По средневековому Крыму

 

В.П. Бабенчиков, Е.В. Веймарн. «Дорогой тысячелетий. Экскурсии по средневековому Крыму»В.П. Бабенчиков, Е.В. Веймарн,… «Дорогой тысячелетий. Экскурсии по средневековому Крыму»

Книгу подготовили на общественных началах: 

В. П. Бабенчиков, Е. В. Веймарн, Т. Н. Высотская, 

В. К. Гарагуля, О. И. Домбровский, М. Г. Кустова, 

С. А. Секиринский, М. А. Фронжуло.

Ответственный  редактор-составитель  И.  О.  Домбровский. Художник  Н.  Г. Чайка.

Пристальное внимание исторической науки к древним и средневековым памятникам Крыма не случайно. К востоку и западу от Крымского полуострова впадают в Черное море крупнейшие реки Восточной Европы — Дон, Днепр, Буг, Днестр. Эти древние водные пути (наряду с сухопутными — через Перекопский перешеек) во многом предопределили здесь развитие производительных сил в период средневековья. Они способствовали постоянному общению оседлых обитателей полуострова с племенами славянских областей. Для последних Крым являлся естественным выходом к морю. Водный черноморский путь открыл возможность торговых и культурных сношений юга Восточной Европы с Кавказом, Малой Азией, Средиземноморьем. Крым был одним из мостов между «варварским» миром, как его незаслуженно называли, и старыми средиземноморскими и азиатскими культурами. Именно тут столкнулись интересы двух великих держав — дряхлеющей Византии и молодого Русского государства. Территория Крыма служила ареной их упорной борьбы.

В течение столетий Крым испытывал опустошительные вторжения, начиная с нашествий готов и гуннов и кончая захватом его территории монголо-татарами и турками. Последнее затормозило, но не смогло остановить закономерное и неизбежное, предрешенное всем ходом истории, присоединение Крыма к России. Оно произошло в конце XVIII в. в итоге длительной борьбы русского и украинского народов с султанской Турцией за выход к Черному морю.

Заключительный этап крымского средневековья — XVI—XVIII вв., — представленный, в частности, рядом интереснейших памятников Бахчисарая, освещен в краеведческой литературе значительно полнее предшествующих, и поэтому мы ограничиваемся рассказом о V—XV вв.

Памятники этого периода изучены далеко не в одинаковой мере. Полнее других исследован средневековый Херсонес; более или менее изучены феодальные города и замки юго-западного предгорья (руины Эски-Кермена, Мангупа, Чуфут-Кале, Баклы и др.), а также некоторые из его средневековых селищ и могильников. Но вот другие районы Крыма известны исторической науке гораздо меньше.

Территория Крымского полуострова делится на зоны — степную, предгорную, горную и южнобережную. Природные особенности этих зон и различный этнический состав населения сыграли определенную роль в развитии материальной культуры, экономики, социального строя и политической истории Крыма.

При разработке экскурсий мы старались придерживаться территориальной группировки памятников и вместе с тем не игнорировать специфику предпосылок и исторических условий разных районов Крымского полуострова. В то же время ни один из экскурсионных маршрутов невозможно приурочить к какому-либо одному историческому периоду: ведь почти каждый памятник жил очень долго и сохранил следы не одного, а нескольких периодов.

Поэтому, чтобы избежать повторения в разных главах одних и тех же исторических положений, мы решили построить книгу так:

Краткий вступительный очерк «В эпоху великого переселения» (авторы Е.В. Веймарн и Т.Н. Высотская) рассматривает Крым в переходный период между поздней античностью и ранним средневековьем (конец III — начало V в. н. э.). В этот период он стал объектом вооруженных столкновений между старожилами полуострова — потомками скифов и тавров (сильно сарматизованными, смешавшимися с греками) и племенами-пришельцами, так называемыми готами, а затем гуннами. Краткое ознакомление с историческими событиями и материальной культурой этого периода необходимо для понимания местных особенностей средневековья в Крыму и генезиса его памятников.

Глава «Город Херсон — «Корсунь-град» русских летописей» (автор О.И. Домбровский) дает беглый обзор средневекового Херсонеса, форпоста Византии в Северном Причерноморье.

Далее идет ряд экскурсий по наиболее интересным средневековым памятникам юго-западного отрезка крымского предгорья, Главной горной гряды и южного побережья от Алушты до Ласпи. Историческое освещение памятников дается вслед за маршрутами в главах-очерках: «Средневековая Таврика и крымская «Готия» (О.И. Домбровский), «Рядом с византийским Херсоном» (Е.В. Веймарн), «Общины «Готии» (В.К. Гарагуля), «Во владениях господ Феодоро» (Е.В. Веймарн).

Следующие главы книги содержат несколько экскурсий по средневековым памятникам восточного Крыма: «От Боспорского царства до Тмутараканского княжества» (М.А. Фронжуло), «Кафа, Солдайя, Чембало» (С.А. Секиринский), «Под игом Золотой Орды» (М.Г. Кустова). Относительная краткость этих глав объясняется недостаточной изученностью выдающихся памятников восточного Крыма.

Несколько слов по поводу иллюстраций. Их автор Н.Г. Чайка попыталась воссоздать облик разноплеменного населения средневекового Крыма и показать его пестрый быт: изобразить людей и их одежду, жилища и домашнюю утварь, орудия труда и вооружение. В основу этой работы легли многочисленные археологические находки, а также этнографические данные, зафиксированные в фотографиях, хранящихся в Областном краеведческом музее (в частности, материалы из архива известного крымского историка и археолога А.Л. Бертье-Делагарда). Пригодились аналогичные данные по Кавказу и Балканам; многое почерпнуто в памятниках средневекового изобразительного искусства — фресках, иконах, книжных миниатюрах.

Восстановление крымского средневековья в живых зрительных образах в значительной мере опирается и на ряд отечественных и зарубежных трудов по истории материальной культуры, особенно одежды и оружия.

В эпоху великого переселения

 

В первых веках нашей эры в Крыму существовали три рабовладельческих государства: Херсонесская республика на Гераклейском полуострове и западном побережье, Боспорское царство — на Керченском полуострове (в которое входила и Феодосия с ее ближайшими окрестностями), Скифское государство — в степях и предгорной части Крыма. В это же время Таврика — горные районы с южным и юго-восточным побережьями — была населена родственными между собой и, видимо, союзными племенами, еще не поднявшимися до классовых отношений.

Неустойчивое политическое равновесие между столь различными социальными организмами, то и дело нарушалось вооруженными столкновениями. Конец их вражде наступил в III—IV вв. н. э., когда в Крым хлынули готы и гунны, которые разрушили и сожгли многочисленные древние поселения. Остатки последних лучше всего сохранились в предгорьях Крыма.

Вблизи Херсонеса и особенно в горах, включая южнобережные склоны, вторжение пришельцев протекало менее кроваво и жестоко, чем в восточных районах и центральной части полуострова. Вероятно, сыграл свою роль римский военный заслон, который охранял подступы к Херсонесу со стороны степи и обеспечивал безопасность торговли между ним и Боспором. Быть может, об охране римлянами побережья свидетельствуют еще малоизученные остатки древних мощеных дорог в горах между римской крепостью Харакс (мыс Ай-Тодор на южном побережье) и Херсонесом. Кроме того, некоторые позднескифские городища юго-западного предгорья (Алма-Кермен и др.), судя по данным раскопок, использовались легионерами для долговременных стоянок. Сдерживать натиск кочевников могло и противодействие Скифской державы, пока она существовала.

Чтобы познакомиться с памятниками крымского предгорья, хранящими следы смутного периода III—IV столетий, можно посетить некоторые из скифских городищ, доживших до этого времени. Наиболее доступны и лучше других сохранились городища, расположенные неподалеку от Симферополя, в верховьях Большого и Малого Салгира и в бассейне реки Альмы.

Джалманское городище

 

На 12-м километре от Симферополя по Алуштинскому шоссе, возле с. Пионерское (б. Джалман), на правом берегу Салгира расположено одно из скифских укрепленных поселений. Путь к нему идет от моста возле троллейбусной остановки Пионерское 1, через село на правом берегу Салгира и по дороге, которая уходит к северо-востоку в узкую глубокую балку, врезавшуюся в высокий лесистый водораздел между Большим и Малым Салгиром. В верховье балки, где лесная дорога круто подымается в гору, нужно свернуть на правое ее ответвление, которое приведет к седловине между массивом водораздела и тем отрезанным от него балкой отрогом, по северному склону которого вы все время шли. Здесь сохранились остатки позднескифского поселения, укромно расположившегося под прикрытием высоких холмов. Повсюду черепки разбитой гончарной посуды, местами прослеживаются каменные фундаменты жилищ, в обнажениях грунта виден задернованный зольный слой.

Рядом с поселением — на холме — небольшое, овальное в плане. Джалманское укрепление. Несмотря на раскопки, внутри укрепления не найдено никаких следов постоянной жизни. А между тем оно было хорошо защищено и валом, и мощной стеной из крупных необработанных камней. Может быть, люди прятались здесь в моменты военной опасности? Но ведь рядом — горы, представлявшие более верную возможность спастись от врага. Надо думать, что эти примитивные укрепления сооружались для чего-то еще: иначе их невыгодно было бы строить. Скорее всего они служили для охраны скота — основного богатства обитателей поселений. Ведь без скота они лишились бы и важного источника пищи, и материала для одежды и обуви, и возможности заниматься земледелием, почти немыслимым без тягловой силы.

В обстановке бурь и невзгод не только пришельцы-кочевники, но и соплеменники могли зариться на чужое добро. Вечные вооруженные стычки соседей из-за полей, водных источников, пастбищ для скота являлись, вероятно, прообразом тех мелких феодальных войн, которые наполняли жизнь людей средневековой эпохи.

Золотое ярмо

Если выйти по левому ответвлению той же дороги на хребет водораздела, то через долину Малого Салгира будет виден западный край и ущелья Долгоруковского горного массива, плато которого (яйла) с древности служило пастбищем. Прямо перед нами — с. Дружное (б. Джафер-Берды), куда от шоссе ведет несколько полевых дорог. Село стоит возле большой дороги, которая вьется по крутому отрогу, поднимаясь на яйлу. Левее села темнеет глубокое лесистое ущелье, откуда вытекает Малый Салгир. Вокруг ущелья разбросаны курганы, а совсем рядом с ними — остатки скифского поселения, южнее которого открыт еще не изученный грунтовый могильник. Над современным селом на обрывистом скалистом мысу Золотое ярмо находятся остатки скифского укрепления, в былые времена охранявшего долину с ее пахотными землями, источниками питьевой воды и ближайшими нагорными пастбищами. В такого рода крепостях можно видеть прототипы раннесредневековых укреплений, позднее превратившихся в феодальные замки.

Альминская группа позднескифских городищ

Не менее интересна и другая группа мелких городищ, доживших до той же эпохи в бассейне реки Альмы: Усть-Альминское — над с. Песчаное (б. Алма-Тамак) на левом берегу реки, где сейчас можно осмотреть остатки оборонительного вала и некрополя, раскопки которого ведутся; Алма-Кермен — на западной окраине с. Заветное (б. Алма-Кермен), тоже на левом берегу Альмы, и другие.

Из левобережных альминских памятников первых веков нашей эры особенно интересно городище, близкое по своей структуре к Джалманскому. Это укрепление расположено на холме Карагач, возле Партизанского водохранилища. Культурные остатки внутри городища крайне незначительны, но к нему, как и к Джалманскому укреплению, примыкает большое, сильно разбросанное поселение.

Бакла

 

Между реками Альмой и Бодраком почти на равном расстоянии от сел Малиновка (б. Кабазы) и Скалистое (б. Тав-Бодрак) находится Бакла — укрепление, существовавшее в IV—ХШ вв.

На территории Альминского карьера (над с. Скалистое, в километре к западу от Баклы) в 1958—1960 гг. был раскопан могильник IV—IX вв. На самой Бакле ведутся археологические раскопки средневекового укрепления, стоявшего на краю обрывистой скалы над одной из широких долин междуречья. Когда-то здесь было большое поселение: видны остатки усадеб с оградами, террасы, фундаменты домов. Раскопки здесь только начаты, но полученные данные уже позволяют прийти к выводу, что укрепление и связанное с ним поселение появилось в конце IV в. н. э., а погибло во время татаро-монгольского вторжения в Крым.

На территории Баклы, кроме искусственных пещер хозяйственного и оборонительного назначения, имеются остатки давилен для винограда и множество бродильных и зерновых ям, высеченных в скале. В нависающем над поселением с северо-запада выступе скалы вырублена небольшая пещерная церковь. В долине под Баклой на недавно распаханных полях и нетронутых пастбищах также видны фундаменты оград и крепиды средневековых террас. Над верховьем оврага сохранились следы средневековой керамической печи.

Баклинский археологический комплекс (поселение, крепость, некрополь) дает представление о преемственности хозяйственных, культурных, строительных и прочих традиций позднеантичного времени, которые продолжали жить и в раннесредневековый период. Изучение подобных памятников открывает глаза на происхождение аналогичных средневековых поселений и укреплений; ознакомление же с породившей их исторической ситуацией помогает понять, как складывались некоторые специфические черты крымского средневековья.

Проблема крымских готов

В III в. в Европе началось интенсивное передвижение племен, названное историками Великим переселением народов.

Города и земледельческие поселения Крыма в значительной степени пострадали от нашествия так называемых готов — германских племен, сильно смешанных с многоэтничным населением Восточной Аланы — наиболее могущественное из ноздиесарматских племен.

Европы и ко второй половине III в. воспринявших культуру и обычаи последнего.

Чистота происхождения этих пришельцев по прямой линии от древних германцев более чем сомнительна, а сведения о них, дошедшие до нашего времени, разноречивы.

Название «готы» появилось еще в позднеантичных источниках IV в. н. э., причем авторы называют одни и те же варварские племена то готами, то гетами, то скифами, а позднее, в византийских источниках, появляется и термин «готфаланы».

Историк VI столетия Иордан, рассказывая о готах, использовал не дошедший до нас труд Кассиодора, государственного деятеля при дворе короля Теодориха (493—526 гг.). Его сведения о готах крайне путаны и противоречивы. И это понятно. Оба историка не столько придерживались истины, сколько стремились возвеличить своих правителей. В откровенно тенденциозном сочинении Иордана, наряду с фактами, много преувеличений и домыслов. Он, например, отождествляет, основываясь только на названии, «готов» Северного Причерноморья с готами (видимо, в большей степени германцами), которые действовали на территории Западной Европы. Впрочем, в те времена эта ошибка была достаточно распространенной.

