1988 гг. Тезисы докладов. — Севастополь, 1988
  11. Кондараки В.Х. Универсальное описание Крыма. — СПб., 1875. — Ч. 15. — С. 47
  12. Крестьянников В.В. Восcоздание крепости «Севастополь» во второй половине XIX — начале XX вв. // Крымский архив.-1997. — № 3. — С. 15-21
  13. Никанор, архиепископ. Херсонисский монастырь в Крыму. История его и настоящее состояние. — Варшава, 1907
  14. Путешествие по Крыму академика Палласа в 1793 и 1794 годах // ЗООИД. — Т. 12. — Одесса, 1881. — С. 62-208
  15. Скориков Ю.А. Севастопольская крепость. — Санкт-Петербург, 1997
  16. Сумароков П. Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду. Часть I. — СПб., 1803
  17. Тункина И.В. К истории изучения Херсонеса-Корсуня в конце — середине XIX вв. // Москва-Крым: Историко-публицистический альманах. — Вып. 3. — Москва, 2001. — С. 96-120
  18. Тункина И.В. Русская наука о классических древностях юга России (XVIII — середина XIX в.) — Наука, 2002. — 676 с. — 156 ил.
  19. Уваров А.С. Несколько слов об археологических разысканиях близ Симферополя и Севастополя // Пропилеи. Сборник статей по классической древности. — Книга IV. — М., 1854. — С. 525-537
  20. Формозов А.А. Страницы истории русской археологии. — М., 1986
  21. Ящуржинский Х. Очерк археологических разведок и исследований в области Херсонеса Таврического // ИТУАК. — Вып. 5. — Симферополь, 1888. — С. 107-114

Список сокращений ИАК — Императорская Археологическая комиссияИТУАК — Известия Таврической ученой архивной комиссии ЗООИД — Записки Одесского общества истории и древностей РАИК — Русский Археологический Институт в Константинополе 

 © Гриненко Л.О. — 2004 г.

Севастополь выделен в особую административную территорию. Она, кроме собственно города Севастополя, включает Балаклаву, Инкерман, поселок городского типа Качу и более 20 поселков и селений. Они разбросаны на довольно обширном пространстве от мыса Лукулл (Улу-Коль) у устья реки Альмы на севере до самой южной точки Крымского полуострова мыса Сарыч. На 01.01.1999 г. население Севастополя составляло 350,6 тысяч человек.
      Территория Севастополя охватывает разные физико-географические регионы Крымского полуострова, от равнины в междуречьях низовий Альмы, Качи и Бельбека до сухих субтропиков Южного берега Крыма между мысами Айя и Сарыч. В Севастополе сходятся все три гряды Крымских гор. Разнообразие ландшафтов поразительно. Благоприятные естественные условия способствовали заселению территории человеком с глубокой древности.
      Заповедник надзирает и за памятниками археологии, которые находятся на территории Севастополя, но в состав заповедника не включены. А число памятников археологии здесь с трудом поддается учету: курганы разных эпох и народов — большие и малые, заброшенные земледельческие террасы на горных скалах, мегалиты и гробницы из каменных плит – каменные ящики легендарных тавров, замшелые камни развалин давно забытых городищ и селений, заросшие дороги, ведущие неведомо откуда и куда, следы зимних стоянок степных кочевников в долинах предгорных рек и летних пастушьих лагерей на горных пастбищах-яйлах…

Городище

Городище Херсонеса представляет собой экспозицию открытых раскопками зданий и сооружений, относящихся к различным периодам жизни города: эллинистическому, римскому и, главным образом, византийскому. Площадь экспозиции обширна (45 га) и дает исчерпывающее представление о городской планировке (т.н. гипподамовой), претерпевшей лишь незначительные изменения на протяжении двухтысячелетнего существования Херсонеса. Херсонесское городище, компактно расположенное на живописном морском берегу, в городской черте Севастополя, но вдали от его современной застройки, является одним из самых привлекательных туристических объектов нашей страны. Исследования на городище проводятся ежегодно силами ведущих научных учреждений, как отечественных, так и зарубежных.
В начальный период жизни Херсонес занимал незначительную часть полуострова, примыкающую к западному берегу Карантинной бухты. В дальнейшем, вследствие неоднократного расширения границ города, его территория увеличилась почти в два раза, и к началу первых веков нашей эры подошла к восточному берегу Песочной бухты.
Античный город — это, прежде всего, крепость с мощной линией обороны, построенной с учетом рельефа местности и способной длительное время выдерживать осаду и штурм неприятельских войск. В V-IV веках до н.э., когда Херсонес занимал участок около Карантинной бухты, он был опоясан небольшой по протяженности стеной, которую в конце IV — начале III веков до н.э. заменили новой. После этого длина оборонительных стен Херсонеса составила около 3,5 км при максимальной их толщине 3.5-4 м. Высота стен, по-видимому, достигала 8-10 м, а башен — 10 -12 м. Общая площадь города к этому времени, огражденная оборонительными стенами со всех сторон, составила около 30 га.
Как всякий город, границы которого определялись крепостными стенами, Херсонес имел тесную застройку с узкими улицами и небольшими площадями, расположенными, как правило, в наиболее оживленных районах. В городе была регулярная планировка, при которой кварталы занимали примерно одинаковую площадь и пересекались под прямым углом. В античную эпоху каждый квартал состоял из 2 — 4 жилых домов. В средние века происходит объединение кварталов и увеличивается плотность городской застройки за счет сокращения, как количества улиц, так и их ширины. Однако, унаследованная от античности регулярная планировка города сохраняется, несмотря на то, что отдельные кварталы и даже целые районы сильно изменили свой внешний вид.
За городскими стенами и вдоль дорог находились некрополи (кладбища). В античное время умерших хоронили в могилах или склепах; этот обряд долго сохранялся и после принятия христианства. На могиле устанавливали памятник — стелу — первоначально только с именем умершего, а затем с указанием его возраста. Только в X-XIV вв. стали совершать погребения внутри города, как правило, в храмах, часовнях или возле них.
У оборонительной стены, за пределами города, размещались мастерские ремесленников и их поселки. К ним почти вплотную подходили сельскохозяйственные земельные наделы.
За два тысячелетия Херсонес неоднократно менял архитектурный облик: войны, пожары, рост населения, смена религии накладывали отпечаток на вид города. Обветшалые или сгоревшие постройки сносили, на их месте строили новые, при этом строительным мусором часто засыпали остатки зданий, стоявших здесь раньше, или приспосабливали их под фундаменты вновь строящихся. Так, в раннее средневековье в связи с принятием христианства были разрушены все постройки, связанные с культом языческих богов.
Постоянные набеги кочевых племен в XII-XIV вв. подорвали экономику Херсонеса. После очередного монголо-татарского нашествия в конце XIV в., завершившегося взятием и разрушением города, он долгое время представлял собой пепелище с остатками полуразрушенных домов, храмов и крепостных сооружений. Со временем городище заросло травой и кустарником, превратилось в место, откуда брали строительный материал. Так выглядел Херсонес к началу первых раскопок, производившихся на его территории в конце двадцатых годов XIX в.

Хора

Слово «хора» имело в древнегреческом языке несколько значений — земля, область, округа. В знаменитой присяге граждан Херсонеса хорой называется территория, которой владеют херсонеситы. Сейчас под «хорой» ученые понимают, прежде всего, земельные наделы граждан города, расположенные на Гераклейском полуострове. Не сразу они привлекли внимание исследователей, занятых открытиями в городских кварталах Херсонеса, но сейчас хора — уникальная по сохранности система древней агротехники — самый перспективный объект изучения.

Окрестности

Наверное, каждому, кто посещает Херсонес хотелось бы представить окрестности города в пору его основания или намного позже, в эпоху средневековья, — мысленно «очистить» прилегающие долины и горы от современной застройки и распашки. Где же находился тот храм, где жрицей была Ифигения и что это за «пещерные города», населенные христианами? Как выглядели те, кто штурмовал стены Херсонеса или мирно торговал на его рынках? Попытаемся ответить на эти и другие вопросы на страничках этого раздела. Представление об окрестностях города в античный период даст история племен, обитавших здесь с глубокой древности, а до сих пор бытующие названия местностей юго-западного Крыма хранят память о средневековых городах и крепостях.

Античный период

Из сочинений античных авторов известно, что ближайшими соседями херсонеситов были тавры и скифы, позже — сарматы и аланы. Надписи на камне — еще один источник сведений о населенных пунктах в окрестностях Херсонеса. Известно, что Керкинитида и Калос Лимен (Прекрасная Гавань) входили в III веке в состав Херсонесского государства, а Палакион, Хабеи, Неаполь и Напит были скифскими крепостями. В бухте Символов — Симболон Лимен — устраивали разбойничьи засады кровожадные тавры, пока их не вытеснили оттуда цивилизованные пришельцы — греки. Римляне строили в окрестностях Херсонеса свои укрепления и лагеря. Один из римских лагерей был обнаружен археологами совсем недавно на территории Балаклавы. Некоторые населенные пункты известны нам только по названию, связать их с конкретными археологическими объектами пока не удается. Если смотреть на вещи оптимистически, то это означает, что на этом пути нас еще ждут открытия. Можно утверждать, что из всех племен, окружавших греков-переселенцев, менее всего известно о таврах. Кроме пиратства, которым они «прославились» во времена Геродота, они как будто ничем не примечательны. Греки не оставили нам об этом племени столь же пристрастных и внимательных описаний, какие они посвятили скифам. Археологи пытаются восполнить пробел в наших знаниях, оставленный высокомерными эллинами.

Об этнической истории Крыма.
Все, что на сегодняшний день известно ученым о таврах.

Адаптированная глава из книги И.Н. Храпунова «Тавры»

 Тавры — этнос, вся история которого связана с Крымом (и только с Крымом). Если для многочисленных, кочевавших на огромных пространствах скифов и, позднее, сарматов Крым был лишь окраинной территорией, то, по всем письменным и археологическим источникам, история тавров началась и закончилась на полуострове, за пределы которого они никогда не выходили.

Впервые тавры упомянуты в «Истории» Геродота. Это сочинение написано в середине V в. до н. э., но о таврах речь идет в связи с событиями, скифо-персидской войны, которая датируется современными исследователями в хронологическом диапазоне между 519 и 510 гг. до н.э. Когда персидский царь Дарий I Гистасп стоял на границе Скифии, скифы обратились с просьбой о помощи к царям соседних племен. С некоторыми из них удалось найти общий язык, другие, в том числе и тавры, отказали им в поддержке.

Геродот кратко описал территорию, населяемую таврами. По его словам, это гористая, выступающая в Понт страна, расположенная между Керкинитидой и Херсонесом Скалистым или, если пользоваться современными топонимами, между Евпаторией и Керченским полуостровом.

«Отцу истории» принадлежит и наиболее яркое описание обычаев тавров. Они приносят в жертву богине Деве потерпевших кораблекрушение или захваченных в открытом море эллинов. В святилище Девы головы жертв прибивают к столбам, а тела сбрасывают с утеса или, по другим сведениям, предают земле.

Головы пленных врагов (вероятно, захваченных в ходе военных действий, а не грабежей), насаженные на длинные шесты и выставленные над домами, становятся стражами жилища. «Живут тавры грабежами и войной», — подытоживает Геродот.

Традиция, начало которой в отношении тавров положил Геродот, осталась определяющей для почти всей античной историографии. В большинстве случаев древние авторы более или менее подробно пересказывали Геродота или придумывали собственные «псевдотаврские» сюжеты. К числу последних принадлежат такие знаменитые, как «Ифигения в Тавриде» Еврипида и некоторые эпизоды «Посланий с Понта» Овидия.

Независимым от Геродота источником, по-видимому, пользовался Страбон, по сведениям которого когда-то «скифское племя тавров» занимало большую часть Крыма, а наиболее опасным для мореходов местом были окрестности бухты Симболон Лимен (современная Балаклавская бухта, где тавры чаще всего устраивали свои засады).

Диодор Сицилийский сообщает об успешной борьбе боспорского царя Евмела (310/9-304/3 гг. до н.э.) с понтийскими пиратами, среди которых названы и тавры. Причем в этой части текст Диодора восходит, вероятно, к какому-то местному северопричерноморскому источнику и потому может считаться наиболее достоверным. Согласно Тациту, в 49 г. н.э. несколько римских кораблей, возвращавшихся с Боспора, выбросило к берегу тавров. Варвары едва ли не поголовно истребили потерпевших крушение римлян.

Историк IV в. н.э. Аммиан Марцеллин, повторяя известные со времен Геродота сведения о жестокости и дикости тавров, называет три таврских племени, отличающиеся «чрезмерной грубостью»: арихи, синхи и напеи.

Таким образом, в соответствии с древними письменными источниками, тавры — это общее название племен, населявших крымские горы (а, возможно, если вспомнить Страбона, и более обширные территории, но в пределах Крыма). Они занимались, главным образом, пиратством, принося пленных чужеземцев в жертву богине Деве.

Тавры упоминаются в нескольких эпиграфических документах. В Пантикапее найдено надгробие V в. до н.э. со стихотворной надписью в честь Тихона, «родом тавра». В знаменитом декрете в честь Диофанта речь идет о таврах, живших в окрестностях Херсонеса. Понтийский полководец подчинил их в конце II в. до н.э. В двух посвятительных надписях боспорскому царю Аспургу сказано, что он подчинил скифов и тавров. Одна из надписей имеет точную дату — 23 г. н.э., начало царствования Аспурга относится к 10/11 гг. н.э., следовательно тавры были подчинены между 10 и 23 гг. н.э. Из Херсонеса происходит надгробие двух вольноотпущенников, из которых по крайней мере один был «убит таврами».

По поводу происхождения этнонима «Тавры» и топонима «Таврика» (так в античную эпоху называли Крымский полуостров) существует несколько гипотез, ни одна из которых не может считаться доказанной. Долгое время наиболее популярной была точка зрения М. И. Ростовцева, в соответствии с которой тавры — это грецизированная форма какого-то туземного близкого по звучанию слова. Иными словами, греки слышали, как называли себя сами тавры. Это слово напоминало им по звучанию греческое tauros (быки) и, таким образом жители полуострова получили свое греческое имя.

По мнению Э. И. Соломоник, греки назвали Тавром Крымские горы. От оронима (название гор) произошел этноним тавры и топоним Таврика. Следовательно, тавры — это горцы, жители Тавра (Крымских гор). Но и это предположение критически встречено некоторыми исследователями.

К сожалению, практически ничего не известно о языке, на котором говорили тавры. Не сохранилось ни одного таврского слова, исключая, быть может, самоназвание этого народа в иноязычной греческой огласовке. Неоднократные попытки, предпринятые на основе анализа языкового материала, соотнести тавров с индоариями, осевшими в Крыму нельзя назвать успешными.

Если признать, что тавры — это потомки племен носителей срубной культуры, то можно построить следующее умозаключение. Эти племена, сыграли существенную роль в этногенезе киммерийцев и скифов. С таким выводом, особенно относительно скифов, согласны, кажется, все исследователи. И киммерийцы, и скифы были ираноязычными. Следовательно, очень вероятно, что «срубники» также говорили на одном или нескольких языках иранской группы индоевропейской языковой семьи. Это заключение подкрепляется совпадением ареалов срубной культуры и иранских гидронимов. Таким образом, и тавры, как потомки носителей срубной культуры, могли говорить на одном из иранских языков.