Некоторые русские и зарубежные ученые — историки, археологи, искусствоведы — безраздельно приписывали готам, по их мнению, наиболее талантливым среди германских племен, создание так называемой «готской культуры», «готского стиля» в искусстве. Готы якобы дали толчок всему культурному развитию средневековой Европы. Поскольку действительно многие памятники материальной культуры эпохи переселения народов (в основном изделия художественного ремесла) в самых различных местах востока и запада Европы носят отпечаток одного и того же своеобразного стиля, все они были объявлены готскими. На подобной «основе» построена вся величавая, но нереальная картина мирового владычества готов-германцев. Неоспоримые факты начисто сметают подобные умозаключения.

Известно, что готы-германцы еще во II в. начали постепенно переселяться от берегов Балтийского моря к югу, а в III столетии какое-то их число достигло Северного Причерноморья и проникло в Крым. Однако в столь долгом продвижении к югу неизбежна была их этническая и особенно культурная ассимиляция, быть может, менее воинственными, но зато более многочисленными аборигенами. Ираноязычные племена — скифы, сарматы, аланы1, начавшие к тому времени сливаться, обладали неизмеримо более высокой культурой, развившейся под сильным и длительным влиянием античной цивилизации. Вероятно, этим и объясняется, что несмотря на многочисленные изыскания отечественных и зарубежных ученых, ни в археологических памятниках, ни в антропологическом материале Северного Причерноморья пока не удалось найти хотя бы малейших вещественных следов готов-германцев. Это вызывает и противоречие между археологическими и некоторыми письменными данными: в то время как по византийским источникам и генуэзским документам юго-западные районы Крыма носили наименование «Готия» — «Готская епархия», в позднеантичных городищах и могильниках Крыма археологи находят только следы сильной сарматизации и аланизации местного тавро-скифского населения в первых веках нашей эры. Всестороннее исследование этого сложного вопроса является одной из актуальных задач советской науки.

В большинстве могильников того времени в Крыму встречаются и сарматская лепная посуда, и бронзовые зеркала с подвесками, и другие типично сарматские вещи. Погребения совершались тоже по-сарматски — со скрещенными ногами, в деревянных колодах.

О проникновении аланов в Скифию уже во II в. н. э. свидетельствуют археологические находки, например, погребение аланского военачальника и его коней в Неаполе скифском, открытое в 1956 г. Обнаружен характерный набор украшений конской сбруи: обтянутые листовым золотом бронзовые бляхи — от седла и чепрака, посеребренный и позолоченный железный налобник с изображением конских голов. Кроме того, в погребении найдены крупные халцедоновые бусы и золотая серьга с подвеской в виде палицы Геракла, инкрустированная цветным стеклом.

В III—IV вв. на Крымский полуостров нахлынули аланы. В погребениях этого времени на Керченском полуострове и в степном Крыму обнаружены многочисленные сармато-аланские вещи, в том числе и изделия так называемого полихромного звериного стиля, которые долго приписывали готам : золотые и серебряные застежки, детали поясов и конской сбруи, варварски пышно украшенные драгоценными камнями и цветным стеклом, разнообразно и сложно орнаментированные звериными и птичьими головами, лапами и т. п.

Большинство подобных псевдоготских вещей связано с богатыми погребениями сармато-аланских вождей. Племена, известные под этим собирательным именем, проникли в Крым с Северного Кавказа, где со II в. широко известны памятники их культуры.

Одним из центров производства таких вещей (задолго до появления здесь «готов») становится и античный Боспор. Полихромный стиль широко распространился в Причерноморье. Волна кочевников подхватила и понесла его в страны Западной Европы.

Так называемые готы на юге Восточной Европы представляли собой конгломерат этнически различных племен, в котором лишь поначалу главенствовали готы. Те племена, которые расселились к востоку от Днепра, объединились в большой союз, известный под названием остроготов или остготов — в отличие от готов западных, союз которых получил название везиготов или вестготов. Медленно продвигаясь на юго-восток, постепенно смешиваясь с аборигенами, остготы проникли в Нижнее Приднепровье и Крым, дошли до северных берегов Азовского моря, быть может, частично захватив и земли Северного Кавказа. Среди них преобладали племена, занимавшиеся земледелием, но известны и кочевники-скотоводы степных районов.

Стихийное наступление варваров на Римскую империю в III в. втянуло в борьбу племена Северного Причерноморья. Военные действия, охватившие восточный Крым, вызвали упадок заморской торговли Боспора. В 332 г. была прекращена чеканка боспорских монет. В конце III в. от натиска готских племен — боранов и герулов — погибли города Боспора, в том числе Илурат, Мирмекий, Киммерик.

О разложении родовых отношений и социальном неравенстве «готов» в IV в. косвенно свидетельствует довольно быстрое проникновение в их среду христианства, которое было воспринято прежде всего социальной верхушкой.

Наибольшего могущества остготы достигли к середине IV в. Однако противоречия внутри союза (борьба за главенство и власть между знатью отдельных племен) вскоре ослабили его. В 375 г. при первом же серьезном натиске новых пришельцев — гуннов он распался, а племена его были поглощены их мощным потоком.
Примечания

1. Аланы — наиболее могущественное из позднесарматских племен.

Нашествие гуннов

 

Гунны — кочевой народ Центральной Азии (по китайским источникам — «хунну») — еще в III—II вв. до н. э. объединились на территории Монголии и Южного Прибайкалья.

В III в. нашей эры гунны проникли в приволжские и донецкие степи. Часть живших там аланов была покорена гуннами и вовлечена в их борьбу с готами. Раннесредневековый историк Аммиан Марцелин сообщает, что гунны двигались на запад и боролись с готами в одном строю с аланами.

Разбив готов в IV в., гунны заполнили степи и предгорья Крымского полуострова и подчинили себе часть аланских племен.

Письменные источники и археологические материалы IV в. говорят, что в среде гуннов происходила имущественная дифференциация, выделялась знать. Основой хозяйства гуннов являлось кочевое скотоводство и отчасти земледелие. Известную роль играла охота.

Около 450 г. гунны во главе со своим предводителем Аттилой вторглись в пределы восточноримских владений и в Центральную Европу, а в 451—452 гг. совершили опустошительные набеги на Галлию и Италию. В 453 г., после смерти Аттилы, их племенной союз распался, большинство входивших в него племен вернулось в причерноморские степи. В Крыму гунны окончательно разорили степные и предгорные поселения и опустошили плодородные речные долины. Местное население ушло в труднодоступные для кочевников гористые районы юго-западного Крыма, в верховья рек, где и возникли новые поселения, убежища и городища.

Гунны нанесли пошатнувшемуся Боспорскому царству в 70-х годах IV в. последний смертельный удар. К концу IV — началу V в. Пантикапей, некогда богатейшая столица Боспорского царства, превратился в небольшой городок Боспор, который жил уже не столько торговлей и ремеслом, сколько сельским хозяйством.

Не менее серьезно, чем Боспор, пострадало государство поздних скифов. Не зря (по археологическим данным) в III в. в Неаполе скифском, Алма-Кермене, Усть-Альминском, Красном и других городищах и поселениях предгорного Крыма бушевали пожары.

К этому времени этнический состав населения Крыма очень усложнился, в чем убеждают и антропологические данные. Степи и предгорья занимали скифы и сарматы; горы, юго-восточное побережье — тавры. В приморских городах жили главным образом греки, но имелась там и прослойка скифского, сарматского, аланского населения.

Гуннское нашествие прервало связи Крымского полуострова с племенами Юго-Восточной Европы. Степи Северного Причерноморья и Приазовья заняли экономически отсталые кочевые орды. Скифо-сармато-аланы были оттеснены в горы, где постепенно слились с потомками тавров. Это смешанное население и являлось в период раннего средневековья основным в горном Крыму.

Такова была в общих чертах экономическая и политическая обстановка, в которой находился Крым на рубеже античности и средневековья. Как же сложилась дальнейшая судьба населения разгромленного Боспорского царства и государства поздних скифов? Исследования археологических памятников того времени дают ответ на этот вопрос.

На заре средневековья

 

Гунны — кочевой народ Центральной Азии (по китайским источникам — «хунну») — еще в III—II вв. до н. э. объединились на территории Монголии и Южного Прибайкалья.

В III в. нашей эры гунны проникли в приволжские и донецкие степи. Часть живших там аланов была покорена гуннами и вовлечена в их борьбу с готами. Раннесредневековый историк Аммиан Марцелин сообщает, что гунны двигались на запад и боролись с готами в одном строю с аланами.

Разбив готов в IV в., гунны заполнили степи и предгорья Крымского полуострова и подчинили себе часть аланских племен.

Письменные источники и археологические материалы IV в. говорят, что в среде гуннов происходила имущественная дифференциация, выделялась знать. Основой хозяйства гуннов являлось кочевое скотоводство и отчасти земледелие. Известную роль играла охота.

Около 450 г. гунны во главе со своим предводителем Аттилой вторглись в пределы восточноримских владений и в Центральную Европу, а в 451—452 гг. совершили опустошительные набеги на Галлию и Италию. В 453 г., после смерти Аттилы, их племенной союз распался, большинство входивших в него племен вернулось в причерноморские степи. В Крыму гунны окончательно разорили степные и предгорные поселения и опустошили плодородные речные долины. Местное население ушло в труднодоступные для кочевников гористые районы юго-западного Крыма, в верховья рек, где и возникли новые поселения, убежища и городища.

Гунны нанесли пошатнувшемуся Боспорскому царству в 70-х годах IV в. последний смертельный удар. К концу IV — началу V в. Пантикапей, некогда богатейшая столица Боспорского царства, превратился в небольшой городок Боспор, который жил уже не столько торговлей и ремеслом, сколько сельским хозяйством.

Не менее серьезно, чем Боспор, пострадало государство поздних скифов. Не зря (по археологическим данным) в III в. в Неаполе скифском, Алма-Кермене, Усть-Альминском, Красном и других городищах и поселениях предгорного Крыма бушевали пожары.

К этому времени этнический состав населения Крыма очень усложнился, в чем убеждают и антропологические данные. Степи и предгорья занимали скифы и сарматы; горы, юго-восточное побережье — тавры. В приморских городах жили главным образом греки, но имелась там и прослойка скифского, сарматского, аланского населения.

Гуннское нашествие прервало связи Крымского полуострова с племенами Юго-Восточной Европы. Степи Северного Причерноморья и Приазовья заняли экономически отсталые кочевые орды. Скифо-сармато-аланы были оттеснены в горы, где постепенно слились с потомками тавров. Это смешанное население и являлось в период раннего средневековья основным в горном Крыму.

Такова была в общих чертах экономическая и политическая обстановка, в которой находился Крым на рубеже античности и средневековья. Как же сложилась дальнейшая судьба населения разгромленного Боспорского царства и государства поздних скифов? Исследования археологических памятников того времени дают ответ на этот вопрос.

Город Херсон — «Корсунь-град» русских летописей

 

Историей средневекового Херсонеса, или Херсона, как он тогда назывался, ученые занимаются давно. И все-таки в ней еще много не до конца прочитанных страниц.

В ранний период своего существования Херсон долго сохранял черты позднеантичного римского города. О его внешнем виде можно судить по руинам восточных кварталов, раскопанным еще в дореволюционное время. Общую картину дополняют раскопки нашего времени, проводившиеся в северной части города и на берегу Карантинной бухты на территории бывшего порта. Сохранившиеся в виде невысоких руин постройки этого крупного для своего времени города относятся большей частью к X—XII вв. или даже к более позднему времени. Однако, как убеждают археологические раскопки, все они перекрывают фундаменты античных и раннесредневековых зданий или поставлены прямо на них.

Строители города придерживались в основном планировки, унаследованной от античного периода. На улицах не было тротуаров, но они имели хорошие мостовые; под большинством из них проходили канализационные желоба.

Главная улица, пролегавшая с востока на запад, являлась как бы продольной осью города. Она была застроена стоявшими вплотную двухэтажными домами. В нижних этажах большинства из них имелись лавки, широкие двери которых, открывавшиеся прямо на улицу, служили и для освещения. В каждой лавке узкая дверь вела, как правило, в просторное заднее помещение, должно быть, кладовую, а третья — на лестницу в верхний жилой этаж.

Под домами обычно устраивались подвалы для длительного хранения товаров. Мука, крупа, зерно, соленая рыба, вино, растительное масло хранились здесь в установленных тесными рядами пифосах — больших толстостенных глиняных сосудах. Выделывались они в Херсоне. Тарой для перевозок служили круглодонные амфоры. В розничной торговле и для домашних нужд использовались одноручные плоскодонные кувшины нескольких стандартных размеров.

Фасады жилых домов отделывались просто: обычный цоколь из хорошо отесанных плит, гладкие оштукатуренные стены из бутового камня на глине. Небольшие окна верхних этажей, выходившие на улицу, часто имели арочные перемычки и наличники (тоже из отесанного камня), которые иногда украшались примитив ной резьбой — линейно нанесенным орнаментом из малоазийской плетенки или незамысловатых по рисунку розеток. Только некоторые зажиточные дома украшались более затейливыми резными вставками или нарисованным на штукатурке орнаментом. В этот период наново отстраиваются обветшавшие базилики V—VI в.: Уварова (по фамилии исследователя), базилика 1889 г. и базилика 1935 г. (но годам раскопок). Насколько можно судить по новым археологическим данным, роскошный по тому времени «Загородный крестообразный храм», прежде относимый к V—VI вв., был сооружен не ранее X в1. На месте бывшей агоры восстанавливается ряд старых развалившихся к тому времени базилик и возникает несколько новых крестообразных храмов. Снова получает распространение дорогая отделка стен общественных зданий — мраморная облицовка, роспись красками и т. д.

В восточной части города к X в. вырос крупный архитектурный комплекс вокруг самой большой из базилик Херсонеса — Уваровской. Сзади ее алтаря был расположен целый хозяйственный комплекс, связанный с храмом, а перед базиликой к южной стороне атриума (парадного двора) примыкало жилище настоятеля этого храма. Рядом стояло крестообразное, украшенное мрамором и мозаикой трехабсидное здание крещальни, впоследствии обросшее пристройками. То же самое происходило вокруг всех больших храмов Херсона — «Загородного крестообразного», «Храма с ковчегом», Западной базилики и других. За долгий период своего существования они обросли разнообразными жилыми, хозяйственными, производственными сооружениями, принадлежавшими церкви. Очевидно, Херсонская епархия имела свое хозяйство (в том числе и какие-то ремесленные мастерские), что наряду с приношениями прихожан давало ей значительные средства.

Соединение в одно целое храмов, жилищ, хозяйственных построек говорит об одной черте средневекового Херсона: в IX—X вв. в нем, как и в самой империи, сформировались элементы церковно-феодального уклада.

В X в. и позднее кое-где вокруг Херсона возникали земледельческие хозяйства хуторского или монастырского типа. К таким можно отнести небольшой монастырей на территории Гераклейского полуострова, руины которого еще до революции исследовал известный русский ученый, знаток истории и археологии Крыма А.Л. Бертье-Делагард. О существовании таких усадеб свидетельствует и ряд фамильных склепов, размещенных в отдалении от городских стен, как, например, известный склеп с росписью в пос. Туровка и др. Однако эти малочисленные хутора и мелкие монастыри вряд ли играли значительную роль для Херсона. Экономика города опиралась в основном на внешнюю и внутреннюю торговлю и ремесло.

Оживленная торговля с крымскими соседями, завязывание торговых отношений с Русью и печенегами, непрерывающиеся связи с Малой Азией, Закавказьем и Балканами — все вело к тому, что Херсон в рамках Черноморского бассейна приобрел значение международного порта.

Об этом говорят мощные портовые оборонительные сооружения — стены и башни. Хорошо просматриваются в тихую ясную погоду с берега Карантинной бухты заросшие водорослями фундаменты пирсов для причала торговых кораблей.

Экономический расцвет Херсона вызвал оживленное строительство. Упорядочивается линия обороны. Расширяется и территория города.

В росписи одного из загородных склепов, относящейся к X в., имеется интересный рисунок, на котором изображены мощные оборонительные стены, высокие ворота, башни, увенчанные коронами зубцов. Есть все основания предполагать, что это изображение Херсона.

При археологических раскопках западного участка Херсонесского городища, проведенных в 1957—1962 гг., изучена стена, расположенная значительно западнее старой границы города. Ее относили к VI в., но без достаточных оснований. Теперь, после раскопок, установлено, что стена построена в X в., т. е. именно тогда, когда Херсон достиг своего расцвета как крупный торговый центр.

Наследники Рима

 

Историей средневекового Херсонеса, или Херсона, как он тогда назывался, ученые занимаются давно. И все-таки в ней еще много не до конца прочитанных страниц.

В ранний период своего существования Херсон долго сохранял черты позднеантичного римского города. О его внешнем виде можно судить по руинам восточных кварталов, раскопанным еще в дореволюционное время. Общую картину дополняют раскопки нашего времени, проводившиеся в северной части города и на берегу Карантинной бухты на территории бывшего порта. Сохранившиеся в виде невысоких руин постройки этого крупного для своего времени города относятся большей частью к X—XII вв. или даже к более позднему времени. Однако, как убеждают археологические раскопки, все они перекрывают фундаменты античных и раннесредневековых зданий или поставлены прямо на них.

Строители города придерживались в основном планировки, унаследованной от античного периода. На улицах не было тротуаров, но они имели хорошие мостовые; под большинством из них проходили канализационные желоба.

Главная улица, пролегавшая с востока на запад, являлась как бы продольной осью города. Она была застроена стоявшими вплотную двухэтажными домами. В нижних этажах большинства из них имелись лавки, широкие двери которых, открывавшиеся прямо на улицу, служили и для освещения. В каждой лавке узкая дверь вела, как правило, в просторное заднее помещение, должно быть, кладовую, а третья — на лестницу в верхний жилой этаж.

Под домами обычно устраивались подвалы для длительного хранения товаров. Мука, крупа, зерно, соленая рыба, вино, растительное масло хранились здесь в установленных тесными рядами пифосах — больших толстостенных глиняных сосудах. Выделывались они в Херсоне. Тарой для перевозок служили круглодонные амфоры. В розничной торговле и для домашних нужд использовались одноручные плоскодонные кувшины нескольких стандартных размеров.

Фасады жилых домов отделывались просто: обычный цоколь из хорошо отесанных плит, гладкие оштукатуренные стены из бутового камня на глине. Небольшие окна верхних этажей, выходившие на улицу, часто имели арочные перемычки и наличники (тоже из отесанного камня), которые иногда украшались примитив ной резьбой — линейно нанесенным орнаментом из малоазийской плетенки или незамысловатых по рисунку розеток. Только некоторые зажиточные дома украшались более затейливыми резными вставками или нарисованным на штукатурке орнаментом. В этот период наново отстраиваются обветшавшие базилики V—VI в.: Уварова (по фамилии исследователя), базилика 1889 г. и базилика 1935 г. (но годам раскопок). Насколько можно судить по новым археологическим данным, роскошный по тому времени «Загородный крестообразный храм», прежде относимый к V—VI вв., был сооружен не ранее X в1. На месте бывшей агоры восстанавливается ряд старых развалившихся к тому времени базилик и возникает несколько новых крестообразных храмов. Снова получает распространение дорогая отделка стен общественных зданий — мраморная облицовка, роспись красками и т. д.

В восточной части города к X в. вырос крупный архитектурный комплекс вокруг самой большой из базилик Херсонеса — Уваровской. Сзади ее алтаря был расположен целый хозяйственный комплекс, связанный с храмом, а перед базиликой к южной стороне атриума (парадного двора) примыкало жилище настоятеля этого храма. Рядом стояло крестообразное, украшенное мрамором и мозаикой трехабсидное здание крещальни, впоследствии обросшее пристройками. То же самое происходило вокруг всех больших храмов Херсона — «Загородного крестообразного», «Храма с ковчегом», Западной базилики и других. За долгий период своего существования они обросли разнообразными жилыми, хозяйственными, производственными сооружениями, принадлежавшими церкви. Очевидно, Херсонская епархия имела свое хозяйство (в том числе и какие-то ремесленные мастерские), что наряду с приношениями прихожан давало ей значительные средства.

Соединение в одно целое храмов, жилищ, хозяйственных построек говорит об одной черте средневекового Херсона: в IX—X вв. в нем, как и в самой империи, сформировались элементы церковно-феодального уклада.

В X в. и позднее кое-где вокруг Херсона возникали земледельческие хозяйства хуторского или монастырского типа. К таким можно отнести небольшой монастырей на территории Гераклейского полуострова, руины которого еще до революции исследовал известный русский ученый, знаток истории и археологии Крыма А.Л. Бертье-Делагард. О существовании таких усадеб свидетельствует и ряд фамильных склепов, размещенных в отдалении от городских стен, как, например, известный склеп с росписью в пос. Туровка и др. Однако эти малочисленные хутора и мелкие монастыри вряд ли играли значительную роль для Херсона. Экономика города опиралась в основном на внешнюю и внутреннюю торговлю и ремесло.

Оживленная торговля с крымскими соседями, завязывание торговых отношений с Русью и печенегами, непрерывающиеся связи с Малой Азией, Закавказьем и Балканами — все вело к тому, что Херсон в рамках Черноморского бассейна приобрел значение международного порта.

Об этом говорят мощные портовые оборонительные сооружения — стены и башни. Хорошо просматриваются в тихую ясную погоду с берега Карантинной бухты заросшие водорослями фундаменты пирсов для причала торговых кораблей.

Экономический расцвет Херсона вызвал оживленное строительство. Упорядочивается линия обороны. Расширяется и территория города.

В росписи одного из загородных склепов, относящейся к X в., имеется интересный рисунок, на котором изображены мощные оборонительные стены, высокие ворота, башни, увенчанные коронами зубцов. Есть все основания предполагать, что это изображение Херсона.

При археологических раскопках западного участка Херсонесского городища, проведенных в 1957—1962 гг., изучена стена, расположенная значительно западнее старой границы города. Ее относили к VI в., но без достаточных оснований. Теперь, после раскопок, установлено, что стена построена в X в., т. е. именно тогда, когда Херсон достиг своего расцвета как крупный торговый центр.

Херсон при хазарах

 

В конце VII и в VIII в. полчища хазар, хлынувшие в Крым, вплотную окружили Херсон, на длительное время отрезав его от горных и степных районов, от сырьевых и продовольственных баз.

Из-за отсутствия письменных и недостатка археологических данных трудно сказать, имелись ли тогда в распоряжении Херсона сколько-нибудь значительные земельные угодья. Видимо, перед нашествием хазар в экономике торгового, еще наполовину рабовладельческого, города сельское хозяйство играло незначительную роль. По свидетельству того же папы Мартина, раннесредневековый Херсон пользовался хлебом, привозимым из-за моря. В городе не было крупного виноделия, о чем ярче всего говорит отсутствие вокруг него больших сельских хозяйств. Нет оснований предполагать возможность концентрации земель в руках аристократии и, стало быть, натурализации его экономики, свойственных феодальному укладу. Представление о некоей сельскохозяйственной округе раннесредневекового Херсона является весьма спорным.

Если пригородные хозяйства и были, то, вероятно, небольшие и немногочисленные. Они могли являться поставщиками птицы, овощей, фруктов, возможно, некоторых молочных продуктов и мелкого домашнего скота, преимущественно коз и свиней. Костные отходы раннесредневекового Херсона свидетельствуют о преобладании именно этих животных и птицы. Гораздо реже встречаются кости крупного рогатого скота, и то исключительно взрослых особей. Это говорит о том, что они доставлены были издалека. Попадаются также рога и кости различных диких животных, больше всего косуль и оленей.

Из рогов косуль и оленей вырабатывались разнообразные изделия художественного ремесла. Первично обработанные рога, равно как и вещи из них, — ручки ножей, накладные пластинки для орнаментации столярных изделий — археологи часто находят при вскрытии культурных отложений этого периода. Рога и кости диких животных свидетельствуют о том, что Херсон окружали довольно обширные невозделанные земли, на которых велся охотничий промысел (но. надо думать, он имел второстепенное значение).

В культурных отложениях Херсона периода его кризиса почти не встречается костных остатков крупного рогатого скота и крупной рыбы. Реже попадаются и птичьи кости, яичная скорлупа. Зато возрастает количество костей и чешуи мелкой рыбы (преимущественно хамсы), раковин съедобных улиток, устриц, мидий. На площадях, улицах и во дворах опустевших в то время кварталов, особенно в северо-западной части города, их появляются целые горы. Очевидно, в начале хазарского нашествия население испытывало сильные продовольственные затруднения, так как город был оторван от путей снабжения основными продуктами питания, а собственной продовольственной базы не имел. Однако спустя некоторое время хазарское нашествие и положительно сказалось на экономике города.

Мощное царство хазар, захватившее восточную и степную части Крыма, все же было не настолько сильно, чтобы полностью сокрушить византийское влияние в его западных районах. Со своей стороны и Византия, не оправившаяся от кризиса и непрерывно мучимая внутренними и внешними неурядицами, не смогла изгнать хазар и восстановить свою былую роль в Таврике. Обе стороны, несмотря на вооруженный настороженный мир и глухое соперничество, в котором использовался каждый промах противника, были заинтересованы в известном политическом равновесии. Создавшееся положение позволило Херсону балансировать между ними. Постепенно он превратился в необходимый обеим сторонам транзитный торговый пункт.

Однако узкая, хотя и традиционная, торгово-посредническая роль не могла надолго удовлетворить Херсон. Он вновь начал стремиться к. политической самостоятельности. Его активное вмешательство в сложную политическую игру двух сильных держав привело к весьма серьезным последствиям.

В 685 г. император Юстиниан II был свергнут с византийского престола и сослан в Херсон его преемником императором Леонтием.

Здесь он начал подготовку нового дворцового переворота. Херсониты решили выдать его императору Тиберию III, тем временем занявшему место Леонтия. Юстиниан бежит из Херсона и после долгой борьбы, изворотливо преодолев ряд препятствий, захватывает столицу и императорский трон.

Подоплекой подобных историй, обычных для Византии, являлись противоречия между императорским абсолютизмом, воплощенным в такой деспотической личности, как Юстиниан II, и свободолюбивыми стремлениями константинопольского дема — привилегированной византийской знати. Естественно, что херсонская торговая знать была тоже против Юстиниана и выступала на стороне других претендентов на престол, поддерживаемых демом.

Вновь захватив власть, Юстиниан качал мстить своим врагам. Херсон, ища защиты от императора, уходит под покровительство его политических противников — хазар. Юстиниан посылает в Крым карательную экспедицию. Однако решительные меры, принятые Херсоном и хазарами, побудили Юстиниана II прекратить репрессии. Он попытался поставить в Херсоне своего наместника. Но возмущенные действиями Юстиниана херсониты подняли в 711 г. восстание. Эту обстановку сумел использовать проживавший в городе политический ссыльный по имени Вардан, родом армянин. Он был провозглашен в Херсоне императором Византии под именем Филиппика.

При активной поддержке хазар и населения города Вардан-Филиппик утвердился на престоле. С этого времени для Херсона наступила эра благополучия.

Херсон — торговый город

 

Византийские императоры, вынужденные поддерживать дружественные отношения с хазарами, долго не трогают привилегии Херсона, полученные им от Вардана-Филиппика. Город постепенно снова становится выдающимся торгово-ремесленным и культурным центром Северного Причерноморья.

Во второй половине IX в. в Херсоне возобновляется чеканка собственной монеты. И хотя эта монета была медной, разменной и предназначалась для розничной торговли на внутреннем и ближайших к городу рынках, сам факт ее чеканки говорит о том, что Херсон вновь приобрел видное торгово-ремесленное значение среди других раннесредневековых городов юго-западного Крыма. О росте торговли, как внутренней, так и внешней, свидетельствуют остатки торговых рядов IX—X вв. на его главной улице.

Роль черноморской торговли и причерноморских сухопутных дорог в VIII в. начала возрастать, так как арабы закрыли водный путь через Красное море, связывавший ранее Византию с восточными рынками. Это обстоятельство побудило императорское правительство обратить более пристальное внимание на Херсон. Развитие его самостоятельности не могло, конечно, вызвать благожелательного отношения со стороны властей.

Если раньше в Херсоне постоянно сидели только представители императорской власти в лице трибунов, дуков и коммеркиариев, то теперь в нем учреждается стратегия — нечто вроде генерал-губернаторства. А неопределенных размеров зона, экономически и политически тяготевшая к городу, превратилась в фему — своего рода военно-административный округ. Это в конце концов привело к тому, что вскоре византийские стратеги Херсонской фемы свели на нет роль городского самоуправления. Несмотря на то, что титул протевонов (первенствующих) сохранялся в Херсонесе еще долго, все административное управление городом было, по-видимому, полностью подчинено стратегам.