В анонимном описании Понта Эвкскинского сохранился топоним Ардабда (иран. — семибожная). Так называлась Феодосия на «аланском или таврском» языке. Аланский язык, безусловно, принадлежал иранской группе. К этой группе может быть отнесен и таврский, если близость между двумя языками действительно существовала. Правда, возможны и иные интерпретации. Например, таврским язык мог быть назван в том смысле, что принадлежал аланам, жившим в Таврике (горном и предгорном Крыму). Основываясь на названии Ардабды, ираноязычность тавров предполагал Э. Миннз, но в другом месте он посчитал более вероятным выводить топоним из аланского языка.

Нет желаемой ясности и в вопросе о происхождении самого этноса. Некоторые исследователи, например, С. А. Жебелев, полагали, что не все разбитые скифами киммерийцы ушли из Северного Причерноморья. Некоторые из них отступили в Крымские горы и стали известны грекам под именем тавров. Эту гипотезу, пожалуй, можно назвать интуитивной, основанной на общих представлениях об истории Северного Причерноморья в раннем железном веке. Какие-либо ее подтверждения в письменных или археологических источниках найти невозможно.

А. М. Лесков, основываясь на сходстве отдельных изделий из таврских могильников с находками в памятниках кобанской культуры, реконструировал процесс миграции в конце эпохи бронзы — начале раннего железного века некоторых племен из Центрального и Северного Кавказа через Керченский пролив в Крым. Инфильтрация кавказских племен шла постепенно, осложняясь контактами с носителями Прикубанской и срубной культур. Но, в конечном счете, выходцы из горных районов Северного Кавказа осели в Крымских горах, где за ними закрепился этноним тавры.

Многие исследователи связывали этногенез тавров с местным крымским субстратом. В последние годы эта концепция развивалась В.А. Колотухиным, обосновавшим ее с помощью недавно полученных археологических материалов. Оказалось, что керамический комплекс и погребальный обряд тавров генетически связаны с позднесрубными крымскими памятниками. Обнаружились многослойные поселения, возникшие в эпоху бронзы и продолжавшие существовать в раннем железном веке. Таким образом, представление о таврской культуре, как сформировавшейся на основе позднесрубной, на сегодняшний день лучше всего обосновано археологически. Возможно, на рубеже эпохи бронзы и раннего железного века некоторые позднесрубные племена в степи перешли к кочевому образу жизни и стали известны древним авторам под именем киммерийцев, другие — консолидировались в предгорном Крыму, образовав иной этнос — тавров.

Все исследователи согласны с тем, что таврам принадлежали могильники из так называемых каменных ящиков. Они открыты во многих местах Южного берега Крыма и Главной гряды Крымских гор. Известны могильники, состоящие из нескольких погребальных сооружений, другие представляют собой десятки каменных ящиков, расположенных, порой, параллельными рядами. Археологам известны десятки таврских могильников, перечисление которых заняло бы слишком много места.

Классический таврский каменный ящик состоит из четырех вкопанных в землю плит, образующих его стенки. Сверху он покрыт пятой плитой. Очень часто каждая стенка каменного ящика состояла из нескольких, подогнанных друг к другу камней. Размеры каменных ящиков варьируют, но не слишком сильно. Вероятно, не будет большой ошибкой описать «средний» каменный ящик, как имеющий несколько более метра в длину, метр в ширину и около метра в высоту. Зачастую они окружены каменными вымостками или оградками из поставленных на ребро камней.

Практически все таврские могильники разграблены (единственное исключение — могильник Мал Муз в Байдарской долине), но сохранившиеся останки позволяют утверждать, что каждый каменный ящик использовался для многократных погребений. Умерших укладывали в скорченном положении на боку до тех пор, пока каменный ящик не заполнялся. Тогда его очищали от костей, оставляя лишь черепа, и продолжали хоронить. В одном из погребений Мал Муза обнаружено 68 черепов. Вероятно, каждое погребальное сооружение служило родовой или семейной усыпальницей.

Вместе с погребенными хоронили различные вещи: оружие (мечи, кинжалы, стрелы) и конскую сбрую скифских типов, многочисленные бронзовые украшения (кольца, браслеты, височные подвески, гривны, бляшки, серьги), бусы, раковины каури. Все могильники датируются в пределах VI — V вв. до н.э.. Собственно, такая датировка и ареал каменных ящиков не позволяют сомневаться в том, что описанные выше могильники по праву времени и места, принадлежали таврам древнегреческих письменных источников.

Начиная с 1920-х гг. в Крымских предгорьях открыты десятки памятников, относящихся к кизил-кобинской археологической культуре. Среди лучше других исследованных поселений можно назвать Уч-Баш (близ Севастополя), Инкерманское, Балаклавское, Ашлама-Дере (неподалеку от Бахчисарая), Кизил-Кобу (эпонимный для культуры памятник, расположенный рядом с одноименной пещерой), Симферопольское, Шпиль (в истоках реки Малый Салгир, у с. Дружное). Все поселения неукрепленные, застроены полуземлянками или наземными каркасно-глинобитными постройками, рядом с которыми располагались многочисленные хозяйственные ямы. При раскопках обнаружено довольно много каменных орудий, иногда — бронзовые украшения, наконечники стрел, детали конской сбруи, совершенно аналогичные тем, что находят в таврских каменных ящиках. Но основное содержание культурного слоя составляют обломки лепных сосудов. Среди них крупные корчаги, горшки разных типов, чаши, кубки, черпаки с ручками, высоко поднятыми над венчиком, дуршлаги или цедилки с перфорированными стенками и некоторые другие типы. Многие сосуды украшены налепными валиками и рельефными выступами. Особый колорит кизил-кобинской культуре придают многочисленные залощенные до черного, коричневого или красноватого цвета сосуды, поверхность которых украшена врезным орнаментом, инкрустированным белой пастой.

О хозяйственной деятельности населения свидетельствуют находки остатков злаковых и бобовых культур, кости домашних животных, глиняные грузики-пряслица, одевавшиеся на веретена.

Могильники во многих случаях расположены рядом с поселениями. Они состоят из менее монументальных, чем южнобережные, каменных ящиков, часто окруженных кромлехами. Иногда погребения совершались в ямах, перекрытых каменными вымостками. Над некоторыми погребальными сооружениями насыпаны невысокие курганы. В могилах находят останки от 2-3 до нескольких десятков погребенных. Они расположены в вытянутом на спине или скорченном на боку положениях. Вместе с умершими в могилу опускали сосуды тех же типов, что находят при раскопках поселений, доскифского (киммерийского) или скифского облика оружие и конскую сбрую, разнообразные бронзовые украшения, подобные обнаруженным в южнобережных каменных ящиках.

Кизил-кобинская культура, в целом, датируется VIII — IV — III вв. н.э., хотя каждый памятник имеет, конечно, более узкую дату. Этническая принадлежность кизил-кобинской культуры давно обсуждается археологами. Первое осмысление недавно открытых памятников привело Г. А. Бонч-Осмоловского к мысли об их принадлежности таврам. Позднее эта идея нашла поддержку у многих исследователей, оперировавших гораздо более значительным археологическим материалом. Однако уже в 1930-е гг. В. Н. Дьяков, отметив противоречия между данными археологии и сведениями письменных источников, предположил, что кизил-кобинская культура таврам не принадлежала. Эта точка зрения также имеет сторонников, предложивших в ее поддержку новые аргументы. Дискуссия об этнической принадлежности кизил-кобинской культуры подробно освещалась в печати, поэтому ограничимся лишь конспективным изложением аргументов сторонников обеих гипотез.

Авторы, признающие кизил-кобинскую культуру таврской, обычно опираются на следующие факты: 

  • Безусловно таврские могильники из каменных ящиков, расположенные на Главной гряде крымских гор и на Южном берегу Крыма, датируются VI — V вв. до н.э., кизил-кобинские памятники в предгорьях — VIII-III вв. до н.э. Следовательно, хронологически культура, представленная каменными ящиками, соответствует одному из этапов кизил-кобинской культуры.
  • В письменных источниках, относящихся ко времени более раннему чем II в. до н.э., не содержится упоминания об ином, кроме тавров, народе, населяющем Крымские горы и предгорья.
  • Практически все типы вещей, обнаруженные в таврских каменных ящиках, найдены также при раскопках кизил-кобинских поселений и могильников.

Те исследователи, которые считают, что кизил-кобинская культура оставлена иным народом, этноним которого не сохранился в письменных источниках, обычно приводят следующие аргументы: 

  • Данные археологии, согласно которым кизил-кобинцы были земледельцами и скотоводами, не соответствуют свидетельствам письменных источников, где тавры представлены как грабители и пираты.
  • Существуют различия в конструкции погребальных сооружений и в погребальном обряде населения предгорий, с одной стороны, и населения Главной гряды и Южного берега Крыма, с другой. Материалы из раскопок кизил-кобинских поселений сравнить практически не с чем, так как исследовано только одно всеми признанное таврское поселение — на горе Кошка.
  • В таврских могильниках отсутствует самый яркий признак кизил-кобинской культуры — лощеная керамика с врезным орнаментом.

Заметим сразу, что последний пункт можно не принимать во внимание, так как керамика с врезным орнаментом обнаружена вокруг таврских каменных ящиков, представляя собой, вероятно, остатки тризны. Ее отсутствие в могилах объясняется, очевидно, какими-то локальными нормами погребального обряда.

Предложены компромиссные решения обозначенной выше проблемы. В частности, генезис кизил-кобинской культуры связывается с таврами и еще одним этническим компонентом, идентифицировать который не удается.

Аргументы сторонников обеих гипотез об этнической принадлежности кизил-кобинской культуры кажутся основательными и обосновываются твердо установленными фактами. Однако эти факты, на первый взгляд, противоречат друг другу, и потому выводы делаются прямо противоположные.

Тенденция считать кизил-кобинскую культуру таврской сейчас господствует в науке. Однако тем, кто придерживается этой точки зрения нельзя игнорировать различия между горными и предгорными памятниками.

Они проявляются в конструкции каменных ящиков, в меньшем количестве погребенных в одной могиле и в наличии индивидуальных погребений в предгорьях, в более разнообразном ассортименте погребального инвентаря в этом регионе, а также в почти полном отсутствии долговременных поселений на Главной гряде и Южном берегу Крыма, в то время как в пределах Внешней и Внутренней гряд Крымских гор их открыты десятки.

Все имеющиеся данные можно попытаться согласовать в рамках одной гипотезы. Для этого требуется обратиться к определению «хозяйственно-культурный тип», широко используемому в этнологии. Под хозяйственно-культурным типом обычно понимают определенный комплекс особенностей хозяйства и культуры вне связи с этнической принадлежностью создателей этого комплекса. Формирование различных хозяйственно-культурных типов зависит, главным образом, от природно-географических условий обитания и уровня социально-экономического развития этноса. Отмечены многочисленные примеры, когда в зоне расселения одного этноса складываются разные хозяйственно-культурные типы и, как следствие, особенности материальной культуры. При этом сохраняются социальные и кровно-родственные связи, общность этнического самосознания, закрепленная в этнониме.

Археологически обычно улавливаются особенности материальной культуры. Все остальные, не менее важные для жизни этноса факторы, как правило, не фиксируются. Поэтому многие исследователи считают принципиально невозможным отождествлять понятия этнос и археологическая культура. Во всяком случае, такое совпадение является достаточно редким исключением. Даже целый культурный комплекс редко соответствует этническим границам, тем более это верно по отношению к таким отдельным элементам археологической культуры, как погребальный обряд и керамика. Напротив, хозяйственно-культурный тип, по определению, неотделим от культуры населения, того или иного региона. Поэтому археологические памятники, представляющие собой совокупность остатков древней культуры, часто позволяют реконструировать хозяйственно-культурный тип оставившего их населения.

Все эти теоретические рассуждения можно попробовать применить к конкретному археологическому материалу.

Племена — носители кизил-кобинской культуры занимались, по всей вероятности, мотыжным земледелием и пастушеским скотоводством. С таким заключением согласны все исследователи. Их выводы основываются на топографии поселений, наличии на каждом поселении зерновых ям и вкладышей для серпов, множестве остеологических и некоторых палеоботанических находках. В вопросе о хозяйственной деятельности людей, оставивших в Крымских горах могильники из каменных ящиков, ясности гораздо меньше. Обычно, учитывая замечание Псевдо-Скимна о том, что: «Тавры … любят кочевую жизнь в горах» и природные условия Главной гряды Крымских гор и Южного берега Крыма, где занятие земледелием крайне затруднено, а также почти полное отсутствие долговременных поселений, исследователи полагают, что тавры занимались, главным образом, отгонным скотоводством.

Если привлечь данные письменных источников, то придется признать, что какую-то (но какую именно, не известно) роль в хозяйстве играло пиратство. Кстати говоря, совершенно непонятно, куда исчезли награбленные таврами вещи. Во всяком случае, при раскопках не найдено никаких импортных изделий, кроме бус.

Суммируя сказанное выше, можно прийти к следующему заключению. Тавры (этнос, сформировавшийся путем консолидации части племен населявших Крым в эпоху поздней бронзы) поначалу концентрировались предгорном Крыму, занимаясь земледелием и пастушеским скотоводством. В VI в. до н.э. некоторые таврские племена переселялись в горы и на Южный берег Крыма, где в их среде сформировался хозяйственно-культурный тип, связанный с отгонно-пастбищным скотоводством и, возможно, пиратством. Различия в хозяйственной деятельности и некоторая территориальная обособленность привели к формированию специфически черт в материальной и духовной культуре. Таким образом, в VI — V вв. до н.э. тавры были разделены на две субэтнические группы, соответствующие двум хозяйственно-культурным типам.

В IV в. до н.э. произошли обратный отток населения в предгорья и новая консолидация таврских племен на базе оседлого земледельческого скотоводческого хозяйства. Это заключение основано на том обстоятельстве, что в горах и на Южном берегу Крыма нет погребений относящихся ко времени более позднему, чем V в. до н.э. В предгорьях многие поселения продолжают существовать в IV — III вв. до н.э.

Неоднократно исследователи, обращая внимание на упоминание Геродотом «царей тавров» и на приведенное выше замечание Аммиана Марцеллина об арихах, синхах и напеях, делали вывод об этнической неоднородности тавров, разделении их на различные племена. В целом такое заключение не вызывает возражений. Однако в этой связи следует подчеркнуть, что этнологи для всего племенного мира фиксируют «этническую текучесть», слабую дискретность племен по многим важнейшим этническим показателям, легкость перехода родов и других групп людей из одного племени в другое. Культурные процессы (особенно в материальной культуре) гораздо менее динамичны, чем этнические. Можно даже сказать, что общность культуры создает возможность для безболезненных этнических трансформаций. По мнению некоторых этнологов, деление на племена отнюдь не универсально для первобытности. Возможно, племенная структура возникает только в результате контактов первобытной периферии с классовыми обществами. Потому вряд ли перспективны попытки локализовать таврские племена археологическими методами.

Исходя из вышеизложенного, правильно будет, называть население горного и предгорного Крыма VIII — III вв. до н.э. таврами. При этом этноним тавры следует рассматривать как собирательный для целого ряда племен. Иначе невозможно понять необъяснимое с точки зрения сторонников отделения кизил-кобинской культуры от тавров обстоятельство — незнание греками другого, кроме тавров, народа в Крымских горах и предгорьях.

Наличие этнонима гораздо более значимо для суждения о существовании того или иного народа, чем наличие археологической культуры. Признание кизил-кобинской культуры таврской расширяет наши возможности при решении некоторых проблем, существенных для этнической истории тавров. В частности, при помощи такого этноиндикатора, как лощеная керамика с врезным орнаментом, можно попытаться уточнить ареал тавров и исследовать их взаимоотношения с иными этносами. Подобная керамика найдена при раскопках практически всех боспорских городов, в Керкинитиде, отдельные черепки встречаются в Херсонесе. Ее наличие свидетельствует о пребывании тавров среди жителей античных городов.

Их статус остается неопределенным. Возможно, это были рабы или другие зависимые категории населения, может быть — женщины, взятые в жены греческими колонистами. Но упоминавшееся выше надгробие тавра Тихона из Пантикапея свидетельствует о том, что хотя бы некоторые из них становились членами гражданской общины. В условиях античного города тавры ассимилировались с греками, утрачивая присущие им этнические особенности.

По-особому развивались взаимоотношения тавров с Херсонесом. В самом городе найдено лишь несколько фрагментов кизил-кобинских сосудов и примитивные глиняные статуэтки, возможно, изготовленных таврами. За пределами города херсонеситы, в соответствии с дорийской моделью колонизации, вытесняли тавров с Гераклейского полуострова, частично подчиняя или порабощая их. Последняя гипотеза построена, правда, на неопубликованных материалах исследований таврских поселений ближайшей округи Херсонеса, и потому не поддается проверке, имея пока характер логического построения, не подкрепленного данными археологии.

Открытой остается проблема существования таврских поселений на месте будущих античных городов. Кизил-кобинский культурный слой, подстилающий самый ранний греческий, достоверно не выявлен ни в одном случае. Поэтому, несмотря на допустимость таких открытий в будущем, пока следует признать, что тавры попадали в уже существующие античные города.

В северной части Херсонесского городища открыт некрополь с безынвентарными или очень бедными погребениями. Около половины умерших положены в могилы в скорченном положении, и потому многие исследователи полагали, что некрополь оставлен таврами, жившими в Херсонесе. Однако В. И. Кадеев, тщательно проанализировав все детали погребального обряда, убедительно доказал греческую принадлежность некрополя. Скорченные погребения в небольшом количестве встречаются при раскопках некрополей многих античных городов. Они почти всегда безынвентарны и потому не дают оснований для суждений о времени и этнической принадлежности захоронений. Скорченная поза может свидетельствовать о низком социальном статусе погребенных.

Исследователи не раз пытались интерпретировать упомянутый выше отрывок из «Географии» Страбона, согласно которому тавры были расселены далеко за пределами Горного Крыма. Отсутствие хронологических ориентиров и соответствующих археологических реалий исключает однозначные выводы. Можно лишь в самом общем виде констатировать, что, если верить Страбону, ареал тавров не был стабильным и периодически охватывал часть степного Крыма.

На границе степей и предгорий в VI — IV вв. до н.э. шел процесс метисации тавров (носителей кизил-кобинской культуры) и скифов, что подтверждает ряд подкурганных погребений, сочетающих скифские и таврские черты поминально-погребальной обрядности.

О духовной культуре тавров сказать можно немногое. О поклонении богине Деве и приносимых ей человеческих жертвоприношениях уже говорилось. В некоторых крымских пещерах обнаружены обломки кизил кобинской керамики и кости животных. В пещере Ени-Сала II находится сталагмит, увенчанный черепом животного, а на стене пещеры МАН имею изображения человеческого лица и креста. На этом основании полагают, что в пещерах располагались святилища скотоводческого культа. Действительно, трудно представить, что холодные и сырые пещеры использовались как-то иначе. Однако наличие в тех же пещерах обломков сосудов иных эпох оставляют открытым вопрос о времени попадания в них костей животных и появления наскальных изображений.

При раскопках поселения Шпиль у села Дружное обнаружены различные изделия из слабообожженной глины, иногда окрашенные в красный цвет. Среди них антропоморфные и зооморфные статуэтки, шарики и крупные конусовидные предметы. Все глиняные предметы очень хрупки их утилитарное применение невозможно, потому не вызывает сомнения, что они использовались в культовых целях. Подобные глиняные изделия обнаружены во многих пунктах лесостепной Восточной Европы, на территориях, заселенных фракийцами, и на поселениях эпохи бронзы в Крыму. Обычно их находят рядом с очагами, под ними, в них самих, или в очажной золе, которую преднамеренно ссыпали в одно место. Только во Фракии глиняные статуэтки использовали как погребальный инвентарь. Восточноевропейские аналогии показывают, что глиняные изделия были связаны с существовавшим у тавров культом очага. В то же время, все интересующие нас поделки найдены на поселениях людей, основу хозяйства которых составляло земледелие. Степные кочевые народы подобных вещей не делали. Поэтому нельзя исключить, что глиняные статуэтки имели отношение к культу плодородия, в первую очередь, земли.

Кизил-кобинская культура прекращает существование в IV или, самое позднее, III в. до н.э. Таким образом, мы лишаемся археологических источников по истории тавров. Но это не означает, что они перестали существовать как этнос. Тавры упоминаются в заслуживающих полного доверия эпиграфических документах первых веков н.э. и у Тацита в связи с событиями войны 49 г. н.э. В то же время в надписях, и в письменных источниках для обозначения населения Крыма широко употребляется синтетический термин «тавроскифы» или «скифотавры».

Отсутствие археологических данных заставляет обратиться к логическим построениям. Зная, что в последние века до н.э. — первые века н.э. в крымских предгорьях существовали многочисленные позднескифские поселения, а в горах памятники этого времени не обнаружены, можно предположить, что тавры входили в состав жителей позднескифских поселений.

Ассимиляционные явления породили искусственный этноним «тавроскифы». Начало этих процессов следует отнести, возможно, ко II в. до н.э., когда в источниках тавров начинают именовать «скифским племенем». Смешение тавров и скифов происходило постепенно, поэтому, например, боспорский царь Аспург, воевавший со своими соседями, ясно отличал их друг от друга.

Реконструируемым на основании письменных источников события этнической истории Крыма первых веков н.э. можно было бы ожидать подтверждения в материалах раскопок позднескифских памятников. Но ожидания эти оправдываются лишь в малой степени. Следы пребывания тавров среди поздних скифов с трудом улавливаются в некоторых деталях погребального обряда и в отдельных формах лепной посуды. © И.Н.Храпунов, «Очерки этнической истории Крыма в раннем железном веке. Тавры. Скифы. Сарматы» Симферополь: Таврия, 1995

История и археология средневекового Херсонеса-Херсона не заканчивается за его стенами. Более того, средневековый Херсон, как историко-археологический памятник, дает уникальную возможность изучения византийского города вместе с его ближней округой.

Для византийского Херсона такой территорией был Гераклейский полуостров — большая часть современного г. Севастополя. Тесная связь ближней округи с Херсоном восходит еще к IV в. до н.э., когда вслед за основанием города большая часть Гераклейского полуострова была размежевана на наделы, покрыта сетью продольных и поперечных дорог, каменными оградами, виноградниками, усадьбами. Средневековая округа унаследовала античную систему дорог, отчасти межевые стены, в некоторых случаях сами строения (например, башни) и их локализацию. По данным археологии, целый ряд средневековых домов построен на месте загородных античных усадеб. Но если античная хора Херсонеса исследована достаточно хорошо, то ее организация в средневековый период до сих пор еще во многом является terra incognita, хотя определенные шаги в ее изучении уже сделаны. Археологам удалось выделить на Гераклейском полуострове средневековые хутора, деревни, монастыри.

Монастырь Богородицы Влахернской

Руины монастыря находятся на Загородном некрополе Херсонеса, в Карантинной балке: проезд тролл. NN 6, 10 до ост. «Ул. Галины Петровой», затем пройти через двор строительного техникума и спуститься в балку.

 

Комплекс на Загородном некрополе Херсонеса открыт в 1902 г. раскопками К.К. Косцюшко-Валюжинича, в 1953 г. доследовался О. И. Домбровским. Известен в научной литературе как «монастырь Богородицы Влахернской». Внутри каменной монастырской ограды были открыты христианские погребения, часовня, большой крестообразный храм и помещения, которые могли использоваться как жилые и хозяйственные.

Загородний храм основан в Х в. (другая дата, предложенная исследователями, — VI в.), отличается хорошей сохранностью стен (до 3 м высотой). Несмотря на различие в датировке храма, все исследователи единодушно связывают его с памятью св. Мартина Исповедника, папы Римского. Согласно житию, папа Мартин был приговорен к смертной казни по ложному доносу, якобы за «измену императору», потом помилован и, проведя несколько месяцев в тюрьме, в марте 655 г. отправлен в Херсонес, где скончался и был похоронен в «некрополе святых», «в прекрасном доме Девы Марии, именуемой Влахернской, за стенами, на расстоянии стадия от благословенного города Херсона«. Херсонесский загородный комплекс, с его богато украшенным храмом, как нельзя лучше соответствует этому описанию.

Фрагмент фресковой росписи храма — голова неизвестного святого

О мемориальном характере монастыря свидетельствует и тот факт, что он долгое время, вплоть до XVI в., оставался местом паломничества. Важно отметить, что еще задолго до погребения св. папы Мартина там, вероятно, были захоронены неизвестные нам христианские подвижники, недаром это место называлось «некрополем святых»; некоторые исследователи предполагают, что ими могли быть первые херсонесские епископы-миссионеры.

Загородний храм был одним из первых археологических объектов, который подвергся тщательной реставрации и экспонировался под легкой кровлей. Из государственной казны выделялись средства на содержание сторожей. Вот как выглядел храм в начале ХХ века.


Первоначально храм представлял центрический тип (с так называемым центральным алтарем) — в плане крестообразный; его особенность — в отсутствии восточной апсиды и наличии четырех входов на торцовых стенах ветвей креста , позже перестраивается в обычный храм: три дверных проема закладываются камнем (оставлен только западный вход), в юго-восточной ветви креста сооружается синтрон — полукруглые ряды скамей для священнослужителей, пристраиваются жертвенник и дьяконник с апсидой, полы покрываются мозаикой.

 

В центре мозаичной композиции — символика таинства причастия: канфар (чаша) с двумя павлинами, из канфара произрастают две виноградные лозы, на которых сидят голуби; вся остальная площадь заполнена медальонами с изображениями птиц, плодов, цветущих веток, «заимствованных из царств растительного и животного». После снятия мозаичного пола под ним открылись остатки (алтарная часть) небольшого по размерам, более раннего храма, основанного, вероятно, в V — VI вв.

В 1953 г. мозаичные полы были сняты и перенесены в Херсонесский музей (в интересах сохранности), а в 1972-1973 гг. размещены в музейном дворике, где их можно увидеть и сегодня. 

Сарандинакина балка

В центральной части Гераклейского полуострова, на склонах Сарандинакиной балки располагался большой пещерный монастырь, включавший основной трехъярусный комплекс и ряд отдельных пещерных помещений, разбросанных по склонам балки. Средний ярус основного комплекса представлял собой большой грот, по периметру которого были вырублены несколько помещений: храм с нартексом — притвором, винодавильня с глубоким тарапаном (давильной площадкой), покрытым цемянковой обмазкой, трапезная со скальной лавкой-выступом и смежная с ней маленькая кухня с печью.

В нижнем ярусе основного комплекса располагались хозяйственные помещения, в одном из которых была вырублена цистерна с водонепроницаемой цемянковой обмазкой. В верхнем ярусе были высечены два небольшие помещения, возможно, кельи. Остальные кельи располагались на склонах балки на определенном расстоянии друг от друга. В одной из них, расположенной в 60 м к югу, раскопками выявлен материал XIV в., синхронный материалу основного комплекса.

Зефир Коба

Пещерный комплекс Зефир-Коба — расположен на восточной границе Гераклейского полуострова в крутых обрывах Сапун-горы. Он был устроен в естественной пещере, в которой сохранились следы обработки, аккуратно вырубленный дверной проем, с двух сторон от которого высечены глубокие ниши. Дверь вела в узкий проход с арочным сводом и лестницей в нижний ярус. На стенах пещеры высечены кресты. Недалеко расположена еще одна пещера с каменным выступом-лавкой и высеченным сиденьем перед входом. 

Мыс Виноградный

 

В пригороде Херсона на Гераклейском полуострове как, вероятно, и в других регионах Таврики, в позднесредневековый период формировались малые лавры-скиты. Ряд памятников находится на обрывистом юго-западном побережье Гераклейского полуострова, имеющего особый микроклимат: с одной стороны — защищенность от холодных северных ветров, с другой — интенсивные процессы выветривания, приводящие к постоянному отслаиванию скалы, оползням и обвалам. Вероятно, в связи с этими факторами, имевшими место и в прошлом, на террасированных склонах не выявлено жилых усадеб, характерных для херсонесской округи на Гераклейском полуострове. Поселяться здесь, очевидно, отваживались только монахи.

 

 Руины храма на мысе Виноградном

Один из монастырских комплексов этой юго-западной прибрежной зоны расположен на мысе Виноградном. Он включал и наземные сооружения — одноапсидный храм, крытый внутренний дворик с двумя очагами, хозяйственное помещение и две маленькие смежные кельи — и пещерные сооружения. Пещерный комплекс состоял из несколько помещений, высеченных в обрыве скалы по периметру большого грота и сгруппированных с трех сторон внутреннего дворика: помещение с источником, трехчастная трапезная, включавшая кладовую, помещение со скальным выступом-лавкой и кухню с двумя очагами. В скальном полу внутреннего дворика вырублены три ямы, одна из которых служила для выплавки металла, вторая — сдвоенная, была, очевидно, маленькой винодавильней; в восточном конце комплекса был вырублен склеп с двумя гробницами. Отсутствие культурного слоя и долгое использование пещер, к сожалению, пока не позволяют точно определить время основания комплекса и его изначальный характер. Определенно мы можем сказать только, что уже в конце VI — первой трети VII вв. здесь был склеп. Наземная часть комплекса погибает в пожаре XIV в., пещерные сооружения доживают, вероятно, до XV в.

Скала Святого Явления

 Поздневизантийский пещерный скит был открыт в 1908 г., на склонах под современным Георгиевским монастырем, напротив скалы Святого Явления, где, по преданию, было явление Св. Георгия Победоносца потерпевшим кораблекрушение греческим морякам. В скальном обрыве вырублены маленькая пещерная церковь, справа большая пещера с нишей в стене, вероятно, трапезная, с левой стороны — пещера-келья, еще несколько одиночных пещер располагались на разной высоте в обрывах скалы.

Чембало

Крепость Чембало расположена на вершине горы Кастрон на юго-восточном берегу балаклавской бухты в 12 км к югу от исторического центра города Севастополя.

Балаклава — один из районов современного Севастополя, прекрасный уголок крымского побережья со специфическим климатом и ландшафтом и интересными
историческими памятниками.

 Об особенностях местной бухты Симболон писал еще древнегреческий географ Страбон. Удобное местоположение гавани, защищенной от штормов, изобилие рыбы в прибрежных водах, плодородные земли, пригодные для выращивания виноградной лозы и других сельскохозяйственных культур, способствовали освоению данной территории с древнейших времен. Находки монет, фрагментов керамической посуды, предметов культа античного и средневекового времени свидетельствуют о постоянном присутствии населения в районе современной Балаклавы.

До настоящего времени хорошо сохранились величественные руины средневековой крепости Чембало, история которой самым тесным образом связана с генуэзской колонизацией Крыма в XIV-XV вв.