Со второй половины IX в. благосостояние Херсона (Корсуня по русским летописям) заметно возросло. Это видно не только по расширению и упрочению его торговых и политических связей, но и по развитию ремесел и искусства, по размаху строительных работ и укреплению обороны города. Раскопки на берегу Карантинной бухты портовых сооружений, стен и башен, которые ведет Херсонесский музей, вносят много нового, интересного в представления о Херсоне того времени.

В конце X в. Херсон представлял собою торгово-аристократическую республику. Вокруг него нет заметных следов крупного землевладения. Подчинение же херсонскому стратегу ряда пунктов на побережье (Сугдеи и других) вовсе не означало принадлежности городу Херсону прилегавших к ним земель. Да и само это подчинение было в сущности номинальным. Вероятно, поэтому Константин Багрянородный, византийский автор X в., указывал, что Херсон не мог жить без хлеба, ввозимого из Южного Причерноморья. Ремесла и особенно посредническая торговля были, как и прежде, основой экономики Херсона.

Значительную роль в торговле города играл сбыт соленой и вяленой рыбы, ловлей которой издавна занимались херсонские рыбаки. Многочисленные цистерны и пифосы с остатками соленой рыбы, найденные при раскопках торговых помещений на главной улице и в других местах города, подтверждают данные письменных источников.

Не менее важной доходной статьей для Херсона была и перепродажа продуктов животноводства. Херсонские купцы покупали их в степных областях и вывозили в Малую Азию. Поставщиками этих продуктов являлись сначала печенеги, а позднее половцы.

Византийская военная администрация в Херсоне юридически продолжала существовать вплоть до XII в., но уже с начала X столетия сна стала утрачивать влияние на ход торговых дел. Чеканка Херсоном собственной монеты характеризует полноту его коммерческой самостоятельности.

Что касается ремесел, то они стали играть, по-видимому, второстепенную роль по сравнению с торговлей. Нет никаких данных того времени об интенсивном сбыте Херсоном своих ремесленных изделий. Исключение составляли только сельскохозяйственные орудия и, может быть, такие строительные материалы, как черепица и кирпич, а также торговая тара — амфоры. Однако распространение амфор за пределами Херсона было связано скорее всего с продажей товаров в них, а не со сбытом их самих как товара. Археологическими раскопками в ряде других мест Крыма открыты гончарные и керамические мастерские. Следовательно, это производство было развито не только в Херсоне. Кроме того, найденные в различных местах черепица и плинфа (плоский строительный кирпич) различны по составу керамической массы, по размеру и форме. Вряд ли все это вырабатывалось в Херсоне. И, наконец, недавно обнаруженные в нескольких пунктах горного Крыма остатки кузнечно-литейных мастерских VIII—IX вв. позволяют предполагать, что вряд ли Херсону принадлежала тогда исключительная роль в снабжении городов и поселений продуктами железоделательного производства. Зато в торговле привозными изделиями художественных ремесел, предметами роскоши и другими товарами, не производившимися в Крыму, он, видимо, занимал первое место.

Корсунь и Русь

 

С возникновением и развитием мощного древнерусского государства на Днепре возникают и расширяются торговые сношения Руси с Херсоном — Корсунем (как, впрочем, и с другими странами). Это сопровождалось неизбежным ростом военной силы Киевского государства и его влияния на международные дела. Ряд вооруженных столкновений Руси с Византией не мог пройти бесследно для Херсона. Оказавшись в качестве активного торгового посредника между Русью и Византией, он был в равной мере заинтересован в сохранении своих связей и с Византией и с Русью.

Население Херсона X—XI вв. становится многоэтничным. Это подтверждается как письменными источниками, так и антропологическими данными. Кроме греческих надгробий, в Херсоне найдены и древнееврейские (может быть, хазарские). Встречались и надписи на армянском языке.

Жили в Херсоне и славяне-русичи. Одна из корсуньских легенд рассказывает, что просветители славян и проповедники христианства IX в. Кирилл и Мефодий, прежде чем создать свою азбуку (так называемую кириллицу), избрали именно Херсон для изучения наречий и

обычаев славян, среди которых им предстояло вести проповедническую деятельность.

В X столетии политическое влияние Руси в Таврике и Херсоне упрочилось.

По мнению известного советского историка академика Б.Д. Грекова, это и определило исход важного по своим последствиям для Руси исторического события — похода киевского князя Владимира на Корсунь. Как известно, причиной похода явилось стремление Владимира поставить свою державу наравне с Византийской империей и принудить византийского императора выполнить нарушенные им обязательства. Среди них политически важным было обещание выдать замуж за русского князя византийскую царевну Анну.

Летописные версии этого события наряду с историческими фактами содержат много противоречий и легендарных подробностей. В обширной литературе, посвященной князю Владимиру, можно уловить две точки зрения на роль Корсуня. Одни исследователи, как например, А.Л. Якобсон, утверждают, что Корсунь будто бы был взят Владимиром «огнем и мечом» при жестоком сопротивлении граждан, потерпел непоправимый ущерб и начал быстро клониться к упадку. Вторая точка зрения, высказанная в свое время Б.Д. Грековым и разделяемая нами, усматривает в развитии событий две фазы.

На первом этапе активные военные действия Владимира, естественно, вызвали столь же активный отпор со стороны корсунян, о чем и говорится в летописи. Но если бы Владимир действительно ставил своей целью уничтожение Корсуня, то для него имело бы прямой смысл напрячь все силы, чтобы разрушить боевые стены, сломить сопротивление жителей и взять город в короткий срок. Однако уничтожение Корсуня не могло быть выгодным Владимиру, и он поступил иначе: прекратил активные (вероятно, демонстративные) военные действия и приступил к длительной и, видимо, довольно спокойной осаде.

В этой второй фазе корсуняне, сидевшие за мощными стенами, судя по летописи, были готовы к самому ожесточенному сопротивлению вооруженной силе. Но действия русского князя сделались пассивными…

Держать долгую осаду при недостаточно надежном и нерегулярном снабжении войск по морю можно было лишь при условии получения на месте, вблизи осажденного города, хотя бы продовольствия. Б.Д. Греков справедливо считает, что войско Владимира не смогло бы долго прожить за счет грабежа. Ведь известно, что в ближайших окрестностях Херсона сельское хозяйство не было развито, а грабеж отдаленных от Корсуня поселений распылил бы силы Владимира и, конечно, встретил бы сильный вооруженный отпор местных жителей. Остается предположить, что экономической и политической предпосылкой успешного исхода военного предприятия Владимира были те дружественные отношения, которые завязали его предшественники среди населения Крыма.

Оставляя в стороне нереальный характер некоторых подробностей летописи и «Жития», можно понять, что целью осады Владимир считал одно — склонить корсунян на свою сторону. Побряцав оружием у стен Корсуня, Владимир в конце концов одержал не столько военную, сколько дипломатическую победу над византийским императором. Различные домыслы о полном разорении Корсуня Владимиром нисколько не подтверждаются раскопками Херсонеса. Наоборот, археологи нередко находят в слоях этого периода русские вещи: кресты-энколпионы, наконечники ножен мечей, гривны (меновые единицы) в виде серебряных брусочков, встречается и славянская керамика. Все это — свидетельства тесного, постоянного и преимущественно мирного общения Руси с Корсунем.

Жители Корсуня могли видеть в лице Владимира врага не себе, а императору. Ко времени событий традиционная корсунская политика балансирования между враждующими сторонами с целью наживы от тех и других окончательно сформировалась. Культура, состав населения, всевозможные связи Корсуня приобрели международный характер. Несмотря на вековые узы, связывавшие город с империей, корсуняне вряд ли были довольны византийской администрацией, не оставлявшей своих поползновений на львиную долю их прибылей. В то же время Русь была для Херсона рынком, с которым следовало поддерживать самую тесную дружественную связь. По всей вероятности, именно эти обстоятельства, а не что-либо иное, открыли Владимиру ворота Корсуня. Это было не столько сдачей города победителю, сколько актом союза, хотя и замаскированного внешними признаками вражды.

В летописи и «Житии» указывается, что поводом к сдаче Херсона послужило разрушение Владимиром городского водопровода по указанию корсунянина Анастаса (который потом последовал за князем в Киев). Эта версия возникла, видимо, потому, что осажденным надо было как-то официально оправдать свои действия в глазах императора, придать им характер вынужденной уступки. В действительности же, как это ясно теперь из раскопок, в большинстве дворов (во всяком случае в каждом квартале города) были цистерны с дождевой и колодцы с грунтовой водой, хотя и несколько солоноватой, но вполне пригодной для питья. Кроме того, вода подавалась в город не по одной, а по нескольким скрытым в земле водопроводным трубам и к тому же из разных мест. Вряд ли мог Владимир все их обнаружить и разрушить.

Чисто фольклорный рассказ о сношениях Владимира с Анастасом посредством записки, привязанной к стреле, и в то же время историческая подлинность личности самого Анастаса являются подтверждением того, что город был сдан скорее всего после переговоров и соглашения, а не в результате кровавой победы русского князя.

Благодаря корсуньскому походу Владимир не только укрепил союз Руси с Византией, но и заключил выгодную связь с самим Корсунем.

После победы Владимира окончательно утвердился тот великий торговый путь «в греки», за обладание которым было пролито немало русской крови. По этому пути на Русь проникали византийские товары, достижения техники и культуры, в том числе архитектура и изобразительное искусство, которые оказали свое влияние на зодчество и живопись Киева и других русских городов. Христианская религия и византийские формы государственности воздействовали на формирование русского государства, его культуры и религии.

Итак, нет никаких оснований считать, что упадок Корсуня начался сразу после похода Владимира и, тем более, как непосредственный результат этого события. Такому предположению противоречат многочисленные факты. Археологические данные говорят, наоборот, о некотором подъеме ремесел Корсуня, изделия которого стали находить сбыт и на Руси. Оборонительные сооружения города в конце X и в XI в. не имеют следов больших военных разрушений и были тогда отнюдь не в запущенном состоянии. Трудно согласиться с утверждениями некоторых историков о том, что строительство и ремонт крепостных сооружений в портовой части города, о которых говорится в надписи 1059 г., были вызваны разрушениями, якобы причиненными Владимиром за 70 лет до того. Эта надпись, на наш взгляд, свидетельствует, что Корсунь и в это время продолжает иметь немалое значение для Византин. Недаром сановник Лев Алиат, заведывавший строительством и упомянутый в надписи, носил титул патрикия и именовался стратегом Херсона.

К середине XI в. в Таврике снова стали складываться обстоятельства, благоприятные для Византии и усилившие ее влияние в приморских городах южного и восточного побережий. Ослабление власти хазар в Крыму устранило одного из сильнейших ее соперников. Русско-византийские договоры о союзе нейтрализовали Русь, которая тем временем создавала на Черном море новую, более выгодную для себя базу — Тмутаракань.

Трудно сказать, как велика была власть византийского стратега за пределами Херсона. Пышный титул мог по-прежнему означать всего лишь номинальную власть. В это время население горного Крыма и городов побережья было, как уже говорилось, связано с Херсоном общностью культуры, языка и письменности. Однако военно-политические и торговые связи были, по-видимому, не так значительны. В археологических данных и письменных источниках нет никаких следов, указывающих на пребывание византийских гарнизонов за пределами Херсона; нет никаких сведений об императорских коммеркиариях в приморских городах. В это время в горах, на местах бывших родовых убежищ, уже возвышались стены и башни независимых от Херсона феодальных городищ и замков, к каждому из которых тяготела более или менее многочисленная группа поселений.

По-видимому, византийская фема в Крыму стала поминальной, а политические связи мелких горных княжеств и приморских городов с империей стали весьма неустойчивыми.

В самом Херсоне дело обстояло иначе. Здесь стратеги и коммеркиарии были сильны. Имена некоторых из них сохранились на печатях, найденных в Херсоне. Частая смена этих должностных лиц свидетельствует о той обстановке враждебности и глухого сопротивления, которыми, как и прежде, были окружены представители империи. Самоуправление в лице коллегии протевонов если и не было ликвидировано, то потеряло свое значение, что не могло не вызвать недовольства.

О напряженном состоянии внутренней жизни города под усилившимся давлением империи говорит драматический эпизод, который произошел в 1066 г. Византийский стратег, носивший звание котопана, отравил на пиру тмутараканского князя Ростислава. Херсонцы весьма энергично выразили свое возмущение поступком коварного византийца: «Сего же котопана побита каменьем корсунстии людье», — говорится в русской летописи.

Суть этого дела заключалась в следующем. Князь Ростислав враждовал с князем Святославом и его сыном Глебом, союзниками императора и торговыми конкурентами Херсона. Кроме того, он, вероятно, был и прямым противником Византии, которую тревожила военная экспансия Ростислава, угрожавшая ее черноморской торговле. Завоевательная политика тмутараканского князя несла Херсону возможность избавиться от убыточной для него опеки империи. Эти причины, видимо, и побудили корсунян поднять бунт против ставленника императорской власти, организовавшего убийство Ростислава.

Разросшееся восстание перешагнуло за пределы Херсона. По целому ряду дошедших до нас сведений, русские князья, союзники императора, собрались в поход против бунтовщиков. Над Херсоном нависла опасность. Но, к счастью для него, смерть императора Михаила и князя Святослава, инициатора похода, отвлекла внимание карателей от возмутившихся херсонцев.

В конце XI в. внешнее положение Херсона и внутренняя обстановка в нем улучшились. Мир между Русью и половцами, отрезавшими днепровские рынки от Херсона, вызвал оживление ремесел и торговли. Кроме того, город стал рынком для продажи рабов, которыми широко промышляли половцы. Византия в это время ослабила свой гнет, так как потеряла много сил в борьбе с предводителем норманнов Робертом Гвискаром.

Упадок Херсона

 

С помощью венецианцев Византийская империя победила норманнов, но за это ей пришлось уступить Венеции всю черноморскую торговлю. Наступила пора усиленного накопления тех исторических предпосылок, которые вскоре привели Херсон к упадку.

Черное море стало ареной торгового соперничества венецианцев и генуэзцев, их борьбы за крымское побережье.