Точное время появления генуэзцев в балаклавской гавани неизвестно. Очевидно, это случилось незадолго до опустошительного набега на Крым татарских орд в 1345 году. После него генуэзцы проводят значительные фортификационные работы в своих колониях и начинают возводить у входа в балаклавскую бухту крепость, которая стала самым западным крымским округом — консульством Чембало, границы которого распространялись вдоль побережья от устья реки Черной в районе крепости Каламита(Инкерман) до мыса Сарыч на Южном берегу Крыма (в районе пгт. Форос).

 

На вершине утеса, прикрывающего вход в балаклавскую бухту, где, вероятно, существовали более ранние постройки, итальянцы возвели укрепленный замок, получивший имя — город Св. Николая. Здесь размещалась административная часть колонии — консульский замок, массария(таможня), церковь и другие постройки.

Построенный на самой вершине скалы консульский замок представлял собой мощную башню высотой более 10 м. Нижний этаж башни занимала прямоугольная цистерна для воды. С севера, востока и запада замок был обнесен мощной крепостной стеной с башнями. Нижний этаж башни занимала прямоугольная цистерна для воды. С севера, востока и запада замок был обнесен мощной крепостной стеной с башнями.

На склонах горы, располагался нижний город, носивший имя Св. Георгия, где жило основное население крепости. Нижний город также имел мощные укрепления, коренная реконструкция которых проводилась в начале 60-х гг. XV столетия. О населенности крепости можно судить по сохранившимся следам застройки на скалистых уступах и специально устроенных террасах. Несомненный интерес вызывает система водоснабжения крепости.

На территории крепости источников не было. Воду подавали по нескольким ниткам керамического водопровода с отрогов соседнего плато Кефало-Вриси в специальные водосборные цистерны. Еще одна башня (донжон), подобно консульской, имела в нижнем этаже такую цистерну. Башня сохранилась на полную высоту. Кроме нижнего — цистерны — в ней было еще два этажа. Второй — был жилым, в нем сохранились остатки камина. На третьем располагался дозор. В темное время суток и в непогоду, расположенный на доминирующей высоте донжон использовался генуэзцами как маяк. У подножья горы размещался порт. Его прикрывали две мощных башни. В нижней сохранился проем для ворот. Даты строительства крепостных сооружений Чембало сохранились в закладных надписях консулов. Самая ранняя из них датируется 1357 годом. А завершение строительства относится к 1467 году.

Население крепости состояло из генуэзцев, которым принадлежала вся полнота власти и торговля и местного населения (греков, армян, евреев, татар), которое занималось рыболовством, виноделием и различными ремеслами. В 1472 году судьба забросила сюда русского путешественника Афанасия Никитина, который в своем дневнике привел татарский (турецкий) вариант названия — Баликайя. В середине 1475 года крепость Чембало как и другие генуэзские колонии Крыма были захвачены войсками Османской Порты. С этого времени название Баликайя (Балаклава) стало официальным названием этого местечка. Ныне генуэзская крепость Чембало является филиалом Национального заповедника «Херсонес Таврический». Вместе с другими генуэзскими колониями Крыма Кафой (Феодосия) и Солдайей (Судак) этот памятник представляет значительный интерес для историков, археологов и туристов. 

Каламита-Инкерман

(Пещерная крепость VI — XVIII в.)

«… вследствие того, что в тамошних скалах находится множество «инов», что означает пещеры, татары называют этот замок Инкерман» (Эвлия Челеби. ХVII век)

 

Крепость Каламита-Инкерман расположена в устье реки Черной, на плато Монастырской скалы. В VI в., как и в других местах Горного Крыма, здесь возводится византийское укрепление с гарнизоном из местных жителей.

Название «Каламита» впервые стало известно из морских карт генуэзцев ХIV -ХV вв. В ХV в. мангупский князь Алексей восстановил крепость, которая должна была защищать порт княжества. Вероятно, в это же время в толще Монастырской скалы был основан пещерный христианский скит. Один из трех его входов был расположен в нижней части скалы. От него вперед и вверх шел коридор — тоннель, в правой стене которого вырублены окна и две балконные двери, в левой стене – по ходу коридора расположен ряд помещений: склепы-костницы, проходная комната с лестницей, ведущей на верхний ярус с кельями и колокольней, и три пещерные церкви.

 

 

Кроме описанного скита в скалах Инкермана обнаружено еще восемь христианских пещерных скитов и двадцать семь пещерных церквей. В 1475 г. крепость Каламиту захватили турки и переименовали в Инкерман, а в конце ХVI-начале ХVII вв. перестроили оборонительные стены и башни, приспособив их для использования огнестрельного оружия.

В ХVII в., по свидетельству Эвлия Челеби, в крепости было 10 домов, но люди там не жили. «… ворота стражники закрыли на ключ, а комендант вместе с отрядом из пятидесяти человек состоящим в долине у подножия этой горы проживает в саду. В случае какой-либо опасности весь люд из предместья, деревень окрестных и приморских прибывает в замок, дабы найти охрану за его стенами«. В ХVII в. через Каламитский порт шла оживленная торговля, о чем известно из сообщения священника Иакова, бывшего в Крыму 1634-1635 гг. в составе русского посольства. Он писал, что в Инкермане живут люди многих национальностей и что к городку с моря приходят корабли из разных стран.

 

 

К середине ХVIII в. крепость и порт Каламита утратили военное и торговое значение. После присоединения Крыма к России был возрожден средневековый скит и освящен во имя святого Климента.

 

 

 

 Сюйреньская крепость

Находится на окраине села Мало-Садовое. Просуществовала с раннего средневековья (предположительно с VIII в.) до турецкого завоевания Крыма в1475 г. На плато можно увидеть руины двухэтажной оборонительной башни и стены, отсекавшей мыс Куле-бурун с крепостью. Справа от башни, в стене, были ворота с арочным сводом, слева калитка. Диаметр башни около 8 м, высота — около 10 м. На втором этаже располагалась часовня, от которой сохранилось купольное перекрытие с остатками фресковой росписи XIII — ХIV вв. 

На существование деревянных междуэтажных перекрытий указывают квадратные гнезда для балок. Раскопки, проводившиеся здесь в 1978 г. обнаружили остатки каменных домов, бытовую посуду, бочки-пифосы для воды и зерна. Под северо-восточным обрывом скалы сохранилось несколько давилен для винограда.

 

 

Монастырь на островке в Казачьей бухте

© Яшаева Т. Ю.

Консервация памятников

Для тех, кто полагает, что консервация — это заготовка овощей на зиму, сразу поясним: словом консервация в музейной практике принято называть меры по сохранению экспонатов. На городище экспонатами являются открытые раскопками руины древних сооружений. После того, как они долгие столетия покоились под землей, демонстрировать их вам, дорогие посетители, задача достойная, но сложная. Раствор от времени рассыпался и, ничем не скрепленные, камни никак не хотят оставаться стенами. Что делать? Консервировать!
После того, как стены закреплены, наступает черед реставрации. Слово реставрация всем понятно — это восстановление утраченного. Обвалившуюся часть стены можно снова собрать по камушкам, поставить на место упавший блок, колонну.


Существуют различные методики закрепления каменных кладок, приемы их реставрации. В этой науке есть теория и практика, есть свои открытия, оригинальные решения, гипотезы и проблемы.
Предлагаем вам ознакомиться с консервацией и реставрацией в Херсонесе на примере одного из самых впечатляющих объектов городища — юго-восточного участка оборонительных стен. Может случиться, что текст вам покажется слишком специальным, зато архивные фотографии, которыми он проиллюстрирован, вас не разочаруют.

 

Императорская археологическая комиссия и изучение Херсонеса Таврического.
Глава V

С 1888 г. Императорская Археологическая Комиссия начала проводить систематические исследования Херсонеса Таврического и его округи. До того времени, по точному замечанию министра народного просвещения И. Д. Делянова, «в Херсонесе, месте знаменательном в истории нашего отечества и в летописях русской православной церкви, уже в продолжение почти столетия производились раскопки каждым, кто только хотел этим заниматься» (1887 г.,д. 22, л. 11). Исследованиям Херсонеса конца XVIII–середины XIX в. посвящена обширная литература (Бертье-Делагард 1893; Иванов 1912: 168– 178; Гриневич 1927: 9–23; Белов 1948: 9–12; Романчук 2000: 11–21; Сорочан, Зубарь, Марченко 2000: 16–26; Тункина 2002: 479–536). Первые документированные раскопки Херсонесского городища были проведены по поручению вице-адмирала А. С. Грейга в 1827 г. плантером Черноморского департамента Корпуса

План кварталов и культовых построек Херсонеса (Романчук 2000: рис. 17) корабельных инженеров подпоручиком К. Крузе. 