В то же время в Крыму происходили непрерывные вооруженные столкновения местного населения с половцами. В этом кипящем котле формировались новые отношения и связи, в которых Корсунь, оставаясь в стороне, стал играть второстепенную роль. Росли и укреплялись, становились крупными торгово-ремесленными центрами новые города: Тмутаракань, Корчев, Сурож (Солдайя). Соперничество между ними способствовало их процветанию. Опасность разгрома кочевниками и в то же время крупные выгоды, которые давало обладание Солдайей, Кафой, Чембало и другими новыми приморскими городами, заставляли венецианцев, а затем генуэзцев всемерно укреплять эти города, усиливать свое влияние в Крыму.

Восточные земли полуострова все больше отрывались от Херсона. В горных районах юго-западного Крыма укреплялось и росло Мангупское княжество, которое вскоре подчинило себе всю территорию, бывшую продовольственной и сырьевой базой Херсона и единственным рынком сбыта его ремесленных изделий. Все же на протяжении XII в. и первой половины ХШ в. Херсон, по-видимому, оставался еще большим торговым портом и влиятельным культурным центром, однако теперь не единственным. А вскоре он уступил ведущую роль другим приморским городам.

Экономические связи Херсона с юго-западным Крымом еще некоторое время продолжались — ведь город являлся нейтральным безопасным портом и рынком сбыта сельскохозяйственных продуктов. Он еще оставался и крупным ремесленным центром, своего рода школой ремесла. О последнем свидетельствуют некоторые материалы раскопок Мангупа, а особенно Эски-Кермена. Их бытовой и хозяйственный инвентарь, керамика, в частности поливная посуда, носят на себе следы влияния херсонского ремесла. Многие предметы, найденные б Эски-Кермене, по-видимому, были выполнены в Херсоне.

В начале XIII в., когда торговля и политические связи Херсона с Константинополем оказались по сути прерванными, он попал под влияние маленькой, возникшей в 1204 г., Трапезундской империи. В одном из письменных источников говорится, что в 1223 г. Херсон наравне с другими городами юго-западного Крыма платил Трапезунду дань — «годовые взносы».

Со второй половины XIII в. всю торговлю на Черном море захватили итальянские купцы, обосновавшиеся в Кафе и Солдайе. Для Византии закрылись все морские торговые пути, в том числе и в Херсон. Таким образом, город окончательно остался в стороне от морской торговли, ранее обеспечивавшей его развитие и благосостояние. Правда, Херсон был избавлен от гнета Византии. Но, освобожденный от византийского гарнизона, он в то же время оказался почти беззащитным и мог сделаться легкой добычей любого захватчика.

И все-таки угасание Херсона длилось до тех пор, пока окончательно не отмерла его связь с соседними областями полуострова. Городское ремесло в Херсоне в XIII в. изменило свой характер. В мелких кузнечных мастерских Херсона продолжали изготовлять лишь земледельческие орудия: сошники, серпы, мотыги. Они находили

сбыт как среди окрестных жителей, так и в более отдаленных местах юго-западного Крыма, вплоть до районов нынешней Евпатории, где в то время развивалось зерновое хозяйство. Эта же зона была и потребителем продукции херсонских гончаров. Таким образом, к концу ХШ в. город из транзитного торгового центра превратился в торгово-ремесленный центр небольшой области.

Окидывая взглядом историю средневекового Херсона, можно убедиться, что при упадке торговли его экономика не смогла натурализоваться, ибо, как мы говорили, в распоряжении аристократии и обедневшей торговой знати почти не было земель. Вынужденный жить за счет скудного местного обмена своих ремесленных изделий на продовольствие и сырье, он был обречен. По соседству с ним, в княжествах и больших монастырях горного Крыма, судя по археологическим данным, росло свое ремесло. Оно успешно конкурировало с херсонским, поскольку развивалось в непосредственной близости к базам сырья и продовольствия и прочно входило в общую систему феодального хозяйства.

Возможно, что ремесленники Херсона начали переселяться в другие, более жизнеспособные города.

Поздний Херсон

В архитектурной планировке Херсона в XII—XIII вв. произошли существенные изменения. Город в целом, особенно его северо-восточная часть, до конца сохранил основу старой разбивки улиц, унаследованной от античности. Однако внутри кварталов все изменилось: маленькие жилые дома как бы опоясали небольшие внутренние площади, появились новые переулки, соединяющие их с улицами.

Каждая усадьба Херсона XII—XIII вв. состояла из крохотного двора, окруженного хозяйственными постройками или обнесенного высокой каменной стеной. Жилые здания, каменные, чаще двухэтажные, как правило, были обращены на улицу фасадом и нередко не имели в нижнем этаже ни окон, ни дверей.

Под жилые комнаты отводился второй этаж. В них со двора, реже — из нижнего помещения, вела каменная или деревянная лестница. В нижнем этаже были кладовые, причем входы в них делались чаще не со двора, а сверху — из жилых помещений. Стены домов обмазывались глиной и белились или покрывались штукатуркой, зачастую окрашенной в красный цвет. Крыши зданий, в большинстве случаев односкатные, покрывались плоской кровельной черепицей. Скаты направлялись преимущественно внутрь двора для сбора дождевой воды в глубокие цистерны. Одноэтажные помещения и нижние этажи двухэтажных построек, как правило, имели земляные полы, обмазанные глиной. Некоторые дома имели снаружи незатейливую архитектурную отделку. Входные проемы нередко завершались полукруглыми арками из гладкого, хорошо отесанного камня. Фасады украшались карнизами в форме выкружек. Над входами, а возможно, и над окнами верхних этажей в стены вставлялись камни с высеченными на них крестами или затейливым узором — «плетенкой». В отдельных случаях проемы и наличники украшались более или менее сложной орнаментальной росписью. На видных местах, чаще на перекрестках улиц, строились небольшие церкви или часовни. Обилие их было весьма характерным для городов этого периода.

Находки в жилых домах средневекового Херсона говорят и о его социальной топографии. Так, юго-восточная часть города, по-видимому, была более зажиточной. Здесь, помимо обычного бытового инвентаря и простой глиняной посуды — больших и малых пифосов, мисок, кувшинов, горшков, глиняных сит, — встречаются более дорогие предметы: поливная посуда (местного производства и привозная) а также медная и стеклянная, дорогие кресты-энколпионы, резная кость и т. п.

В северо-западной части города жила в основном беднота — мелкие ремесленники, рыбаки. Здесь при раскопках встречаются железные и медные крючки, наконечники гарпунов, факельницы для ночной ловли рыбы, драги для добычи раковин. Обнаружено также много костей и чешуи различной рыбы — хамсы, камбалы, кефали и др. Найден и мелкий земледельческий инвентарь — железные сошники, мотыги, серпы, заступы, конские путы и подковы, железные щетки для расчесывания льна и шерсти.

В ремесле средневекового Херсонеса важную роль играло гончарное производство, изделия которого для быта и хозяйства того времени имели первостепенное значение. Местные гончары занимались преимущественно изготовлением простой домашней красноглиняной посуды, торговой и складской тары.

Местная столовая посуда представлена разнообразными мисками, тарелками, блюдами, небольшими кувшинами. Встречается и дорогая, покрытая разноцветной свинцовой поливой и украшенная различными орнаментами и изображениями.

Пифосы были по-прежнему обязательной принадлежностью каждого жилого дома. Судя по следам содержимого этих сосудов, в них обычно хранились вино, растительное масло, соленая рыба, зерно и крупа. Пифосы однообразны по форме, они имеют шаровидные очертания с очень небольшим — до 10 см — плоским дном и сравнительно широкой горловиной. Венчик пифоса массивный, выступающий наружу. Высота сосудов колеблется от 0,9 до 1,2 м. Для устойчивости они обычно вкапывались наполовину в землю или обкладывались камнями.

Для перевозки жидкостей и сыпучих продуктов, как и в античное время, служили амфоры — сосуды меньших размеров, высотой от 35 до 55 см. Наиболее распространенной формой амфор в Херсоне была широкая грушевидная и круглодонная с низким узким горлом и двумя крутыми высокими ручками. Такие сосуды удобно переносить или перевозить на кораблях. В трюмы судов для балласта насыпали песок: в него-то и вкапывали амфоры. Широко использовались в обиходе, как и раньше, разнообразные по форме и величине плоскодонные одноручные кувшины. Небольшие кувшинчики, которые подавали к столу, покрыты цветной глазурью, украшены по плечикам и горлу врезанными горизонтальными и волнообразными линиями, реже налепами. Некоторые из этих сосудов имели на венчике носик. Делались и кувшины с фигурными горловинами — ойнохои.

Посуда, покрытая глазурью, составляла главную отрасль прикладного искусства позднесредневекового Херсона. В ней наряду с византийскими ярко проявляются местные традиции и сюжеты. В XIII в. в украшения херсонских гончарных изделий проникают мотивы искусства Закавказья и Ближнего Востока, как христианского, так и мусульманского.

Хорошо было налажено в Херсоне производство плоской кровельной черепицы (размером 40×42 и 34×36 см) с невысокими бортиками вдоль длинных ее сторон. При укладке на кровлю плоские черепицы — солены (иначе — керамиды) перекрывались в стыках полукруглыми удлиненными черепицами — калиптерами, равными по длине соленам. Ими же покрывался и конек крыши. Односкатные кровли часто одевались только плоскими черепицами без калиптеров. Тогда их стыки перекрывались такими же черепицами, перевернутыми лицевой стороной вниз.

Встречаются плоские черепицы со специальным прорезом для дымохода. Многие черепицы на лицевой стороне имеют выпуклые изогнутые к середине валики для направления стока дождевой воды. На некоторых имеются клейма в виде различных букв или изображений. Трудно сказать, чьи это знаки: цеховые или отдельных мастеров-ремесленников.

Херсонские гончары изготовляли также глиняные водопроводные трубы и плинфу. Кузнецы и литейщики, выделывали железные орудия для сельскохозяйственных работ, чеканщики и ювелиры — всевозможные медные и бронзовые вещи: сосуды, иконы, различные украшения. Были в Херсоне и косторезы, изготовлявшие пуговицы, костяные накладки на деревянные ларцы и другие изделия. При раскопках Херсона найдены наковальни, молотки, литейные формы и т. д.

Как угас город

 

На рубеже XIII—XIV вв. до юго-западного Крыма докатилась волна татарского нашествия. В 1299 г. Херсон был разгромлен ордами татарского хана Ногая. Арабские писатели того времени называют Херсон по-татарски Сары-Кермен — Желтая крепость. К началу XIV в. относятся найденные в Херсоне монеты золотоордынских ханов. Встречаются надгробия и камни с вырезанным на них орнаментом так называемого «сельджукского» стиля. Возможно, татары вели с Херсоном торговлю. Однако город уже не мог тягаться с такими мощными соперниками, как фактории генуэзцев, возникшие и разросшиеся на берегах Крыма.

Генуэзцы, по-видимому, оказывали значительное влияние на внутреннюю жизнь Херсона. Об этом свидетельствует учреждение в 1333 г. в городе католической кафедры.

Херсон постепенно приходил в запустение, жители покидали его. О бедности города в конце XIV в. рассказывают церковные документы, заполненные мелкими тяжбами херсонских митрополитов с другими епархиями из-за доходов от пограничных селений. В 1390 г. нищета епархии, вызванная упадком Херсона, дошла, видимо, до предела. Митрополит покинул город. Последующие херсонские митрополиты тоже предпочитали жить в соседних деревнях, принадлежавших генуэзцам.

В 1397 г., когда в юго-западный Крым вторглись полчища золотоордынского хана Едигея, разоренный ими Херсон как город почти перестал существовать. Об этом говорят следы огромного пожара в слое, перекрывающем его руины. Однако и после разгрома там еще какое-то время теплилась жизнь. В конце XV столетия возле величественных развалин некогда славного города ютилось рыбацкое поселение. Уцелевшие, но заброшенные постройки Херсона постепенно превращались в груды мертвых камней, над которыми долго возвышались остатки мощных башен и стен. Инструкция генуэзскому консулу в Кафе, датированная 1472 г., гласит: «…было бы полезно снести башни и стены одного необитаемого места, которое называется Херсон. И это в тех целях, чтобы турки не заняли его».

Средневековая Таврика — Крымская «Готия»

 

С IV в., после ухода римского флота от берегов Крыма и временного сокращения сухопутных войск империи, стоявших в Таврике, окружающая Херсонес территория осталась неохраняемой, но и свободной от военно-административного контроля. Торговое и культурное влияние на нее соседнего Херсонеса, ставшего византийским городом Херсоном, остается. Но так как в Таврике не существовало тогда какой бы то ни было централизованной государственной власти, в хорошо защищенных самой природой местах юго-западного Крыма в V в. возникает ряд независимых поселений, укрепленных боевыми стенами (Эски-Кермен, Мангуп, Сюйренское укрепление, Бакла и др.).

Жизнь этих городищ была в сильнейшей степени проникнута византийской культурой. И типы жилищ и городской характер планировки очень схожи с херсонскими. Здесь же обилие херсонских и вообще византийских предметов домашнего обихода; четко видны элементы византийской фортификации и строительные приемы. Однако в экономическом и политическом отношении эти укрепленные поселения, по-видимому, долго были предоставлены самим себе. Полуземледельческий, полувоенный характер таких городищ в дальнейшем определяется все яснее и яснее.

Иначе складывается в это время вся обстановка на южном побережье за Главной горной грядой. С тех пор, как последние римляне покинули Харакс — свою крепость на мысе Ай-Тодор — и до середины VI в., когда Византии пришлось приложить свои силы к укреплению побережья (об этом ниже), прошел значительный промежуток времени, памятники которого еще мало изучены. Археологическими исследованиями установлено, что здесь, кроме Харакса, ни у моря, ни выше на горных склонах не существовало других римских укреплений; имелись лишь убежища тавров, которые в лучшем случае представляли собой весьма примитивные каменные сооружения. Последние только дополняли и усиливали умело использованные естественные препятствия: горные кручи, скальные глыбы, обрывы, щели.

На южном берегу встречаются и открытые поселения тавров и их могильники — большие группы каменных ящиков-усыпальниц. Однако датировка (около рубежа н. э.) позднетаврских памятников еще недостаточно разработана, поэтому нет возможности периодизировать их четко и убедительно.

Вместе с тем невозможно представить этот край в первых веках нашей эры совершенно обезлюдевшим. Остается предположить, что его население в то время было малочисленным, переживало период крайнего застоя и долго оставалось весьма консервативным. Подобное положение могло определяться, с одной стороны, специфическими чертами самих тавров — источники свидетельствуют, что они были нетерпимы ко всему иноплеменному и способны стойко сопротивляться агрессии чужеземцев; с другой — такое положение могло быть результатом политики Рима, наследником и продолжателем которой в этих местах сделалась Византийская империя.

Существенные, но в данном случае узкие интересы Византии (как и Римской империи) здесь сводились к поддержанию безопасности плавания торговых судов вдоль берегов Крыма. При явном превосходстве византийского оружия над силами варваров не требовалось больших затрат на строительство и содержание фортов. Известная же изоляция своих гарнизонов от местного населения с чисто военной точки зрения являлась плюсом, а не минусом. Вероятно, на руку Византии была разобщенность населения побережья с более цивилизованными соседями на северной стороне гор.

В конце V в. в Крыму появилась вторая волна гуннов, отброшенных с запада Европы после распада державы Аттилы. За ними пришли другие кочевые племена, тюркского происхождения. Это изменило обстановку и заставило Византию использовать горы южной Таврики в качестве своего рода заградительной полосы, способной охранять побережье от агрессии кочевников.

Если взглянуть на карту средневекового Крыма, станет ясна сложившаяся тогда обстановка. Крепкие городища юго-западного предгорья могли противостоять любому врагу и облегчить оборону Херсона. Однако каждое из них возникло независимо от остальных, вне какого бы то ни было единого стратегического замысла. Каждое довлеет над территорией, имеющей естественные границы (реки, теснины, цепи скалистых холмов) вокруг открытых земледельческих поселений. Обитатели последних, вероятно, всегда были готовы взять в руки оружие и, спрятав за крепостной стеной жен, детей, стариков, имущество и скот, дать отпор врагу. Относительно труднодоступное местоположение таких укреплений — на скалистых обрывистых вершинах гор-останцев — давало им целый ряд оборонительных преимуществ. В то же время близость их к выходам из долин на степные просторы и караванные пути в мирное время открывала возможность торгового и культурного общения с Херсоном и степняками.

Между нагорьем и группой этих укреплений, стерегущих тучные, орошаемые реками долины, оставался как бы клин, направленный с северо-востока на юго-запад. Его узкий конец приходился на верховья Альмы и Качи, а широкое основание терялось в степях у Симферополя, Белогорска, Феодосии. Внутри клина после вторжения готов и первой волны нашествия гуннов оседлая земледельческая жизнь долгое время едва теплилась. По крайней мере до IX—X вв. мы не можем (несмотря на проведенные разведки) найти признаки ее возрождения в этих местах, ставших добычей кочевников. Под давлением последних коренные обитатели восточного и центрального предгорья все глубже уходят в неудобные для земледелия горы, а в хозяйственной их деятельности начинает преобладать отгонное скотоводство. Вероятно, это слабо организованное население иногда вступало в контакт с пришельцами и тогда могло представлять не меньшую опасность для побережья, чем сами кочевники.

В пределах указанного клина — ни на северных склонах Главной гряды, ни на всем пространстве нагорья от Байдарских ворот до Судакских гор — не возникло ни одной крепости, которая могла бы сдержать стремление хищных пришельцев к горным перевалам и побережью.

Тем не менее — как не трудно догадаться — и на северной стороне гор нередко вспыхивала борьба с кочевниками, нападавшими на поселения горцев. Следами ее могут являться примитивные каменные кладки, перегораживающие наподобие баррикад северные отроги горных массивов между обрывистыми ярами глубоких, заросших лесом оврагов, где рождаются бурлящие в скалах реки. Как правило, стены стоят двумя-тремя эшелонами, отступая в глубину гор и создавая несколько планов оборонительных рубежей. Остатки подобных стен на северных отрогах массива Караби были обследованы в 1963 г. Среди развалин найдены обломки раннесредневековой глиняной посуды (круглодонных амфор и пр.), поднято и несколько листовидных железных наконечников стрел, которые могут свидетельствовать о происходивших тут военных столкновениях. Вероятно, со временем при более пристальном изучении всех руин таких сооружений, а также остатков средневековых горных поселений (Молбай, Карасу-Баши, Баксан, Ени-Сала близ Симферополя и др.), они расскажут о той борьбе, которая протекала здесь в начале средневековья.

Этнический состав кочевнического населения степей, центрального предгорья и восточных районов полуострова в VI—VII вв. пока не поддается уточнению. Это могли быть и остатки гуннов, и авары, и первые хазары. Все эти более или менее родственные друг другу тюркоязычные племена (как и следовавшие за ними печенеги, половцы, татары), попадая в Крым, оставались тут и смешивались — частью с предшественниками и аборигенами, частью с новыми пришельцами. Все они представляли постоянную опасность для Херсона, для земледельческих поселений юго-западного предгорья, для южного побережья Крыма.

Почти все средневековые памятники, которые находятся на Главной горной гряде, были заброшены людьми уже в X в. Укрепления, поселения и могильники, возникшие одновременно с ними на южной стороне Крымских гор, как и те, что в VIII—X вв. появились на их северных отрогах и склонах, большей частью пережили все этапы средневековья и сохранили их отпечаток. В соответствии с этим средневековые древности горного и южнобережного Крыма как бы сами делятся на группы — нагорную, южнобережную и северную. По каждой из них можно предложить три экскурсионных маршрута, захватывающих, конечно, лишь наиболее сохранившиеся и доступные памятники.

По Караби, Демерджи и Чатыр-Дагу

Подъем на обширное нагорье Караби возможен с разных сторон. Но удобнее всего подниматься по его северным склонам — дорогами к метеостанции на яйле от с. Межгорье (б. Баксан) или из г. Белогорска.

Поднимаясь, вы несколько раз встретите упомянутые развалины древних стен, которые стоят поперек узких отрогов, между лесистыми и обрывистыми оврагами. Пройдя по Караби-яйле километра три на юго-восток от метеостанции, вы попадете на перевал Чигинитра (сюда же можно попасть от перевала Кокасан, что на дороге Белогорск — Приветное, по лесистому ущелью, где протекает речка Тунас). Восточный спуск Чигинитры ведет с яйлы в приморские села Приветное (б. Ускут) и Рыбачье (б. Туак). По западному спуску вьется тропа, проложенная пастухами мимо пещеры Фул (она же Туакская).

В ней найдены кости, керамика, орудия эпохи бронзы и времени раннего железа наряду со следами раннего средневековья. Оба спуска к морю перегорожены стенами (толщиной до 2,80 м) из дикарного камня, которые и сегодня выглядят внушительными. Длина стен Чигинитры — около 2 км.

За Чигинитрой к западу тянутся неприступные обрывы, под которыми от подножия скал к морю расстилается широкая полоса холмистой плодородной земли, изрезанной ручьями и речками, покрытой садами, виноградниками и возделанными полями, а местами низкорослым лесом.

Юго-западный отрог Караби венчают двуглавая гора Тай-Хоба и узкий гребень хребта Каратау. Последний разрезан узкой щелью, через которую проходит дорога Белогорск — метеостанция — с. Генеральское (б. Улу-Узень). Проходы между вершинами Тай-Хоба и Каратау перегорожены стенами, подобными чигинитринским. По гребню Каратау тянется от обрыва к обрыву такая же, только более длинная, стена. Западный конец ее спускается к верховью р. Суат и перевалу Таш-Хабах (Каменный замок). Пройдя над рекой, стена упирается в большой, похожий на башню, скалистый выступ. Отсюда просматривается верхнее течение Суата, виден восточный конец горы Долгой. Справа — хребет Орта-Сырт, гора Яманташ и другие возвышенности, покрытые густым лесом. За ними виднеется часть Долгоруковского нагорья, сзади которого прячется долина Салгира и выступает синий Чатыр-Даг. С этого же места, если поглядеть севернее, видны белые скалы над Баксанским ущельем; в них чернеют гроты, служившие людям жильем в период раннего средневековья, а в наши дни дававшие приют пастухам, охотникам и партизанам двух последних войн.

Еще первый исследователь древностей Крыма П. Кеппен в 30-х годах прошлого столетия писал, что стены на Караби и на других перевалах Главной горной гряды были созданы в период раннего средневековья обитателями побережья для обороны своей земли от врагов — хищных кочевников, захвативших степи предгорья. Оборонительный характер этих стен неожиданно подтвердился в период Великой Отечественной войны, когда их остатки были использованы партизанами. В нескольких местах среди развалин древней стены над Суатом можно увидеть современные стрелковые ячейки — кое-как пристроенные к уцелевшим кладкам каменные гнезда. Над ними на ветвях буковых деревьев археологи нашли висящие, точно плоды, заржавленные гранаты, а на земле — множество позеленевших гильз винтовочных патронов. Стена Таш-Хабах и в наши дни послужила своему прямому назначению — борьбе с иноземными захватчиками. Найденные возле стены и при зачистке ее кладок листовидные наконечники средневековых железных стрел подкрепляют мысль Кеппена о ее далеком прошлом.

Пройдя над истоком Суата до подъема на гору Тырке, свернем с дороги, уходящей вниз вправо, и пойдем по скалистой горной тропе северным склоном горы до большого благоустроенного родника с громадным деревянным чаном и корытом для водопоя скота. Оттуда мы подымемся на Тырке и пройдем по плоскогорью до перешейка между ней и горой Демерджи. Слева и справа — глубокие скалистые овраги : со стороны моря — Хапхал с каскадами Джур-Джур, давшими начало речке Улу-Узень, на которой стоит село Генеральское; со стороны Чатыр-Дага — Курлюк-Баш с речкой Курлюк, притоком Ангары, впадающим в нее в наиболее узком месте Ангарского ущелья (у остановки троллейбуса на шоссе Симферополь — Ялта).

По перемычке между оврагами проходит дорога с Долгоруковского нагорья, переваливающая через Тырке на Демерджи. На северной стороне Тырке, невдалеке от лесного кордона Букового и пересохшего озера Ханлы-Гель, возле горы Замана, она пересекает стену, подобную описанным выше. Вторую такую же стену мы встретим на той же дороге в ущелье между Северной и Южной Демерджи. На повороте к с. Лучистому (б. Демерджи) ниже стены откроется слева грандиозный обвал над местом, где находилась ранее деревня. Дорога раздвоится внизу подле развалин крепости и остатков поселения с могильником X—XV вв. Левое ответвление пойдет в сторону Лучистого, правое — к шоссе, спускающемуся в Алушту с Ангарского перевала.

Желая попасть более коротким путем к Чатыр-Дагу, мы найдем спуск с плато Северной Демерджи прямо на перевал — к нему ведет правое ответвление дороги (сразу же за оврагом Курлюк-Баш), которое спускается с яйлы к подножию крутого и высокого утеса Пахкал-Кая (он же Иван-лысый). На его вершине, куда можно подняться по тропе, огибающей эту высоту с северо-востока, расположено укрепление VIII—X вв. с остатками небольшой часовни и заросшими травой едва заметными основаниями оборонительных стен. Напротив утеса в скалах Северной Демерджи есть пещера, незаметная, но просторная. К ней от подножия утеса приводит узкая крутая тропинка. В этой пещере под руководством сотрудников Института археологии АН УССР алуштинские и симферопольские школьники, члены Малой академии наук (школьное научное общество), недавно провели археологические раскопки.

Пещера являлась одним из многочисленных в Крыму святилищ первобытного человека кизил-кобинской культуры (VII—VI вв. до н. э.). Видимо, для тех же целей она использовалась людьми начала нашей эры и раннего средневековья. Пещера МАН имеет два яруса, соединенных тридцатиметровой вертикальной шахтой. В нижнем зале — небольшой водоем, возле которого были найдены нетронутые костяки трех медведей, неизвестно как попавших в пещеру. Здесь же под отверстием колодца много разрозненных костей диких и домашних животных, черепки древней посуды. На стене слабо освещенного дневным светом верхнего зала высечен равноконечный крест; под ним до недавнего времени существовало вырубленное в мягком туфовом натеке примитивное рельефное изваяние — подобие уродливого человеческого лица; ниже возвышается нагромождение каменных глыб, на котором были обнаружены обломки древних лепных сосудов. Все вместе взятое можно рассматривать как жертвенное место — алтарь первобытного религиозного культа охотников и скотоводов. Пережитки этого культа сохранились в среде коренных обитателей Таврики и в период раннего средневековья, так как в пещере найдены обломки амфор VIII—X столетий и датируемый ими культурный слой.

От пещеры и утеса Пахкал-Кая дорога идет по узкому хребту между Демерджи и Чатыр-Дагом; на его середине — Ангарский перевал и шоссе.

За постройками пансионата «Перевал» начинается трудный подъем на Чатыр-Даг со стороны Ангар-Буруна.

Ангарский перевал в период раннего средневековья был, как и все остальные, защищен длинной стеной и являлся одним из наиболее труднодоступных. Древние колесные дороги на южный берег, к средневековой крепости Алустон (Алушта), шли не через него, а по плато Долгоруковского горного массива и плоскогорью Демерджи, а также западнее Чатыр-Дага — через Кебит-Богаз. Ангарский перевал тогда был пригоден лишь для вьючного транспорта.

У впадения Курлюка в Ангару П. Кеппен в 30-х годах XIX в. еще видел кусок стены, перегораживавшей ущелье между отрогами Долгоруковского массива и Чатыр-Дагом. Позднее, в конце столетия, местный краевед учитель симферопольской гимназии Дашков описал второй отрезок той же стены, примыкавшей к восточным обрывам. Теперь камень древней стены давно разобран на другие постройки, и лишь с трудом удается проследить ее ничтожные остатки.

Чатыр-Даг в археологическом отношении интересен своими первобытными стоянками, а также гротами в обрывах над с. Мраморное (б. Биюк-Янкой) и др., где наряду со следами кизил-кобинской культуры (VII—VI вв. до н. э.) найдены остатки раннесредневековых поселений. Замечательная карстовая пещера Бинь-Баш-Хоба (Тысячеголовая) дала пока случайные находки (пряжки, человеческие кости), которые наводят на предположение, что в ней находился средневековый могильник или было позднее святилище культа, связанного с человеческими жертвоприношениями. Однако чатырдагские гроты и пещера Тысячеголовая еще ожидают своих исследователей.

На западную сторону Чатыр-Дага можно попасть или прямо через его вершину Эклизи-Бурун, или по дороге вдоль западного склона (через Барсучью поляну и кордон Суат — Кринички), или, не подымаясь на плато, прямо с Ангарского перевала — по дороге вдоль южного склона Чатыр-Дага мимо так называемого Кутузовского водохранилища.

В урочище Ат-Чокрак под Эклизи-Буруном можно проследить остатки раннесредневекового поселения: здесь при вспашке земли под плантации лаванды (ниже родника) были найдены целые пифосы и обломки амфор VIII—X вв.