Под его руководством был раскопан крестообразный храм (№ 27), над которым впоследствии возвели собор св. Владимира, храм к юго-востоку от него (№ 17) и базилика (№ 7) в юго-восточной части городища, именовавшаяся,после выхода в свет монографии Е. И. Иванова, «базиликой Крузе» (Айналов 1905: 46–70; Ива-нов 1912: 238–244; Золотарев, Коробков, Ушаков, Пилингер, Пюльц 2003: 229–233). Упоминаемые здесь и далее номера культовых построек соответствуют плану расположения храмов Херсонеса (Романчук 2000: рис. 17), восходящему к плану городища Херсонеса Таврического,опубликованному в работе Д. В. Айналова (Айналов 1905: рис. 1), который в свою очередь, взял за основу нумерацию, сложившуюся в период работы ИАК в Херсонесе. Через несколько лет большая часть открытых древностей была разворована солдатами, кордоны которых располагались на месте раскопок во время эпидемии чумы в Севастополе в 1829–1830 гг. В 1830 г. под руководством начальника Севастопольской и Перекопской временных карантинных линий князя З. С. Херхелудзева на городище солдаты раскопали «курган». В рапорте сообщалось о фундаментах какой-то постройки без упоминания находок. В 1842 г. под руководством Д. В. Карейши на территории Херсонеса проводилось разрытие двух холмов с целью поиска древних гробниц. Поскольку следов богатых захоронений не обнаружилось, эти работы приостановили. В 1846–1847 гг. Карейша вновь возвращается в Херсонес. Где под его руководством были открыты несколько подземных склепов, относящихся к юго-восточному району некрополя, и два «кургана» на городище. Один из них оказался
задернованным 
фундаментом общественного здания византийского периода, принадлежность второго осталась невыясненной, известно только, что в нем нашли «небольшую статуйку» и два бронзовых креста (Карейша 1846: 309–310; Тункина 2002: 511–522). В 1850 г. на территории городища архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий (Борисов) основал киновию, получившую в 1861 г. статус Херсонесского монастыря (Анфим 1877: 427–430). Настоятель киновии иеромонах Василий (Юдин) получил разрешение на сооружение известковой печи, в которой пережигались камни, разбросанные по территории городища. В 1851 г. лейтенант Шемякин на собственные средства провел раскопки и обнаружил южную стену византийского храма, ставшего впоследствии известным под именем Уваровской базилики. Эти работы были остановлены по требованию Одесского общества истории и древностей. В 1853 г. по приказу министра уделов и управляющего Кабинетом его величества Л. А. Перовского и с одобрения архиепископа Иннокентия (Борисова) раскопки на территории Херсонеса производил камер-юнкер, граф А. С. Уваров. В результате этих работ были открыты 40 гробниц в юго-восточной части Херсонесского некрополя, а также частично раскопана самая большая из известных на городище базилик, вошедшая в историю под именем Уваровской (№ 23) (Уваров 1855: 159–171). К. Э. Гриневич отмечал эти раскопки Херсонеса как первые, целью которых были не только поиск древностей, но и исследование
памятника (Гриневич 1927: 18).
Предложение начать общенародный сбор средств на возведение в Севастополе храма на месте предполагаемого крещения князя Владимира вице-адмирал Грейг представил Александру I еще в 1825 г. С 1825 по 1851 г. с небольшим перерывом проводился сбор пожертвований на строительство собора, закладка которого состоялась в июле 1854 г. (Арх. НЗХТ,д. 206, л. 3–6). В 1850 г. архиепископ Иннокентий обратился в Святейший Синод с просьбой разрешить ему учредить на месте древнего городища иноческие пустынножительства. Позднее, в 1852–1853 гг., на территории городища по распоряжению архиепископа Иннокентия начались раскопки под руководством иеромонаха Василия. В результате этих работ была 
частично открыта так называемая базилика на Центральной площади (№ 28). Наблюдавшие за работами члены Одесского общества З. А. Аркас и Н. Н. Мурзакевич высказали предположение, что эти остатки принадлежали церкви Богородицы, в которой крестился князь Владимир, и дворцу, в котором жила княгиня Анна, и предложили восстановить храм. Эту идею поддержали игумен Василий и архиепископ Иннокентий (Шаманаев 2004: 251). Проект храма, составленный в 1852 г., получил одобрение Святейшего Синода и императора Николая I. В 1858 г. высочайшим указом было повелено построить на развалинах Херсонеса храм в честь св. Владимира. В 1861 г. Херсонесский монастырь св. Владимира возвели в первоклассный. 23 августа император Александр II и члены августейшей фамилии приняли участие в торжественной закладке фундамента херсонесского собора. В этом же году настоятель монастыря св. Владимира игумен Евгений (Отмарштейн) производил раскопки на месте строительства собора, где среди прочих сооружений были открыты базилика (№ 26), а также несколько храмов (№ 29, 32, 33). Общий план раскопок на площади будущего собора был опубликован Н. Н. Мурзакевичем в записках Одесского общества. План и краткое описание этих раскопок были присланы игуменом Евгением в Императорскую Археологическую Комиссию в 1860 г. вместе с просьбой о финансировании, однако тогда, вследствие задержки с ответом на встречный запрос С. Г. Строганова о раскопках, сотрудничество монастыря и ИАК не состоялась (1860 г., д. 33, л. 1–6; ГАГС, ф. 19, оп. 1, д. 10, л. 4–5; Шаманаев, Мусин 2009). Часть вещей, найденных в результате этих работ, была отправлена в 1867 г. в Москву на Политехническую выставку; большинство из них было впоследствии подарено или продано частным лицам. После многих проволочек строительные работы по возведению собора св. Владимира начались в 1861 г. и продолжались до 1891 г. (Мурзакевич 1863: 996–997; Айналов 1905: 58. Рис. 43; Антонова, Филлипенко 1997: 138–142; Тункина 2002: 525–534).
В 1875 г. бывший министр народного просвещения обер-прокурор Святейшего Синода граф Д. А. Толстой посетил Херсонесский монастырь и, заметив на строительной площадке храма св. Владимира многочисленные обломки древних архитектурных деталей, предложил Одесскому обществу возглавить охрану и исследование древностей Херсонеса. Общество приняло предложение и организовало раскопочный Комитет, представивший Толстому перечень мер, направленных на сохранение и исследование херсонесских древностей вместе с прошением о выделении средств на их реализацию. Комитет возглавил Н. Н. Мурзакевич, который был одним из основателей, а впоследствии секретарем (1839– 1874) и вице-президентом (1875–1883) Одесского общества. После его смерти надзор за раскопками осуществлял В. Н. Юргевич, действительный член Одесского обществас 1859 г., секретарь (1874–1883) и вице-президент в 1883–1898 гг. На территории Херсонеса планировалось организовать систематические раскопки и реставрационные работы.
Предлагалось даже построить контрфорсы для укрепления разрушающейся береговой линии с участками культурного слоя. «Христианские древности», найденные на городище, должны были храниться в музее при монастыре, а «языческие древности» передаваться в Одессу в музей Общества (Гриневич 1927: 19; Шаманаев 2004: 252–254)С 1876 по 1881 г. Святейший Синод ежегодно ассигновал Одесскому обществу на эти цели по одной тысяче рублей, а с 1881 по 1884 г. такую же сумму выплачивало Министерство народного просвещения. Для того времени это были немалые средства. Раскопки Одесским обществом проводились в северо-восточном и центральном районах Херсонеса. В работах были задействованы нижние чины саперных рот Севастопольской крепости, а с 1884 г. — вольнонаемные рабочие. В результате раскопок 1876–1877 гг., проходивших под наблюдением игумена Анфима (Казимирова) и члена Одесского общества, военного инженера полковника К. Е. Геммельмана, были открыты часовни и помещения, относящиеся к XCVI кварталу, частично раскопана Восточная базилика (№ 36) и четыре часовни возле нее, а также храм-усыпальница (№ 34).
Работы 1878–1879 гг. увенчались открытием 
Северной базилики (№ 22) и находкой известного декрета в честь Диофанта (IРЕ, IІ, 352). Приводимые здесь и далее номера кварталов соответствуют плану расположения храмов Херсонеса (Романчук 2000: рис. 17) и основываются на общепринятой нумерации кварталов городища, восходящей к Генеральному плану Херсонесского городища (Гриневич 1930: Генеральный план северо-восточной части Херсонесского городища, чертил Н. М. Янышев).
В 1880–1881 гг. была расчищена главная улица, открыта часовня над подземным храмом (№ 35) и обнаружены части городского водопровода в III квартале; в 1882–1883 гг. раскопана часть помещений III квартала и частично открыт подземный раннехристианский храм-мавзолей (Гриневич 1927: 20–22; Золотарев, Ушаков 1997: 30–31; Шаманаев 2005: 384–397).
С 1884 г. в связи с отсутствием средств Одесское общество перепоручило ведение раскопок на городище монастырю св. Владимира, оставив за собой научный и финансовый контроль.Таким образом, под руководством Одесского общества были продолжены попытки ведения регулярных археологических раскопок городища. К сожалению, работы проводились на довольно низком, даже по меркам того времени, методическом уровне: найденные объекты исследовались не полностью, отсутствовала системная фиксация находок. Музей христианских древностей, организация которого входила в планы Одесского общества, так и не был создан. Ситуация, сложившаяся в Херсонесе, привлекала особое внимание Императорской Археологической Комиссии, прежде всего в связи с серией критических публикаций в прессе, касающихся раскопок (1887 г., д. 22, л. 20 сл.).
В 1884 г. в Севастополе был создан Кружок любителей истории и археологии Крыма. Одной из основных задач этой организации была охрана от разорения и расхищения памятников древнего Херсонеса и препятствие их вывозу за границу. На страницах газеты «Севастопольский листок» регулярно публиковались статьи, содержавшие замечания по поводу методики ведения раскопок Херсонеса, проводившихся под общим руководством Одесского общества, а также предлагались проекты реорганизации исследований с целью сделать их более научными и эффективными. В одной из заметок вице-президент Одесского общества В. Н. Юргевич публично признавал не только низкий уровень ведения археологических исследований на территории Херсонесского городища, но и многократные случаи хищения и продажи древностей любителями, которым было поручено руководство раскопками (Там же, л. 18; Шаманаев 2007: 113 сл.)В 1885–1886 гг. при сооружении Военным инженерным ведомством на городище линии батарей, проходившим под руководством военного инженера А. Л. Бертье-Делагарда (подробнее о нем см.: Тункина 2002: 48), были сделаны многочисленные находки, которые передали в Одесское общество. Часть из них, как, например, статуэтки Афины Паллады и Артемиды, найденные в Херсонесе в 1885 г., поступила непосредственно в Комиссию 1 апреля 1887 г. (1887 г., д. 22, л.1–2). В то же время А. Л. Бертье-Делагард изъявил готовность взять на себя надзор над археологическими раскопками на территории городища. Эту инициативу подержал председатель Археологической Комиссии граф А. А. Бобринской. 22 апреля 1887 г. А. Л. Бертье-Делагарду было поручено проведение археологических работ, а соответствующее письмо содержало подробнейшие инструкции и методические рекомендации относительно раскопок, паспортизации и хранения находок. На проведение работ Комиссия выделяла средства в размере 2500 руб. В мае того же года Н. П. Кондаков планировал приехать в Херсонес, чтобы определиться с планом работ, которые фактически должен был начать А. Л. Бертье-Делагард с двумя студентами Новороссийского университета, однако «по независящим от Комиссии причинам» раскопки произведены не были, (Там же, л. 6–9). В последующие годы А. Л. Бертье-Делагард, ссылаясь на занятость, не принимал непосредственного участия в проведении раскопок Херсонеса, но всегда проявлял живейший интерес к этим исследованиям и постоянно находился в курсе всех проводившихся там работ. Возможно, намерение ИАК серьезно заняться изучением Херсонеса оставалось бы еще долго нереализованным, если бы не «счастливая случайность».
21 апреля 1887 г. председа
тель Московского архитектурного общества Н. В. Никитин, ссылаясь на действительного члена общества М. Ф. Беттихера, сообщил в МАО о бедственном положении древностей на территории Херсонесского Свято-Владимирского монастыря и ходатайствовал об усилении их изучения и охраны. В частности, со ссылкой на рассказ одного инока из братии монастыря Никитин написал, что колонны вдоль дороги предполагается распилить и использовать для пола в новых храмах. Сами же колонны из мест их обнаружения стаскивались к дороге, из чего следовало, что раскопки и сама охрана древних памятников находятся в руках некомпетентных
людей (РА, ф. 4, д. 110, л. 439–439 об.). 
5 июня 1887 г. председатель МАО графиня П. С. Уварова, опираясь на информацию Н. В. Никитина, направила письмо Александру II с описанием ситуации, сложившейся в Херсонесе, с предложениями путей сохранения и необходимости исследования этого памятника. При этом подчеркивались непосредственные заслуги графа А. С. Уварова в изучении Херсонеса. Во время войны 1854–1856 гг. результаты его раскопок были законсервированы. Далее графиня писала: «То, что судьба спасла от иноземцев, не должно погибнуть от руки тех, которые более других должны были дорожить первыми христианскими древностями народа русского».
От имени МАО графиня сообщала о неоднократных 
продажах архимандритом Евгением херсонесских древностей, полученных вследствие бесконтрольных грабительских раскопок, которые производили монахи на городище. В послании перечислялись меры, которые, по мнению Общества, необходимо было предпринять в сложившемся положении. Археологическое изучение Херсонеса графиня не без тайного расчета предлагала возложить на «одно из ученых обществ» с организацией на месте археологической станции. При этом предполагалось сократить монастырь, а новых хозяев обязать содержать священнослужителя для постоянного служения в местной церкви. Обеспечение раскопок предполагалось осуществить за счет передачи Обществу земли в Мелитопольском и Бердянском уездах, а также монастырских земель вокруг Херсонеса, и их эксплуатации. Письмо заканчивалось призывом: «Повели, Государь, и древний Херсонес станет Русскою Помпеею, заинтересует всю благомыслящую Россию, привлечет к изучению своих древностей не только русских ученых, но и путешественников из Западной Европы» (1887 г., д.22, л. 23; 1894 г., д. 250, л. 1–3; Кац 1988: 58–60).
Реакция императора последовала практически мгновенно, о ней красноречиво свидетельствует пометка для министра просвещения И. Д. Делянова, сделанная на подлиннике письма: «Это необходимо сделать, чтобы не прослыть за варваров. Поговорите об этом деле с кем следует и представьте мне заключение и как можно скорей, чтобы спасти все, что можно спасти» (1887 г., д. 22, л. 16). Уже 14 июня И. Д. Делянов сообщил П. С. Уваровой о высочайшем повелении, в котором говорится, что производство самовольных раскопок на местности
древнего Херсонеса строго воспрещается и будет преследоваться; ежегодные раскопки необходимо возложить на ИАК и Одесское общество; для сохранения находок организуется музей под руководством опытного специалиста-археолога, для чего назначаются ежегодные суммы не более 3–5 тысяч руб.; объявляется запрет монашествующим производить раскопки и продавать вещи. Одновременно ИАК предлагалось сделать заключение о мерах к охране открытой базилики (РА, ф. 4, д. 110, л. 446–447).
19 июня 1887 г. министр просвещения 
дополнительно написал Уваровой, что 1 июня, очевидно, когда Александр III читал ее записку, против места, где было написано, что «вера же и любовь Государя к старине земли русской позволяет обратиться с просьбой спасти древний Херсонес», император написал«очень сим благодарен» (1887 г., д. 22, л. 26 сл.).
Переписка по этому вопросу продолжалась до конца года. 29 ноября 1887 г. И. Д Делянов сообщил П. С. Уваровой об отзыве обер-прокурора Синода на запрещение государя монашествующим производить раскопки и продавать вещи. Воля государя была доведена до монашествующих, и «в настоящее время нет никаких слухов о продаже предметов древностей настоятелем монастыря» (РА, ф. 4, д. 110, л. 455–455 об.). Одновременно Министерство Двора предложило ИАК высказать свои соображения по поводу охраны и изучения Херсонеса. Как указывалось выше, это предложение не застало Комиссию врасплох: ее намерение изучать древности Херсонесского городища уже вполне сложилось к весне 1887 г., причем безо всякого вмешательства извне.
В рапорте министру императорского Двора от 27 июля 1887 г. старший член Археологической Комиссии барон В. Г. Тизенгаузен сообщал об основных проектах, которые планировалось реализовать в Херсонесе. Среди перечисленных задач значилось следующее:
– организация на городище сторожевого поста для предотвращения несанкционированных раскопок и расхищения древностей, для чего планировалось построить караульный домик и сарай, который использовался бы в качестве складского помещения для хранения найденных в процессе раскопок вещей, с последующим строительством музея;
– ежегодное производство систематических археологических раскопок, направленных на исследование городища и некрополя, составление топографического плана древнего Херсонеса;
– реконструкция на древнем фундаменте одной из древних базилик с использованием сохранившихся колонн и капителей, что имело бы «значение и для науки и для христианской церкви в России»;
– направление в Военное ведомство просьбы о своевременном информировании Археологической Комиссии о проведении каких-либо строительных работ на территории городища для того, чтобы последняя могла своевременно принять необходимые меры по обеспечению научного сопровождения таких работ (1887 г., д. 22, л. 34–36). По сути дела, ИАК переносила на Херсонес уже отработанную ею в восточном Крыму «керченскую модель». Предполагалось также передать все уже собранные древности от монастыря в ИАК и издать их в особом сборнике.
Руководство раскопками в Херсонесе планировалось поручить проф. Н. П. Кондакову, а сами работы осуществлять с привлечением специалистов Одесского общества и Императорской Академии художеств. Председатель Археологической Комиссии совместно с членами Одесского общества посещал Херсонес для уточнения планов предстоящих исследований, о чем известно из рапортов от 9 августа 1887 г. и 28 января 1888 г. (Там же, л. 44).
Начало работ ИАК в Херсонесе и пребывание здесь председателя Комиссии не обошлось без курьезов. 5 августа 1887 г. граф А. А. Бобринской был задержан в Херсонесе унтер-офицером 49-го пехотного полка 13-й пехотной дивизии в то время, когда он делал наброски сохранившихся руин. За бдительное несение службы унтер-офицеру была объявлена благодарность. Однако в тексте приказа утверждалось, что граф «снимал план батареи». Более того, приказ 
попал в одесскую прессу, в результате чего «Новое время» в № 4165 переопубликовало этот приказ с комментариями, подписанными «Петербуржец», где сам приказ был назван «весьма дельным». А. А. Бобринской, который, естественно, был удивлен тем, что его действия на городище были квалифицированы как «снятие плана батареи», был вынужден обратиться с жалобой к одесскому генерал-губернатору. Генерал-губернатор назвал появление внутреннего приказа в печати «бестактным поступком» и сообщал о проведенном служебном
расследовании (РА, ф. 25, д. 10, л. 6).
Уже в 1888 г. начались работы по «научной реконструкции» одной из открытых в Херсонесе базилик. 4 апреля В. В. Суслову поручили ознакомиться на месте с архитектурными элементами, добытыми в Херсонесе, которые возможно было использовать для восстановления храма. Годом раньше В. Г. Тизенгаузен обратился к председателю Комиссии по строительству Владимирского собора в Херсонесе с предложением создать при храме музей древностей, а также с сообщением о предполагаемой реставрации одной из базилик, конструктивные и декоративные элементы которой сохранились «в достаточном обилии» и могли послужить исходным материалом. При этом подчеркивалось, что «восстановление должно быть безусловно полным и верным исторической науке». Выбор В. В. Суслова в качестве эксперта был связан с тем, что он ранее уже активно сотрудничал с ИАК в деле реставрации архитектурных памятников и одновременно являлся членом Строительной комиссии. 27 июня 1888 г. он подал в ИАК рапорт, где обоснованно утверждал, что для правильного хода работ необходим проект реставрации базилики и обмеры всех архитектурных украшений. 

Здание «Склада древностей» Херсонесского городища и реконструкция базилики, осуществленная по инициативе ИАК (Арх. НЗХТ, нег. № 61; Херсонес. Взгляд из прошлого 1896: 105)

В качестве помещения для музея он предложил использовать нижнюю паперть в новом храме, однако так и не остановился ни на одной из раскопанных базилик как основе для реконструкции, в то время как Н. П. Кондаков 13 мая сообщил, что Комиссия по постройке собора уже отобрала для своих целей лучшие из сохранившихся архитектурных элементов (1887 г., д. 22, л. 57, 58–59 об., 60–61 об., 63–66 об.).
24 февраля 1888 г. Главный штаб передал в ИАК фотокопию плана городища, необходимого для начала работ (Там же, л. 47). Непосредственным исследованиям предшествовала переписка между А. А. Бобринским и Н. П. Кондаковым, не торопившимся приступать к раскопкам. В телеграмме от 14 мая 1888 г., направленной в Ялту Кондаковуграф А. А. Бобринской настаивал на немедленной организации раскопок городища под общим руководством
А. Л. Бертье-Делагар
да и при участии члена Одесского общества К. К. Косцюшко-Валюжинича и готовности выделить на эти работы 1000 руб. Н. П. Кондаков ответил, что А. Л. Бертье-Делагард приступить к руководству работами не сможет, проведение их возможно только при поручении общего руководства и непосредственного надзора за ними К. К. Косцюшко-Валюжиничу. Это в конечном счете и было сделано (Там же, л. 67–69). Любопытно отметить,что 4 февраля 1888 г. услуги в качестве руководителя полевых работ в Херсонесе предлагал художник Д. И. Струков, приславший в ИАК свой полный послужной список (Там же, л. 49). В 1872 г. он уже сотрудничал с ИАК в собирании крымских древностей. Одновременно он предложил Комиссии издать сделанные им рисунки и описания ряда местных памятниковВ распоряжении К. К. Косцюшко-Валюжинича была артель копателей во главе со специально вызванным из Керчи П. Варсаблюком, имевшим 30-летний опыт раскопок. В первый год раскопки проводились в центральном и северо-восточном районах городища, а также возле Западной базилики (№ 13). Наиболее интересным открытием стало раскопанное рядом с Восточной базиликой помещение, в котором обнаружили формы для изготовления терракот, а также целые фигурки (подробнее см.: Мальмберг 1892: 4–31). В ходе этих работ было впервые установлено, что под византийскими слоями находятся остатки античного
города. В телеграмме от 25 июня 1888 г. Н. П. Кондаков сообщал, что в Херсонесе была открыта мастерская коропласта. К. К. Косцюшко-Валюжинич направил в Археологическую Комиссию подробные отчеты о проведенных исследованиях, а также выслал в Санкт-Петербург отдельные находки, которые позднее передали в Императорский Эрмитаж (Там же, л. 78, 88, 138). Археологическая Комиссия выделила на продолжение исследований еще 
1000 руб. и ходатайствовала о временном предоставлении в помещении монастыря двух комнат для своих сотрудников. 