Севернее поляны и выше родника Ат-Чокрак дорога на кордон Суат пересекает остатки еще одной из длинных стен, известных П. Кеппену. Ее продолжение через перевал Кебит-Богаз по Коньку к скалам Бабугана разобрано до основания.

В 1947 г. стена под Эклизи подверглась археологическому обследованию; выявлена структура ее кладки, близкой по некоторым строительным особенностям к кладке ранних стен Эски-Кермена1 (V в.), а у проема в стене найдены обломки гончарной посуды (к сожалению, мало выразительные) времени около рубежа нашей эры. Остатки подобных же стен были обнаружены и на других перевалах Главной гряды Крымских гор.

Некоторые из этих стен были и прежде известны исследователям. Иногда они принимали самые примитивные из них за оборонительные сооружения первобытных обитателей горного Крыма. Однако более пристальное и широкое изучение открыло кое-где несомненные следы ранневизантийской строительной техники2. Из этого следует, что длинные стены на перевалах, быть может, появившиеся на рубеже нашей эры, позже не утратили свое значение — они долго поддерживались раннесредневековыми обитателями южных склонов крымских гор. Есть, однако, основания предположить и другое: а не были ли они выстроены в период раннего средневековья с целью обороны побережья?

В первой половине VI в. нагнетание военной опасности со стороны кочевников степей и предгорья угрожало торговле Византии и ее стратегическим замыслам в Северном Причерноморье. Это заставило императора Юстиниана I принять серьезные меры для усиления позиций империи в Таврике, в результате чего и могли появиться укрепления горных перевалов.

Примечания

1. См. очерк «Рядом с византийским Херсоном».

2. Например, остатки кладок на растворе с цемянкой. Цемянка — измельченная в порошок керамика — служила гидравлической добавкой в известковый строительный раствор.

Страна Дори

Прокопий Кесарийский, современник и придворный Юстиниана I, строитель его военных укреплений, оставил известие о том, что на побережье между Боспором и Херсоном были построены две крепости: Алустон (совр. Алушта) и «в Горзувитах» (Гурзуф). Юстиниан заключил и военный союз с обитателями некой «страны или области Дори», находившейся «тут же», между Херсоном и Боспором, и помог им воздвигнуть длинные стены, перегораживавшие проходы в эту страну. Лаконичное свидетельство Прокопия претерпело ряд толкований, настолько исказивших его понимание и запутавших весьма важный для истории средневекового Крыма вопрос о локализации Дори, что нам приходится остановиться на нем подробнее.

В 30-х годах прошлого столетия два автора — известный исследователь древностей Крыма Петр Кеппен и швейцарский путешественник Дюбуа де Монпере — независимо друг от друга выдвинули две разные гипотезы о местоположении страны Дори. Первый строго придерживался смысла слов Прокопия и подкреплял их фактом существования на перевалах горного Крыма остатков древних заградительных стен. Второй придавал тому же свидетельству весьма расширительный смысл и предположил (без достаточных оснований): не являются ли длинными стенами Прокопия те укрепления, в том числе и так называемые пещерные города, которые он осматривал в поездках по юго-западному предгорью между Бахчисараем и Севастополем? При этом и загадочная страна Дори, естественно, должна была попасть туда же.

Кроме стен на перевалах, Кеппен прослеживал еще две «линии» крепостей: одну в юго-западном предгорье (те самые городища, с которыми столкнулся Дюбуа де Монпере), вторую — на южном побережье. Кеппен не располагал данными, необходимыми для датировки этих укреплений. Лишь в результате современных археологических исследований стало ясно, что предгорная «линия» укреплений состоит из разновременных городищ, замков и монастырей, не связанных ни в какую систему и выросших независимо от Херсона и Византии. Южнобережная попросту не существует. В действительности здесь две группы укреплений; одни, в большинстве возникшие не ранее IX в., стоят у самого моря, а другие, более поздние, отступают от него к северу. Ко времени же Юстиниана I и Прокопия (середина VI в.) относятся лишь две из прибрежных крепостей — Алуштинская и Гурзуфская.

В конце XIX и первой половине XX в. в трудах целого ряда авторов рассматривался вопрос о местоположении страны Дори. Однако эти труды, к сожалению, носили кабинетный характер, без достаточного археологического исследования горных и южнобережных памятников, без учета топографии и географических условий полуострова. Юго-западное предгорье с отдельными горами-останцами, на которых расположены «пещерные города», постепенно из книги в книгу стало превращаться в сплошные горы, а Главная горная гряда с ее памятниками как бы перестала существовать; входы в широкие долины рек стали абстрактно восприниматься как «горные проходы». По отношению к местности восточнее Херсона — между современным Севастополем и Бахчисараем — стал неправильно применяться термин нагорье (ср.: Н.Н. Павлова. Физическая география Крыма. Л., 1964). Все это привело прежде всего к непониманию Кепиена — его три «линии» укреплений были смешаны в одну. Поскольку же между ним и Дюбуа де Монпере в свое время никакой полемики не разгорелось, теперь стало казаться, что ссылками на Кеппена можно подкрепить точку зрения Дюбуа. Подобное недоразумение повлекло за собой целый ряд неверных исторических построений, касающихся и более поздних периодов истории средневекового Крыма.

Именно таким путем, через переходившее из одного труда в другой отождествление длинных стен Прокопия с «пещерными городами» и превращение последних в мнимую византийскую заградительную линию вокруг Херсона А.Л. Якобсон (Средневековый Крым. М.—Л., 1964, стр. 11), повторяя ошибки своих предшественников, пришел к неправильной локализации страны Дори в районе Мангупа и Эски-Кермена.

Однако в той же книге, как и в некоторых своих статьях, он под давлением фактов, вскрытых многолетними полевыми исследованиями целый группы археологов, вынужден был, противореча самому себе (стр. 154), отказаться от основного для его концепции положения, что Сюйренская крепость, Мангуп, Эски-Кермен, Чуфут-Кале и пр. якобы являются длинными стенами Прокопия. Вопрос о том, где же эти стены находились и что собой представляли, А.Л. Якобсон оставил открытым. Но это, разумеется, не может спасти необоснованную локализацию страны Дори в юго-западном предгорье.

Точка зрения Кеппена, по которой страна Дори находилась на южных склонах Главной горной гряды, вполне согласуется со свидетельством византийского писателя и подкрепляется данными археологических разведок, проведенных за последние 10 лет. Природные условия местности, ее топография, характер археологических памятников без натяжек совпадают с описанием Прокопия. На всех перевалах Главной гряды к морю, как можно убедиться воочию, реально существуют остатки длинных стен. Это нечто вроде гигантских заборов поперек перевалов; их концы примыкают к непроходимым скалистым кручам и обрывам. Некоторые из таких искусственных преград, в зависимости от конфигурации перевалов, состояли из нескольких подобных сооружений.

Если учесть, что в средние века не было дорог, какие созданы теперь, то стены эти являлись серьезным препятствием и действительно могли представлять собой «систематическим образом устроенную оборону южного берега Крыма» (Кеппен).

Немногочисленные обломки керамики, найденные в развалинах длинных стен, позволяют датировать их лишь приблизительно временем не позже X в. Ведь возле стен на перевалах никто не жил, и поэтому с ними не связано никаких культурных отложений. Но, рассуждая логически, мы можем предположить, что сами стены относятся к VI в.: во-первых, они явно оборонительного характера; во-вторых, налицо следы ранневизантийской строительной техники; а в-третьих, и это главное, они появились при такой исторической ситуации, которая сложилась лишь в это время и более не повторялась.

Мы потому уделили место освещению полемики вокруг страны Дори, что этот вопрос является одним из краеугольных для истории всего крымского средневековья. Ведь по свидетельству того же Прокопия, Дори была населена так называемыми готами, а это несомненно перекликается с тем названием «Готия», под которым средневековая Таврика фигурирует в ряде других источников.

На прибрежной полосе между Судаком и Балаклавой в разное время археологи изучали средневековые могильники. Некоторые из них относятся к какому-либо одному времени, другие содержат захоронения нескольких исторических периодов; среди них выделяются погребения с вещами так называемого «готского стиля», о котором говорилось в первом очерке этой книги.

Если в других местах Крыма можно проследить ранние фазы развития этого стиля, то на южном берегу он предстает в зрелом виде, свойственном вещам V—VI столетий — в частности, золотым, серебряным (с позолотой) или бронзовым фибулам (застежкам) и пряжкам с изображениями хищных птиц, змей, которые, по верованиям того времени, оберегали от «нечистой силы». Эти вещи украшены разноцветными вставками из драгоценных камней, силикатной пасты или пластинками стекла. Интересно, что подобные находки сосредоточены не на восточном отрезке указанной береговой полосы, как можно было бы ожидать ввиду его большей близости к Боспору — одному из очагов формирования «готского стиля», а посреди южного побережья — между Симеизом и Аю-Дагом, в основном возле Гурзуфа (Суук-Су, Артек).

В юго-западном предгорье некоторые могильники (Бакла, Чуфут-Кале и другие) тоже дают ряд вещей, представляющих псевдоготский стиль опять-таки в зрелом виде.

Появление подобных вещей, как и некоторых погребальных обрядов (захоронения в колодах, обкладка могил плитами и т. п.) в юго-западном предгорье и на южном побережье нельзя не связать с появлением и частичным оседанием в Крыму так называемых готов. Под натиском гуннов могло произойти перемещение части этого нового населения предгорья на южное побережье. Художественный стиль и другие элементы культуры, занесенные сюда потоком пришельцев, стали тут преобладающими, укоренились и в дальнейшем оказались надолго (хотя и номинально) связанными с представлением о «готах», как о якобы основном элементе смешанного населения юго-западного предгорья, гор и южного берега Крыма. Не этим ли объясняется, что Прокопий в VI в. видит готов з обитателях южного побережья, дружественных Византин и враждебных ее недругам; не потому ли ко всей южной Таврике, включая юго-западное предгорье, на века пристает название «Готия»?

Свидетельство Прокопия, несмотря на всю его краткость, позволяет догадываться о многих сторонах жизни южного побережья в VI в. Перед нами встает картина родоплеменного строя, устойчивых патриархальных отношений, примитивного земледелия и полувоенного быта тех, кого Прокопий именует готами.

От Алушты до Ласпи

От поляны Ат-Чокрак можно спуститься в Алушту по дороге, проходящей через с. Изобильное (б. Корбеклы). Не доходя села, невдалеке от места слияния речек Софу-Узень и Улу-Узень, мы увидим под скалами Бабугана темный конус лесистой горы Чамны-Бурун. Ниже мелькнут острые скалы Ай-Иори — таврского убежища, позднее ставшего средневековым дозорным пунктом на пути с Кебит-Богаза к городищу на горе Сера ус. Она тоже видна издали левее (т. е. южнее) и ниже Чамны-Буруна на фоне хребта Урага, который тянется к морю и седлу горы Кастель, возвышающейся западнее Алушты над самым берегом.

В Алуште прежде всего заслуживают внимания остатки средневековой крепости Алустон, построенной при императоре Юстиниане I около середины VI в. Позднее ее использовали генуэзцы. Она существовала до прихода турок, т. е. одновременно с Демерджийской крепостью, охранявшей с XIII в. дорогу из Алустона в горы. В районе алуштинского рынка сохранилась одна из четырех башен, невдалеке от нее — остатки второй башни. Местами прослеживаются куски стен (как бы вмонтированные в современные ограды дворов) и крепиды террасированного склона горы, на которой расположена старинная часть города.

На горе Кастель сохранились остатки укрепления, овеянного легендой о царице Феодоре, якобы боровшейся здесь с генуэзцами. Легенда, являясь многослойным памятником устного народного творчества, в этом случае (как, впрочем, и во всех остальных) соединила в поэтическое целое отрывки разновременных сведений и исторических воспоминаний. Феодорой звалась византийская императрица, супруга Юстиниана, построившего Алустон. Много позднее генуэзцы, с трудом и немалой кровью захватив Судак, овладели и Алустоном.

Не исключено, что крепость Кастель, построенная, как полагают его исследователи, на развалинах позднетаврского укрепленного убежища, действительно была направлена против Алустона, ставшего генуэзским, и сдерживала агрессивные намерения или действия генуэзцев. Средневековые находки на горе Кастель близки именно к этому времени (XII—XV вв.). Одновременное существование почти рядом двух больших крепостей могло иметь отчасти то самое значение, какое им приписывает легенда.

За Кастелью, в сторону Ялты, у шоссе возле с. Малый Маяк (б. Биюк-Ламбат, что в переводе, однако, означает большой маяк) возвышается усеченный конус горы Ай-Тодор1, на которой сохранились остатки небольшого замка — фундаменты двойного кольца оборонительных стен и церкви над обрывом. В низине, к юго-западу от укрепления, в 1957 г. были раскопаны остатки большой средневековой винодельческой усадьбы с огромными (около 2×1,5 м) орнаментированными красноглиняными пифосами. Усадьба была открыта при плантажных работах на современном винограднике между подножием горы и селом, которое, кстати сказать, до сих пор хранит отпечаток средневековья в планировке и архитектуре отдельных домов.

За замком Ай-Тодор к западу открывается вид на гору Аю-Даг. Ее средневековые памятники издавна привлекают внимание археологов. На выступающем в море мысу Аю-Дага есть остатки небольшой раннесредневековой часовни, которая, как это нередко бывало, могло служить маяком для плававших вдоль берега кораблей.

Значительно выше, на юго-восточной стороне Аю-Дага, у дороги, которая сюда ведет, имеются остатки целой группы больших, капитально выстроенных зданий. По преданию, тут находился монастырь. У подножия горы на месте нынешнего пос. Фрунзенское (б. Партенит) находятся остатки целой группы средневековых поселений и нескольких могильников. У дороги к селу на склоне горы стояла большая базилика с усыпальницами. Одна из них сохранила надпись X столетия, которая называет имя епископа готского Дамиана и свидетельствует о восстановлении в X в. храма и монастыря, основанных в VIII в. самим «святым» Иоанном (тоже епископом готским). Эти сооружения были разрушены во время охвативших всю Таврику вооруженных столкновений с хазарами.
Примечания

1. Не путать с мысом того же названия близ Гаспры.