 

Заведующий раскопками Херсонеса К. К. Косцюшко-Валюжинич
 
Арх. НЗХТ, д. 52 (I)

Так было положено начало систематическим раскопкам Херсонеса, продолжавшимся ежегодно под общим руководством Археологической Комис-сии вплоть до начала 1919 г. В 1889 г. проводились раскопки городских кварталов центральной и западной частей городища (XLIII, L). Здесь был открыт комплекс из двух разновременных базилик с прекрасно сохранившимися мозаичными полами, получивший наименование «базилика в базилике» (№ 15), и часовни (15а), а также базилика (№ 17) и часовня (№ 16), расположенная рядом с ней. Для сохранения открытых мозаичных полов предлагалось возвести вокруг них стены и крышу и приставить к этому объекту сторожа (1889 г., д. 52; Производство
археологических раскопок в Херсонесе 1892: 13–15). В годы заведования К. К. Косцюшко-Валюжинича финансирование раскопок Херсонеса постоянно увеличивалось. В письме от 24 марта 1890 г. А. А. Бобринской сообщал о выделении на исследования суммы ужев 4500 руб. (1890 г., д. 26, л. 5, 179). В связи со строительством собора раскопки проводились в 1890 г. в центральной части городища. Здесь была доследована базилика (№ 28), открытая в 1853 г. Исследования этого памятника продолжались в 1891–1892 и 1896 гг. Как отмечалось в отчете, место, на котором возводился собор, было все застроено храмами, остатки которых к моменту раскопок сохранились только в двух местах с южной стороны, «и притом в самом жалком виде» (Производство
археологических раскопок в Херсонесе 1893: 31). Возле Уваровской базили
ки обнаружили часовню, возможно, входившую в единый с ней комплекс (Айналов 1905:130)

План первых раскопок в Херсонесе (1887 г., д. 22, л. 80)

В квартале XXVI был раскопан трехапсидный храм (№ 25), в западной части городища возле «базилики в базилике» — еще одна часовня (№ 15б). Тогда же, в 1890 году были раскопаны так называемая базилика на холме (№ 14) и южный загородный храм, расположенный за пределами городских стен, а также начаты систематические раскопки городского некрополя у южных городских стен (подробнее о раскопках городского некрополя см.: Зу-бар 1978; Стоянов 2000: 129–136; 2003: 165–187). Кроме этого, за пределами городища производились раскопки кургана, располагавшегося в верховьях Стрелецкой бухты на земле полковника Шверина, развалин храма на островке в верховьях Казачьей бухты и, по указанию Бертье-Делагарда, начались раскопки укрепленного поселения на перешейке Маячного полуострова (1890 г., д. 26; ОИАК за 1892 г. 1893: 31–40; Щеглов 1994: 12).
В 1891 г. раскопки проводились в разных частях Херсонеса. Среди открытий этого года следует упомянуть найденную в центральной части городища к западу от собора стелу с Присягой граждан Херсонеса (IPE, I 2, 401). В северо-восточном и центральном районах производились раскопки открытых ранее объектов, а также было начато доследование Северной базилики (№ 22). Раскопки базилики продолжались в 1892–1893 и 1896 гг. В квартале XCI был раскопан трехапсидный крестово-купольный храм (№ 6). Еще один крестово-купольный храм(№ 9) с подземным этажом-усыпальницей открыли в квартале XLI. В северной части городища раскопали три часовни (Ia, CIa, № 1, 8, 10). Еще одна часовня (№ 5) была открыта в квартале LXXXIX. 

План крепостной ограды древнего Херсонеса (Бертье-Делагард 1907: табл. II)

В западном районе были раскопаны крестообразная пристройка к зданию Западной базилики (№ 13) и часовня возле базилики № 15. Доследования этого комплекса впоследствии проводились в 1892, 1895 и 1901 гг. Кроме этого, был исследован участок некрополя напротив 12–13-й куртин южной оборонительной стены. Нумерация куртин и башен соответствует общепринятой сегодня номенклатуре А. Л. Бертье-Делагарда, впервые опубликованной в издании ИАК (Бертье-Делагард 1907: табл. II) (Арх. НЗХТ. 1893 г., д. 3; 1891 г., д. 20; ОИАК за 1892 г. 1893: 2–20).
Регулярный и масштабный характер этих исследований не мог не привлечь внимания специалистов. Приват-доцент Казанского университета Д. В. Айналов (подробнее о нем см.: Жебелев 1940: 133–135; Брунов 1940: 66–67) после посещения Херсонеса в 1890 г. направил в Археологическую Комиссию письмо с замечаниями, касающимися методики ведения раскопок. Среди основных нареканий — бессистемность работ и отсутствие определенного плана исследований. Он указывал, что выбор места раскопок в подавляющем большинстве случаев определялся исключительно наличием древних руин, сохранившихся на поверхности. Д. В. Айналов обоснованно предлагал сконцентрировать основные исследования не в центральной, а в прибрежной части городища, подвергающейся наибольшему разрушению. В письме указывалось на необходимость проведения систематических консервационных и реставрационных работ для сохранения многочисленных разрушающихся памятников — тех, что были видны на поверхности городища, и вновь открытых. В ответе на это письмо К. К. Косцюшко-Валюжинич сообщил, что в первые два года раскопок нужно было «собрать возможно больше интересных находок», чтобы Археологическая Комиссия не прекратила финансирование исследований (Гриневич 1927: 24–27). Такая задача вполне объясняла темпы и масштаб раскопок, но отсутствие надлежащей фиксации находок и консервации открытых объектов, действительно неизбежно приводили к безвозвратным потерям.
В 1892 г. продолжались исследования объектов, ранее открытых в западном и центральном районах городища. В квартале XCIX была раскопана часовня (№ 37). Кроме этого, не прерывались раскопки городского некрополя возле южных оборонительных стен (1892 г., д. 214; 1892 г., д.10; Производство археологических раскопок в Херсонесе 1894:13– 27). Раскопки 1893 г. проходили в юго-восточном районе городища, где в последствии был размещен Склад местных древностей. Здесь были открыты помещения, относящиеся к городской квартальной застройке. Раскопки в северном районе проводились в связи с намерением монастыря обнести стеной располагавшееся здесь монастырское кладбище и желанием Косцюшко-Валюжинича объединить площади раскопов 1889 и 1891–1892 гг.
Здесь были доследованы храм-усыпальница (№ 34) и Северная базилика (№ 22), рядом с которой обнаружили часовню. В юго-западном районе при возведении Военным инженерным ведомством батарей были открыты части городской стены и обнаружены примыкавшие к ней каналы городского водопровода (ОИАК за 1893 г. 1895: 51–75).
10 мая 1893 г. Севастополь посетил Александр III, который отметил значительные успехи в работе Комиссии. Николай II 22 августа 1898 г. после посещения раскопок увеличил финансирование работ с ежегодных 4 до 6 тыс. рублей. Следующий визит императора в Херсонес состоялся в сентябре 1902 г. В статье по этому поводу Косцюшко-Валюжинич подробно описал длившуюся около двух часов экскурсию по городищу и музею. Во время осмотра император «выказывал живейший интерес» к находкам и задавал вопросы, касающиеся не только прошлого Херсонеса, но и хода ведения раскопок, особенностей взаимоотношений с монастырем, а также условий хранения найденных на городище древностей (1894 г.,д. 250, л. 9, 62–67). В 1902 г. размер ассигнований, ежегодно выделявшихся Археологиче
ской Комиссией на исследования и охрану Херсонеса, составил 7840 руб.

Посещение Херсонеса императором Николаем II 18 сентября 1902 г. Император осматривает юго-восточный участок оборонительных стен Херсонеса в сопровождении императрицы Александры Федоровны, заведующего раскопками
К. К. Косцюшко-Валюжинича и свиты (1894 г., д. 250, л. 60)

Для сравнения следует указать, что общая сумма, выделяемая на раскопки, проводимые по всей территории России, включая Сибирь (без Ольвии и Керчи), составила в тот год 11 600 руб. В 1894 г. в юго-восточной части городища были открыты часть оборонительной стены (куртины 22–23) и комплекс прилегающих к ней построек, а также продолжено исследование участка некрополя вдоль южной стены и возле башни VIII (ОИАК за 1894 г. 1896: 51–76). В результате раскопок 1895 г. были расчищены участки оборонительных стен и прилегающие к ним постройки в юго-восточном (куртины 24–25), северо-восточном (куртины 29–30, 31) и северо-западном (куртина 1) районах городища. Кроме этого, исследовался некрополь в периболе возле башни XIII (1895 г., д. 6; ОИАК за 1894 г. 1897: 87–116). В 1896 г. в юго-восточной и центральной частях городища были открыты фрагменты квартальной застройки, продолжались раскопки южного участка оборонительных стен и некрополя вдоль южного склона Карантинной балки, ниже 14-й куртины, (1896 г., д. 4; ОИАКза 1896 г. 1898: 165–199). Исследования юго-восточной линии оборонительных стен, прилегающих к ней построек и некрополя продолжались в 1897–1898 гг. Тут были открыты системы водостоков, термы римского времени, а также частично расчищена башня XVII (так называемая башня Зенона). В 1897 г. к северу от XIII башни рядом с монастырской гостиницей обнаружили крестообразный храм («храм с ковчегом») (№ 19), в алтарной части которого нашли серебряный ковчег с мощами. Южную часть храма уничтожили в 1860-е гг. при строительстве здания монастырской гостиницы (1897 г., д. 2; ОИАК за 1897 г. 1900:91–132).
В 1899 г. раскопали южные городские ворота, уникальный склеп № 1012, расположенный с наружной стороны 16-й куртины, и приставные склепы
римского времени (№ 1013– 1014
(Гриневич 1926: 7–40; Белов 1927: 105–146; Стоянов 2005: 324–332). В портовом районе была открыта часовня «Е» (№ 28) (1899 г., д. 4, 4а; Арх. НЗХТ. 1899 г., д. 9(2); ОИАК за 1899 г. 1902:3–16; ОИАК за 1898 г. 1901: 1–55). Раскопки 1900 г. проводились в юго-восточном углу городища в районе 19-й куртины, где открыли башню XVI и продолжили расчистку башни Зенона. В периболе напротив куртины 18 были открыты гончарные мастерские и участок некрополя (1900 г., д. 2; Арх. НЗХТ. 1900 г., д. 9(1); ОИАК за 1901 г. 1902: 13–25; ИАК. Вып. 2. 1902: 1–39). В 1901 г. проводились доследования Западной и Уваровской базилик, а также раскопки некрополя у Карантинной бухты, являвшиеся продолжением работ 1896–1897 гг. (1901 г., д. 5; ОИАК за 1901 г. 1902: 22–50; ОИАК. Вып. 4.1902: 51–119). Продолжение раскопок некрополя к югу вдоль Карантинной бухты в 1902 г. позволило открыть Загородный (южный) крестообразный храм. В этом же году возле Уваровской базилики была раскопана трехапсидная базилика «А» (1901 г., д. 49; ОИАК за 1902 г. 1904: 1–62; ОИАК. Вып. 16 1905: 111–113; ИАК.Вып. 20 1906: 96–100)В 1902 г. графиня Уварова обратилась с письмом о Херсонесе на этот раз к Николаю II. Она с обидой писала, что «правильные» научные раскопки Херсонеса были инициированы ходатайством Московского общества. Однако вследствие передачи руководства исследованиями в ведение Археологической Комиссии все это время «общество держалось в стороне от производимых исследований и по возможности избегало даже частных посещений Херсонеса» (1894 г., д. 250, л. 37). Главное несчастье Херсонеса, по мнению графини, заключалось в существовании на его развалинах монастыря, братия которого состояла «по обыкновению из породы грубых, неграмотных, ничего не делающих и ни к чему не приспособленных людей» (Там же). Она выдвинула целый ряд обвинений и замечаний в адрес Археологической Комиссии и заведующего раскопками. Уварова писала, что Комиссия относится «c обычным ей равнодушием» к постройке на территории городища монастырской гостиницы и возведению монастырской стены, делающей невозможными проведение исследований на акрополе древнего города, а также к продолжающимся несанкционированным раскопкам и расхищениям древностей, производимым монахами.
Вследствие такого критического положения она предлагала кардинальные меры: рассредоточить братию по соседним монастырям, передать служение при главном храме белому духовенству, объединить монастырский музей и Склад древностей, передать главное жилое помещение монастыря под музей (избежав таким образом необходимости траты денег на постройку отдельного здания), уничтожить все стены и оставшиеся здания монастыря и в особенности гостиницу, стоящую на древней стене, по возможности ограничить Военное ведомство в проведении работ на территории городища. Графиня подчеркивала,что всю территорию городища необходимо передать в полное распоряжение того учреждения, которому будет поручено заведование раскопками и охранными работами, и обязать это учреждение не оставлять без пристального внимания ведение раскопок, для того,чтобы они приобрели более систематический порядок, чем существующие. Она также указывала на необходимость консервации и реставрации уже открытых памятников, «чтобы они давали более полное понятие о том, что эти памятники представляли в древности, таким образом, служили бы к развитию у посетителей понимания и любви родной старины». Вокруг городища и раскопок Уварова предлагала построить ограждения и ввести  в штат смотрителей, ответственных за соблюдение порядка и не пропускавших посторонних к раскопкам, и наконец, — привести в порядок коллекции находок, хранящиеся на Складе местных древностей.
По поводу этого письма председателю Археологической Комиссии был направ-лен запрос от имени министра императорского Двора барона В. Б. Фредерикса. В ответе А. А. Бобринского содержались подробные разъяснения для доклада императору, в которых, среди прочего, указывалось, что, благодаря усилиям Археологической Комиссии, за последнее десятилетие «многострадальный Херсонес», как называет его в своем письме графиня П. С. Уварова, пережил блестящую эру, а постоянное внимание царствующих особ к этому памятнику и их оценка проделанных за эти годы работ воочию указывают, что «страданиям» Херсонеса положен конец (1894 г., д. 250, л. 46). Признавая, что в предложениях графини содержится много разумного и полезного, председатель тем не менее отметил, что члены Московского общества вовсе не воздерживались от посещений городища и раскопок. Многие из них регулярно сотрудничали с Археологической Комиссией при издании материалов о находках, чего нельзя было сказать о графине П. С. Уваровой, которая «на раскопках не бывала и в течение многих лет судьбой Херсонеса не интересовалась». А. А. Бобринской отмечал, что о проблемах, возникавших в отношениях с монастырем, неоднократно указывалось в рапортах Археологической Комиссии. Соглашаясь с неоспоримым фактом, что постройки монастыря действительно делают невозможным проведение раскопок в одной из самых интересных частей городища, председатель отмечал, что упразднение монастыря и передача собора белому духовенству является вопросом, требующим тщательного обсуждения, в том числе и с точки зрения интересов православного народа. В письме было подчеркнуто, что планы проведения всех раскопок ежегодно
разрабатываются К. К. Косцюшко-Валюжиничем совместно с Археологической Комиссией, многие члены которой за эти годы посещали раскопки, а сам он бывал в Херсонесе нереже, чем раз в два года, а в целом претензии
П. С. Уваровой «являются только отголоском 
зависти к чужому успеху». Однако среди мер, перечисленных графиней, А. А. Бобринской признал необходимыми:
– уничтожить монастырскую стену и передать в ведение Археологической
Комиссии  
всю территорию городища (при этом председатель не касался вопроса о монастыре);
– запретить монахам ведение любых раскопок на городище и обязать их передавать Комиссии все найденные на городище древности, упразднить монастырский музей и передать все хранящиеся там предметы в Археологическую Комиссию;
– просить Военное ведомство своевременно информировать Комиссию о проведении строительных работ на территории городища и приглашать заведующего раскопками для предварительного исследования местности, предполагаемой к застройке.
А. А. Бобринской особо подчеркивал, что «всякие посторонние указания относительно упорядочения способа ведения раскопок и музея считал бы нежелательными, так как они явились бы незаслуженным укором тем лицам, которые достигли таких успешных результатов, которых, вероятно, не станет отрицать даже графиня Уварова».

Херсонес 1891 г. Наружный вид временного музея. Первый слева К. К. Косцюшко-Валюжинич (ФА, II 90259)

Довольно резкий тон письма А А. Бобринского свидетельствует не только о характере личных взаимоотношений председателя Комиссии с П. С. Уваровой, но и о своеобразной конкуренции возглавляемых ими организаций. Упоминаемое же в письме Уваровой Военное ведомство на протяжении всего периода заведования раскопками К. К. Косцюшко-Валюжинича не только информировало его о предполагаемых строительных работах на городище, но  и о своеобразной конкуренции возглавляемых ими организаций. Упоминаемое же в письме Уваровой Военное ведомство на протяжении всего периода заведования раскопками К. К. Косцюшко-Валюжиничане только информировало его о предполагаемых строительных работах на городище, но и учитывало его пожелания относительно места размещения новых и необходимости переноса уже построенных объектов (1894 г., д. 250, л. 90).
В связи с замечаниями графини Уваровой, касавшимися хранения древностей, следует указать, что организация местного музея была заветной мечтой Косцюшко-Валюжинича.
В 1892 г. на территории городища был открыт «Склад местных древностей Императорской Археологической Комиссии», куда стали поступать найденные на городище и в процессе раскопок вещи, не предназначенные для отправки в Петербург. К сожалению, Археологическая Комиссия не ставила перед заведующим раскопками задач по созданию экспозиции или формированию коллекций. Склад считался временным хранилищем, не заменяющим музея. Создание же местного музея, планировавшееся в рапорте Тизенгаузена в 1887 г. (см.выше), скоро стало насущной необходимостью, поскольку число находок стремительно возрастало и их нужно было не только надлежаще хранить, но и систематизировать. М. Горький в очерке, составленном после посещения Херсонеса в 1897 г., писал: «Музей древностей Херсонеса, находящийся сейчас же за оградой монастыря, не только внутри битком набит вещами, но и снаружи завален ими. Чего тут нет! Громадные мраморные колонны с ажурными капителями, мраморный лев с городских ворот Херсонеса, гробницы, урны семейные, памятники, громадные глиняные сосуды для хранения вина, обломки барельефов, целые полы из мозаики и на всем этом лежит отпечаток недосягаемого изящества эллинской культуры» (Горький 1938: 45). Херсонесские древности, найденные на городище или происходившие из ранних раскопок, также хранилась и на складе при монастыре.

Склад местных древностей Императорской Археологической Комиссии в Херсонесе: 1 — одно изпомещений Склада (ФА, I 75849); 2, 3 — древности в «экспозиции» Склада (ФА, О. 274.7; ФА, О. 273.9)

Виды двора Склада местных древностей Императорской Археологической Комиссии в Херсонесе.(ФА, Q 479.4; Арх. НЗХТ, д. 58а (I), нег. 671)

Проекты здания Херсонесского музея:1 — 1902 г., д. 2а., л. 7; 2 — ФА, III 8395; 3 — ФА, III 8391; 4 — ФА, III 8483


План местности, где предполагалось построить музей (1892 г., д. 2, л. 5)

Решение о строительстве здания для местного музея окончательно приняли в Археологической Комиссии в 1903 г. В том же Косцюшко-Валюжиничу было направлено письмо о присылке сведений, необходимых для разработки проекта музея. После ответа заведующего были составлены проекты здания. На постройку музея планировалось выделить 40 тысяч руб., но до строительства дело не дошло в связи с началом русско-японской войны. (1892 г., д. 2; 1902 г., д. 2а, л. 2–15, 110; Гриневич 1927: 30–31).
Объяснения по поводу письма графини П. С. Уваровой содержались также в письме К. К. Косцюшко-Валюжинича министру В. Б. Фредериксу. Высказывания исследователя по отношению к монастырю были не столь категоричны, многие из предложенных им мер отличались сдержанностью и имели компромиссный характер. Он писал, что, хотя отдельные монахи продавали древности, братия никогда не производила тайных раскопок или хищений находок. Относительно территории монастыря в письме отмечалось, что «занимая возможно меньшую площадь <…>, окруженный не садами и огородами, но руинами столь дорогого нам Херсонеса, он производил бы на каждого христианина глубокое религиозное впечатление <…>, монастырь должен существовать для Херсонеса, а не Херсонес для монастыря!» (1894 г., д. 250, л. 58–59).
В связи с этим необходимо указать, что с самого начала раскопок
К. К. Косцюшко-Ва
люжиничу пришлось столкнуться с противодействием монастыря, привыкшего быть полновластным хозяином городища и бывшим в свое время (1878–1886) даже участником раскопок и их распорядителем. Теперь же настоятель не был приглашен в «раскопочный комитет». В результате монастырское руководство демонстративно отстранилось и даже препятствовало проведению работ.
Археологическая Комиссия регулярно высказывала монастырю замечания, касавшиеся самовольной застройки территории городища или использования ее под огороды и виноградники (ОИАК за 1891 г. 1893: 3; ОИАК за 1893 г. 1895: 53; ОИАК за 1895 г. 1897:87–88). В 1891 г. ИАК отмечала тот прискорбный факт, что громадное пространство городища без настоятельной надобности застраивается различными монастырскими службами (ОИАК за 1891 г. 1893 г.: 3). В 1893 г. Комиссия предложила монастырю и флоту провести раскопки в тех местах, которые могут быть застроены в ближайшем будущем (ОИАК за 1893г. 1895: 53), однако в 1895 г. монастырь безо всякого согласования провел земляные работы для устройства виноградника (ОИАК за 1895 г. 1897: 2–3, 87–88). С точки зрения развития археологии предложение ИАК было революционно: по сути, формировалась практика «превентивной» археологии или «спасательных», «новостроечных» раскопок.
Ответной реакцией стали жалобы монастыря на действия представителя заведующего раскопками. Похоже, конфликт с самого начала имел и экономическую подоплеку. 17 января 1889 г. А. А. Бобринскому было переправлено отношение обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева министру народного просвещения. Речь шла о жалобе настоятеля, в которой сообщалось, что в процессе раскопок добывается и обычный камень, употребляемый для местных построек. При этом подрядчик Ветцель начал забирать камень, не только добытый при раскопках, но и с поверхности земли, ссылаясь на договор с К. К. Косцюшко-Валюжиничем. По словам архимандрита Иннокентия, никакого договора не существовало, и сколько камня продано в 1888 г., не объяснили ни подрядчик, ни археолог. Согласно подсчетам монастырского руководства, речь могла идти о 150 кв. сажней, куда включался и камень, добытый монастырем и ему принадлежащий, так как в процессе раскопок в 1888 г. могло быть добыто лишь 15–20 саженей. 

 

Монастырь св. равноап. кн. Владимира, вид с юго-запада (около 1902–1904 гг.) (Арх. НЗХТ, д. 58а (I),нег. 22675)

В отношении обер-прокурора подчеркивалось, что духовное  ведомство позволило ИАК добывать предметы древности, а не эксплуатировать в свою пользу строительные материалы, составляющие собственность монастыря.
Действительно, в свое время К. К. Косцюшко-Валюжинич отправил в Петербург телеграмму следующего содержания: «Покорно прошу разрешить продажу камня. Есть спрос.
Монастырь продал зимой более 100 пудов, рабочим выстроил барак, мне помещения не дали». А. А. Бобринской дал на это разрешение. Еще 7 июня 1888 г. он обратился к К. П. Победоносцеву с просьбой выделить в монастыре две комнаты для с
отрудников ИАК, чего таки не произошло. 20 января 1889 г.
К. К. Косцюшко-Валюжинич написал объяснительную за
писку. По его словам выходило, что в 1888 г. он вывез только 31,5 саженей, поскольку затем последовал запрет архимандрита. При этом он подчеркивал, что запас камня, добытого при раскопках, принадлежит правительству и что вырученные им 300 руб. были израсходованы на полевые работы, о чем 14 февраля 1889 г. председатель Комиссии и послал соответствующий рапорт в министерство (1887 г., д. 22, л. 70, 74–75, 110–111 об., 112–112 об., 114–115 об.;1890 г., д. 26, л. 109–117).
В последующие годы монастырь не оставил попыток вмешаться в ход археологических исследований. Пик конфликта монастырской братии с ИАК пришелся на 1896–1897 гг., когда в Синод посыпались доносы на «католичество» главного археолога и его якобы равнодушие к погребениям похороненных в Херсонесе «православных христиан». Противостояние не утихло даже тогда, когда в 1897 г. был открыт «храм с ковчегом», южная часть которого была уничтожена еще в 1860-е гг. при строительстве монастырской гостиницы. На месте престола в серебряном ковчежце константинопольской работы были обнаружены завернутые в истлевшую ткань частицы мощей. Приглашенный
К. Косцюшко-Валюжиничем на ме
сто раскопок архимандрит Александр открыл ковчег в присутствии духовенства и рабочих и торжественно перенес его в новый храм (ОИАК за 1897 г. 1900: 103–105).
12 августа 1899 г. В. К. Саблер, исполнявший тогда обязанности обер-прокурора Святейшего Синода, сообщил в Министерство императорского Двора о ходатайстве епископа Таврического Николая (Зиорова) об учреждении при монастыре церковно-археологического древлехранилища (1899 г., д.197, л. 2–3). Он извещал министра, что Синод на заседании 16– 30 июля признал осуществление этого желательным, но, поскольку археологические раскопки находятся в ведении ИАК, необходимо сделать соответствующее распоряжение по Комиссии, чтобы священные предметы, находимые при раскопках, не пересылались за пределы Епархии, а оставались для хранения в учреждаемом в монастыре древлехранилище.
Постановление Синода основывалось на письме епископа Николая от 26 июня. Он сообщал, что в процессе раскопок на городище было найдено 37 храмов и многочисленные христианские древности, но многие святыни по личному «усмотрению» К. К. Косцюшко-Валюжинича отправляются в Императорский Эрмитаж, в Москву и в другие места. Иногда вещи берутся разрозненно; например, серебряный ковчег, найденный в 1896 г., был отослан в Эрмитаж, а мощи переданы в монастырь. Епископ писал, что «подобное отношение к делу не может быть названо вполне научным», и просил создать особое хранилище для откапываемых святынь, которые ни под каким видом нельзя отдавать в разного рода музеи. При этом он предлагал обойтись без помощи ИАК, приглашая в Херсонес специалистов по церковной археологии, в частности Н. В. Покровского, очевидно, не зная, что тот с 1892 г. числился сверхштатным членом Комиссии. Газета «Крым» (№ 157 за 1899 г.) также приводила слова епископа Николая об «ученом расхищении» херсонесских древностей и небрежных раскопках. Прежде чем ответить министру, А. А. Бобринской запросил мнение самого К. К. Косцюшко-Валюжинича. Тот, оставляя в стороне выдвигаемые против него обвинения, в целом приветствовал идею организации церковного музея в нижнем этаже храма св. Владимира и даже предложил проект положения о нем из 11 пунктов. При этом он выступал за научные правила экспонирования, а не случайное нагромождение отдельных вещей. Отбор вещей должен был производиться непосредственно ИАК, причем настоятель мог ходатайствовать о передаче ему тех или иных вещей, а все предметы, находимые монастырем при производстве хозяйственных работ, предавались бы начальнику Склада древностей (1899 г., д.197, л.5–6 об.).
2 ноября 1899 г. председатель ИАК направил письмо в канцелярию министерства. Он указал на неточности, допущенные епископом в послании в Синод, чтобы, очевидно, произвести нужный эффект. Председатель указал, что ИАК, упомянутая в письме, как «некое общество» была учреждена согласно высочайшему повелению от 12 июня 1887 г., поэтому работы в Херсонесе производились правительственным учреждением. А. А. Бобринской отмечал, что в повелении содержалось и распоряжение о том, чтобы добываемые в процессе раскопок древности были бы максимально доступны для обозрения публикой, что возможно лишь в центральных музеях, а монастырское древлехранилище неудобно для этого. При этом монастырь не располагал научными кадрами. Таким образом наличие монастырского древлехранилища привело бы к еще более сильному распылению коллекции и вошло в противоречие со смыслом высочайшего соизволения. ИАК была согласна на создание склада христианских древностей в качестве отделения при общем Складе, которые бы находились под единым руководством (1894 г., д. 250, л. 19–22).
Одновременно епископ Николай отправил в ИАК свое обращение. В нем он писал, что глубоко возмущен и оскорблен статьей журналиста Хазарского «Русская Троя» (Московские ведомости. 1899. № 257), написанной со слов
К. К. Косцюшко-Валюжинича, в которой 
указывалось на противодействие раскопкам со стороны монастыря. В этом же письме сообщалось, что исследователь, раскапывая погребальные памятники, регулярно выбрасывал кости (среди которых, возможно, были и кости христиан) прямо в мусор, что является недопустимым.
К. К. Косцюшко-Валюжинич отвечал в Археологическую Комиссию, что фельетон Хазарского не содержал ничего оскорбительного лично для епископа Николая. При этом продажа херсонесских древностей монахами является документально установленным фактом.
Даже скамейки у монастырской гостиницы покрыты мраморными плитами, взятыми монахами с территории городища, о чем исследователь посылал рапорты в Археологическую Комиссию. К. К. Косцюшко-Валюжинич указывал, что он не может производить раскопки на территории монастыря, поскольку категорическим требованием епископа являлась передача всех найденных христианских древностей церкви, что в свою очередь шло вразрез с указаниями Археологической Комиссии. Кроме того, территория внутри монастыря ежегодно активно застраивается и засаживается деревьями — это делает совершенно невозможным проведение здесь не только раскопок, но даже археологических разведок. И наконец, — последняя жалоба епископа, касающаяся обращения с костными останками, находимыми при исследованиях, как писал Косцюшко-Валюжинича, «поразила меня, как удар грома в тихий ясный день», поскольку части скелетов, найденные при раскопках некрополя, в обязательном порядке перезахоранивались (1894 г., д. 250, л. 42–43).
Только в 1902 г., когда Херсонес совместно посетили император Николай II и епископ Таврический Николай (Зиоров), конфликт несколько пошел на убыль. Впрочем, это понравилось не всем. Уже 6 октября 1902 г. П. С. Уварова пишет письмо министру Двора барону В. Б. Фредериксу, о котором речь выше, где определенно намекает, что МАО гораздо лучше, чем ИАК, справилось бы с раскопками Херсонеса (Мусин 2006: 75–78).
В 1903 г. Археологическая Комиссия представила в Министерство императорского Двора проект ведения раскопок в Херсонесе на землях, занятых монастырем. Этот проект был доставлен в Канцелярию Синода 12 мая. Согласно этому документу, монастырю вменялось в обязанность заблаговременно извещать заведующего раскопками о любых земляных и строительных работах на городище. Представителю Археологической Комиссии должна была быть предоставлена возможность вести раскопки на неисследованных участках внутри ограды, при условии не причинения вреда монастырским постройкам. Все древности, находимые внутри монастырской ограды, должны были передаваться заведующему, монастырю категорически запрещалась их продажа. Предметы, находившиеся в монастырском Складе древностей, должны были быть переданы по описи для хранения в музее Комиссии. Кроме этого, монастырю запрещалось устраивать на городище пастбища для скота и свалки мусора и вменялось в обязанность вести надзор за нищими, приходящими за трапезой и ночлегом, и не разрешать им раскапывать городище. На этот документ последовала незамедлительная реакция. В Отзыве обер-прокурора Святейшего Синода Победоносцева от 16 октября, составленном на основе мнения таврического епископа, указывалось, что в проекте учитывались только интересы заведующего раскопками, лица неправославного и «даже не русской национальности». Для устранения имевшихся разногласий предлагалось учредить специальную комиссию из епархиального архиерея, настоятеля монастыря, заведующего раскопками, уполномоченного от Археологической Комиссии и члена Симферопольской архивной Комиссии (1902 г., д. 2а, л. 95–105). К 15 марта 1904 г. ИАК представила новое положение о раскопках, так, впрочем, никогда обоюдно и не утвержденное (Там же, 97–99 об.,100–100 об., 103–104 об.).
Вместе с тем отношения между заведующим раскопками и монастырем не исключали определенного сотрудничества. Находки из раскопок первых лет хранились в монастырской гостинице в специально выделенном для этого помещении. Настоятель монастыря архимандрит Иннокентий консультировался с К. К. Косцюшко-Валюжиничем относительно мер предосторожности, которые необходимо было соблюдать во время проведения земляных работ при строительстве храма во избежание нарушений предписаний Археологической Комиссии (1890 г., д. 26, л. 8). Несмотря на это, общая оценка личности заведующего раскопками со стороны церковных властей была негативной. В письме председателю Археологической Комиссии, направленном после смерти заведующего, обер-прокурор Святейшего Синода указывал, что К. К. Косцюшко-Валюжинич «нередко игнорировал в своих действиях справедливые заявления администрации названного монастыря и вообще относился к этой обители без достаточного внимания и уважения, вследствие чего возникали частые недоразумения между монастырем и покойным археологом» (1888 г., д. 22, л. 18).
В 1903–1905 гг. раскопки производились в центральной, южной и юго-восточной частях городища. Здесь были открыты разновременные помещения, относящиеся к квартальной застройке этих районов, и обнаружена система водостоков. В южной части городища были раскопаны так называемый «монетный двор», часовня в XLIV квартале, башня XIII и прилегающие к ней куртины (№ 14–15), а также исследован участок некрополя в периболе, возле монастырских ворот и Загородного (южного) крестообразного храма (1903 г.,д. 12; 1904 г., д. 2, л. 287–410; Арх. НЗХТ. 1905 г., д. 14(7); ОИАК за 1903 г. 1906: 20–43; ИАК.Вып. 16. 1905: 37–110; ОИАК за 1904 г. 1907: 49–69; ИАК. Вып. 20. 1906: 17–95; ОИАК за1905 г. 1908: 38–57; ИАК. Вып. 25. 1907: 67–171). Раскопки некрополя возле этого храма продолжались в 1906–1907 гг. Кроме этого, следует упомянуть раскопки некрополей римского времени в северной части Севастополя и на р. Бельбек, производившиеся штабс-капитаном
Н. М. Печенкиным по 
поручению Археологической Комиссии летом 1903–1905 гг. (1903 г., д. 109; 1904 г., д.161; 1905 г., д. 145).
Во время продолжения раскопок южной и юго-восточной частей городища в 1906–1907 гг. были раскопаны часть городской стены в районе 16-й и 21-й куртин, храм и часовня на территории Цитадели, а также продолжены исследования некрополя возле Загородного (южного) храма. В западном районе к югу от «базилики в базилике» были открыты пятиапсидный храм и тетраконхиальный храм (№ 47), сильно разрушенный в ходе строительных работ, производившихся Военным инженерным ведомством в 1894 г. (1906 г., д. 2, л. 28–42; ОИАК за1906 г. 1909: 58–83; Лепер 1911: 92–107; ИАК.Вып. 32. 1911: 1–91).
В связи с деятельностью К. К. Косцюшко-Валюжинича нельзя оставить без вниманияего помощников, принимавших активное участие в археологических исследованиях.
К сожалению, эти люди, много сделавшие для изучения херсонесских древностей, с течением времени оказались практически забытыми.
Бессменным топографом и чертежником в годы 
заведования К. К. Косцюшко-Валюжинича был М. И. Скубетов. Еще одним помощником был И. И. Махов (Кац 2007: 67–71).

И. И. Махов и М. И. Скубетов (справа) в Херсонесе. Фото 17 февраля 1912 г. (Арх. НЗХТ, д. 52 (I))

В 1899 г. М. И. Скубетов составил первый сводный план
Херсонесского городища с обозначением открытых площадей и отдельных археологических объектов. В последующие годы им были составлены еще два плана Херсонеса (Арх. НЗХТ.№ 161/1940; Щеглов 1997: 393). Кроме этого, после смерти
К. К. Косцюшко-Валюжинича он 
закончил обработку и подготовил к изданию отчет о раскопках некрополя в 1907 г. В 1915 г. М. И. Скубетову было выдано свидетельство о том, что во время пребывания на раскопках, проводимых Императорской Археологической Комиссией, в качестве топографа и чертежника он выполнял свою работу с неизменными точностью и старанием, принося таким образом большую пользу исследованию Херсонеса (Арх. НЗХТ, д. 175, л. 58).
Немалую помощь в исследовании Херсонеса оказывал и другой энтузиаст — зять К. К. Косцюшко-Валюжинича, штабс-капитан Севастопольского крепостного батальона В. Н. Рот, который исполнял обязанности фотографа.


Штабс-капитан Севастопольского крепостного батальона В. Н. Рот
(Арх. НЗХТ, д. 52 (I))

После смерти К. К. Косцюшко-Валюжинича В. Н. Рот временно заведовал Складом местных древностей Императорской Археологической Комиссии, а также занимался административными и финансовыми вопросами. Судя по переписке, В. Н. Рот был человеком грамотным, исполнительным и чрезвычайно увлеченным херсонесскими древностями. К сожалению, сотрудничество с Археологической Комиссией оказалось для него несовместимым с исполнением основных служебных обязанностей, вследствие чего он в 1908 г. вынужден был оставить работу в Херсонесе. Подводя итоги первого десятилетия исследований Херсонеса под руководством Археологической Комиссии, нельзя не отметить, что оно оказалось чрезвычайно результативным. Одним из главных результатов исследований, полученных благодаря проведению раскопок до материка, стало открытие античного городища. В процессе интенсивных и широкомасштабных работ было раскопано подавляющее большинство известных к настоящему времени христианских храмов и часовен в разных
частях городища, раскрыты значительные площади разновременных городских кварталов, а также исследованы большие участки древней оборонительной стены городища.
С 189г. систематически проводились раскопки городского некрополя, в результате которых было раскопано 2427 погребальных комплексов разных типов и периодов. Наиболее ценные находки регулярно высылались в Археологическую Комиссию, откуда поступали в собрания Императорского Эрмитажа и Исторического музея. Прочие предметы, найденные на территории городища, хранились в Складе местных древностей. Эстампажи и фотографии эпиграфических источников, найденных в Херсонесе, регулярно высылались
для обработки и публикации В. В. Латышеву. Неоценимый вклад внес
К. К. Косцюшко-Валю
жинич в исследования по керамической эпиграфике Херсонеса (Кац 2007: 59–75).

Исследования тех лет могли бы стать образцовыми для своего времени, если бы фиксация и консервация открытых памятников, а также паспортизация и каталогизация находок соответствовали темпам раскопок. Ощутимым недостатком в работе Косцюшко-Валюжинича, приведшим в конечном счете к обесцениванию существенной части результатов его археологических исследований, стало отсутствие единой системы паспортизации, при помощи которой можно было бы определить место обнаружения вещи и время ее поступления в коллекцию. К сожалению, Археологическая Комиссия непозволительно долго оставляла этот факт без должного внимания. Указания на отсутствие паспортизации и плохое хранение находок высказывались не только в приведенном выше письме П. С. Уваровой, но и в письмах таких авторитетных исследователей, как Н. И. Веселовский и А. А. Спицын, направленных в Археологическую Комиссию в 1904 г. (Гриневич 1927: 31, примеч. 1). Осознание ошибки, вероятно, возникло у К. К. Косцюшко-Валюжинича довольно поздно, а внезапно наступившая смерть помешала ее исправить. Бытующая оценка этого исследователя как талантливого и трудолюбивого дилетанта (Гриневич 1927: 23–24; Белов 1948: 15), который, по замечанию

д. 93). составил обзорный отчет об исследованиях Херсонеса, проводившихся в 1913–1915 гг., который был опубликован в 1918 г. (ОИАК за 1913–1915 гг. 1918: 51–72).
Время заведования Л. А. Моисеева совпало с переломными моментами в истории России: революциями, войнами, крушением Империи и установлением Советской Республики.
В декабре 1916 г. администрации раскопок, в связи с военным положением, было приказано покинуть территорию Херсонесского городища. Л. А. Моисеев направляет письмо командующему Черноморским флотом, а также ставит в известность о случившемся председателя Археологической Комиссии.
А. А. Бобринской незамедлительно направляет телеграмму на 
имя начальника Штаба командующего Черноморским флотом, в которой указывалось, что Археологическая Комиссия состоит в ведении императорского Двора, а раскопки Херсонеса находятся под особым вниманием государя императора. Поэтому удаление с территории городища заведующего раскопками и его сотрудников явилось бы крайне нежелательным для сохранения целостности этого памятника. Эта телеграмма возымела действие, Л. А. Моисееву было разрешено не только остаться на территории городища, но и производить осмотр всех земляных работ, которые проводились на территории крепости (Арх. НЗХТ. 1916 г.,д. 145, л. 149, 204–205, 213).
В 1918 г. Археологическая Комиссия, как и прежде, высылала средства на проведение археологических исследований в Херсонесе и Евпатории, а также на содержание музея и городища. К сожалению, эти средства поступали весьма нерегулярно. 

Оборонительная стена и башни Евпатории; раскоп 27, 1916 г. (1916 г., д. 128, л. 206)

Кроме этого, несмотря на указания о прекращении работ в Евпатории за недостатком средств, Л. А. Моисеев продолжал выделять часть поступавших из Петрограда денег, отпускавшихся на содержание Херсонеса, на чрезвычайно его увлекавшие исследования Керкинитиды.
В переписке музея за 1918–1919 гг. содержатся многочисленные письма к заведующему раскопками от сотрудников музея, в которых содержатся настоятельные требования выплаты заработной платы. Чтобы погасить
задолженность, Л. А. Моисеев готов был продать часть имущества, принадлежавшего Археологической Комиссии. В телеграмме от ноября 1917 г. он сообщал в Петроградо том, что не имеет средств на выплату жалования служащим и сам не получает зарплаты уже более трех месяцев (Арх. НЗХТ.1916 г., д. 145, л. 194). В ответных посланиях товарища председателя Археологической Комиссии акад. В. В. Латышева содержались справедливые упреки в том, что присылаемые средства расходуются не по назначению, а резкий тон выражений, содержавшихся в рапортах, присылаемых заведующим в Комиссию, непозволителен по отношению к этому учреждению. Кроме этого, указывалось, что продажа имущества Комиссии без специального разрешения повлечет за собой уголовную ответственность .Латышев от имени Комиссии предупреждал Моисеева: «…если Вами не будет изменено отношение к возложенному на Вас делу на более серьезное и внимательное, она вынуждена будет принять более решительные меры к упорядочиванию постановки дела в Херсонесе и Евпатории и к защите своего достоинства».
В связи с немецкой оккупацией Севастополя весной 1918 г. финансирование раскопок было прекращено. Все попытки Комиссии переслать средства на содержание музея и памятника оказывались тщетными. В августе 1918 г.
Л. А. Моисеев, в связи с безвыходным положе
нием, обращается с просьбами о помощи к Германскому Оккупационному Командованию, которое оказало посильную помощь и поддержку Херсонесу (Арх. НЗХТ. 1916 г., д. 145, л.63). В рапорте командующему Вооруженными силами юга России генералу Деникину Моисеев сообщает, что после кончины заведующего Керченским музеем Шкорпила он является единственным полномочным представителем Государственной Археологической Комиссии в Крыму. Поскольку связь с руководящим органом была потеряна, исследователь на основании общего Устава о службе гражданской и внутреннего распорядка службы в Археологической Комиссии вступил в исполнение обязанностей председателя Комиссии на месте (Арх. НЗХТ. 1919 г., д. 148, л. 77). К чести исследователя следует отметить, что, несмотря на все катаклизмы, он неизменно продолжал трудиться в Херсонесе, коллекции и памятники которого во многом удалось спасти благодаря его усилиям. 

Афиша лекции Л. А. Моисеевао раскопках в Евпатории (1915 г., д. 207, л. 80)

В 1919 г., когда возобновилась
возможность сообщения с Петроградом, Л. А. Моисеев
сообщал в сменившую Комиссию 
РАИМК о том, что памятники Херсонеса в целом сохранить удалось (Там же, л. 34). Много усилий было положено исследователем в этот период на административное управление музеем, одним из наиболее важных результатов которого стало сохранение открытых памятников и препятствие вывозу находок. Таким образом, вместе с ликвидацией Императорской Археологической Комиссии закончились и исследования Херсонеса, проводившиеся под руководством этой организации чуть более 30 лет. Не будет преувеличением сказать, что археологическое изучение и сохранение этого памятника приобрело в те годы поистине государственное значение. В этот период была проделана колоссальная исследовательская и административная работа, в результате которой Херсонес до настоящего времени остается наиболее полно исследованным античным центром на территории Северного Причерноморья, а Херсонесский музей (с 1994 г. —Национальный заповедник «Херсонес Таврический») стал одной из наиболее крупных музейных и научно-исследовательских организацией на постсоветском пространстве. Под руководством Археологической Комиссии были открыты и исследованы комплексы и постройки, относящиеся к классическому и эллинистическому периодам, о существовании которых до этого не было известно, открыты многочисленные христианские древности и памятники средневекового времени. В результате систематических раскопок были получены представления о границах и квартальной планировке города в различные периоды его истории, исследованы многочисленные погребальные комплексы городского некрополя, начаты работы по изучению ближней и дальней хоры. Кроме этого, под непосредственным руководством Комиссии была впервые разработана и применена система мер по охране открытых памятников и сохранению древностей, найденных на территории городища и полученных в процессе раскопок. Хотя для раскопок того времени были характерны серьезные методические просчеты, тем не менее общая система исследований, охраны и публикации материалов раскопок была организована грамотно и профессионально не только благодаря постоянному и стабильному финансированию, но и огромной, напряженной и систематической работе Археологической Комиссии в Херсонесе.

Р. В. Стоянов

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s