Таврика в период борьбы с хазарами

В VIII—X вв. Византийская империя вела войну на два фронта. С одной стороны, никак не угасала борьба со славянскими племенами, с другой — саму империю раздирали внутренние политические и религиозные распри между правительством и феодалами, идеологом которых являлась церковь в лице крупных богатых храмов и монастырей. Борьба императорского абсолютизма с феодалами вылилась в идеологические разногласия (так называемое иконоборчество, отвергавшее почитание икон и церковных реликвий), за которыми следовали административные меры и вооруженные столкновения. Значительная часть гонимых иконопочитателей нашла приют в Таврике — прежде всего на побережье. Епископ Иоанн, ярый иконопочитатель, был, естественно, врагом византийского иконоборческого правительства и императора. А поскольку Византия в это время уже искала союза с недавним противником — хазарами, ловкий политик Иоанн, по-видимому, стремился вбить клин между хазарскими и византийскими властями в Крыму. Он воспользовался антихазарскими на строениями народа и в 717 г. разжег восстание, которому, по церковным источникам, он сумел придать антииконоборческую окраску. Таким образом, народно-освободительные мотивы восстания были по существу подменены: его содержанием стала идеологическая и вооруженная защита феодализма, которому служила церковь.

Однако достаточная веротерпимость хазар и, видимо, слабая в тот момент озабоченность Византии делами далекой Таврики — «Готии» привели к возможности сговора местной знати с хазарскими властями. Епископу дали возможность спастись бегством за море, а восстание было потоплено в крови его участников. Сквозь агиографическое оформление событий в «Житии Иоанна Готского» и обычную идеализацию образа «святого» отца церкви проглядывает и социальная подкладка восстания и мало симпатичные черты самого Иоанна, который обманул и предал народ, вставший на борьбу против поработителей.

Бесславный разгром восстания и бегство его вождя не только пошатнули в глазах населения горного Крыма престиж церкви (на это жалуются церковные деятели VIII в.), но и нанесли удар по ее стремлениям верховодить в мирских делах.

В горной Таврике не создалось церковно-феодального государства, подобного, например, Черногории, где в течение столетий духовный глава — митрополит одновременно выполнял функции светского правителя и военного вождя. Со времени разгрома восстания церковь заняла по отношению к местной военной знати подчиненное положение.

В VIII—IX вв. ослабление влияния Византии в Таврике — «Готии» привело к тому, что эта территория осталась на время предоставленной самой себе. Одни из городищ предгорья, лучше других укрепленные и стратегически выгоднее расположенные, то ли устояли, то ли были использованы хазарами (Мангуп); другие гибли (например, городище на высоте Пампук-Кая над Бельбеком), третьи утрачивали былое значение (Эски-Кермен). Разрушение длинных стен на перевалах, происшедшее, насколько можно судить, в тот же период, могло явиться результатом сражений повстанцев с хазарами и успеха последних.

Вместе с длинными стенами окончательно исчезает со страниц истории и страна Дори, замкнутый отсталый район, в котором под византийским протекторатом как бы консервировался застарелый родоплеменной строй.

В период раннего средневековья в этих местах задавали тон греки, занимавшиеся рыболовством, садоводством и виноградарством, ремеслами, корабельным делом, морской торговлей. Рост их поселений, появление приморских «торжищ» (по выражению одного из средневековых письменных источников) явились толчком извне, который ускорил разложение общинного строя коренных обитателей побережья и южных склонов гор.

Не случайно вышеназванные богатые могильники с варварскими драгоценными вещами псевдоготского стиля сосредоточены в этих же местах; видимо, к ним тяготела местная знать, быть может, состоявшая в основном из пришельцев — «готов». Хорошо вооруженные и более организованные в военном отношении, чем местные племена, «готы» могли на время подчинить аборигенов своей власти, прежде чем этнически и культурно раствориться среди них.

Продолжение южнобережного маршрута

У самого моря на западном склоне Аю-Дага — на территории Артека — в 1963 г. при деятельном участии пионеров были исследованы развалины большого поселения, которое возникло около времени Юстиниана I и просуществовало до XV в. Оно было оставлено людьми, по-видимому, после того, как огромный оползень сбросил в море более половины домов. Сохранившаяся часть поселения придавлена каменными глыбами, под которыми погибли многие жилые и хозяйственные постройки. При массовых зачистках удалось выявить очертания улиц, ограды дворов, стены зданий. Обнаружены две кузнечные мастерские, где изготовляли железные якоря и металлические детали корабельной оснастки. Найден и некрополь поселения с фундаментом небольшой церкви. Мощный (до 2 м толщины) слой культурных отложений перекрывает кладки нескольких строительных периодов, во время которых планировка поселения оставалась неизменной, несмотря на многочисленные перестройки жилых домов.

Дома были разных размеров (самые крупные 15×18 м), многие из них имели стены толщиной без малого около метра. Возможно, что эти дома имели вторые этажи. Террасы и улицы расходились радиально от центра поселения, где стояли наиболее крупные постройки. Дома и хозяйственные помещения были окружены дворами: усадьбы располагались не скученно, но и без разрывов между собой.

При раскопках собрано множество обломков посуды всех периодов средневековья от V—VI до XIV—XV вв., в том числе и поливной привозной, и амфор, и пифосов разных форм и размеров. Найдены также рыболовные грузила из просверленных галек и большое количество рыбьих костей. Выделяются кости крупных осетровых рыб и камбалы, раковины мидий и устриц, встречаются побывавшие в огне клешни и панцири крабов. Почти нет костей домашних животных.

Во дворах многих домов (и выше поселения) сквозь завалы камней и щебня пробились и растут старые инжирные и оливковые деревья, крупноплодная рябина, виноградные лозы. При обследовании их кафедрой садоводства и виноградарства Крымского сельхозинститута выяснилось, что это поросль от корней средневековых деревьев и лоз, в свое время придавленных обвалом и все-таки не погибших. На территории поселения (вообще сильно заросшей) много старых и одичалых кевовых деревьев. Из их плодов в свое время приготовляли масло, пригодное в пищу и для технических целей; смолу же их применяли в корабельном деле.

На самой вершине Аю-Дага к северу от заросшего лесом, а местами открытого, урочища с хорошим пастбищем и родником (когда-то постоянным, а теперь пересыхающим уже в начале лета) сохранились развалины большого укрепления, примитивно сложенного из необработанных камней. Оно имеет форму неправильного кольца, образованного стеной толщиной около 3 м и длиной более 250 м. С внутренней стороны стены — ряд прямоугольных пристроек, которые, судя по толщине их кладки (менее 1 м) и незначительному раскату камня, были невысокими. Никаких археологических находок укрепление не дало, хотя его обследовали неоднократно. Сооружение это пока остается загадкой: о его дате и назначении высказываются весьма различные суждения.

Наиболее распространенным и романтическим является предположение о принадлежности Аю-Дагского укрепления таврам. На эту мысль наводят и примитивность каменной кладки, и относительное соседство с таврским могильником и поселением III—II вв. до н. э. Однако примитивность сооружения не является датирующим признаком и ближе к укреплению находятся не таврские, а раннесредневековые постройки на самой горе.

Трудно сказать, к какому именно времени можно отнести предполагаемые убежища тавров южного побережья — и на Кастель-горе близ Алушты, и на скале Исар-Кая в Гаспре, и на горе Крестовой над Алупкой, и на горе Кошка у Симеиза… Однако именно на этих местах в IX—X вв. стояли мощные укрепления. По ряду внешних признаков можно понять, что замена едва усиленного примитивной кладкой естественного убежища замком или городищем со стенами и башнями в каждом случае происходила не сразу, а через несколько строительных периодов, вызванных не только военными разрушениями, но и развитием фортификационной мысли и строительного дела. Вместе с тем в средневековом каменном зодчестве Таврики очень долго сохраняются самые древние строительные традиции — кладка насухо, подбор камней вместо их обработки, использование естественных глыб и завалов, скругление углов вместо их вязки и прочее. Детальное исследование и периодизация подобных памятников в настоящее время только начаты.

В VI—VIII столетиях в стороне от Алустона и Горзувит мы еще не находим остатков каких-либо фундаментальных укреплений и поселений с долговременными каменными постройками. Поблизости же от этих византийских крепостей (особенно на хорошо защищенном берегу между ними) выросли поселения, многие из которых продолжают жить до наших дней. Таковы Горзувиты (Гурзуф), Артек, Партенит (Фрунзенское), Биюк-Ламбат (Малый Маяк) и другие.

Археологические раскопки 1959 г. на восточной окраине Гурзуфа открыли большую базилику VI в. и остатки жилых домов. На скалистой высоте, выступающей в море, под стенами генуэзско-турецкой крепости в 1963 г. обнаружены основания юстиниановского укрепления. Склон этой высоты от подножия крепости к бухте был в свое время укреплен террасами и тесно застроен жилыми домами, на остатках которых существуют постройки современного Гурзуфа. Курортный поселок кое-где даже сохранил средневековую планировку улиц, а черепки посуды, амфор, пифосов буквально усеивают береговые тропы, встречаются во многих дворах и на галечном пляже бухты.

Над Гурзуфом, рядом с приморской крепостью, на окраине с. Краснокаменка (б. Кизил-Таш) возвышается большая скала Кизил-Таш (Красный камень), известная также под названием Гелин-Кая. На ней — остатки небольшого замка, когда-то, по-видимому, охранявшего путь на перевал Гурзуфское седло. Сохранились основания оборонительных стен и каких-то построек внутри них; видны устои ворот, на подступах к которым отдельно стоит квадратная в плане башня.

Укрепление Гелин-Кая датируется временем не ранее XII—XIII вв. Непосредственная близость его к Гурзуфской крепости опять наводит на мысль о какой-то сложной и двойственной военно-исторической ситуации на южном побережье в период зрелого средневековья (вспомните Алустон, Кастель и Демерджи).

Такую же картину мы увидим и к юго-западу от Гурзуфа: укрепление на мысе Мартьян (Никитский ботанический сад), а над ним — восточнее Никиты (справа от шоссе, если ехать в Ялту) — возвышается более поздняя крепость Палеокастрон; такую же пару составляют укрепления Массандровское и Учан-Су-Исар близ Ялты; ниже Гаспры — остатки средневековой крепости на мысе Ай-Тодор (между Ласточкиным гнездом и санаторием Харакс, близ одноименной древнеримской крепости), а над Гаспрой, на месте карьера завода железобетонных изделий, — дозорное укрепление Исар-Кая, которое было, видимо, связано (так же, как Ай-Иори и Сераус) с большим городищем на горе Крестовой над Алупкой. Таким образом, укрепления, описанные Кеппеном, идут не одной, как казалось ему, а двумя линиями, расположенными одна над другой.

Укрепление Исар-Кая было в 1961 —1962 гг. исследовано полностью. На его труднодоступной вершине найдены следы таврского убежища — керамика, которую можно отнести ко времени поздней бронзы и раннего железа; тут же на краях обрыва были кучи морской гальки двух сортов : мелкие для пращи и более крупные для метания по приближавшемуся противнику. Верхние отложения грунта на утесе изобиловали керамикой двух периодов — VIII—X и XII—XIV вв. н. э.

Раскопки на Исар-Кая открыли остатки здания последнего периода. Оно состояло из четырех помещений — одного хозяйственного (кухня-кладовая) и трех жилых, из которых два были предназначены для целой группы людей (сохранились следы нар), а третье (с более благоустроенным очагом) служило жильем одному или двум лицам. К зданию примыкал открытый на юго-запад навес; за тремя его стенами находилась железоделательная мастерская. Открыто основание круглой горновой печи, найдены шлак, обломки печины, кричное железо, полуфабрикаты изделий и сами изделия — железные наконечники стрел, а также целый набор оселков. Видимо, небольшой гарнизон этого укрепления в мирные дни не сидел сложа руки, а готовил для себя оружие.

В глубокой и просторной щели, расколовшей надвое утес (возможно, в результате землетрясения), обнаружены стены двух жилых и хозяйственных помещений, пещерная кладовая с пифосами и следы еще двух более поздних горновых печей. С южной и восточной сторон к утесу примыкала площадка, укрепленная стенами (своего рода двор крепости) и снабженная большой цистерной для воды. Время устройства этих второстепенных сооружений устанавливается многочисленными находками, в том числе монетой XII столетия. В XIV в. укрепление было заброшено, а в XV в. снова некоторое время использовалось в качестве убежища и дозорного пункта.

На юго-западном склоне, непосредственно под утесом Исар-Кая, были открыты многочисленные сельскохозяйственные усадьбы того же времени, а ниже, рядом с Гаспрой, — остатки более раннего поселения VIII—X вв. Укрепление рядом с Хараксом у Ласточкина гнезда, «парное» с Исар-Кая, относится к X—XIV вв.

Своеобразная «спаренность» приморских и горных укреплений наблюдается и далее к юго-западу: у Симеиза (Панеа — на берегу и укрепление на горе Кошка), а также в районе Голубого залива (укрепление на мысу Кикенеиз и Биюк-Исар возле с. Оползневое). Такую же пару, по-видимому, представляли собой Кастропольская крепость у моря и Кучук-Исар у перевала Шайтаy-Мердвень над санаторием «Мелас».

Забегая немного вперед

Попытаемся объяснить причины, вызвавшие это явление. Прежде всего обратим внимание на два исключения из правила — укрепления западнее Фороса : в Ласпи и на мысе Айя.

Миниатюрное укрепленьице в Ласпи на скале Ильяс-Кая и неприступная крепость Кокия-Исар на мысе Айя стоят непосредствен но над скалистым берегом, и ни одно из них не имеет прибрежного «двойника». Между этими укреплениями раскинулась живописная котловина Ласпи, где обнаружены остатки шести средневековых поселений, могильник, три храма и следы целого ряда разбросанных по урочищу средневековых усадеб. Здесь же найдены остатки железоделательного производства и керамические печи, вырабатывавшие плинфу (плоский кирпич) и черепицу.

Северо-западнее Ласпи и береговых утесов мыса Айя лежит урочище Кокия с развалинами небольшого средневекового поселения. За хребтами к северу от Кокия, у дороги на Севастополь, расположен целый ряд современных сел: Гончарное (б. Варнаутка), Резервное (б. Кучук-Мускомья) и другие, основанные на остатках средневековых поселений. Далее к Херсонесу — снова два «парных» укрепления — приморское Чембало и горное Камара, значение которых вполне ясно: большая крепость у моря принадлежит генуэзцам, а ей противостоит дозорное укрепление, охраняющее дорогу в долину р. Черной и проход в Байдарскую долину с ее поселениями. Ту же роль играют и Чернореченский исар в районе Мангупа — Феодоро, Сарджик на реке Черной близ Алсу (совр. Морозовка) и крепость Каламита в устье этой же реки (ее описанием начинается глава «Рядом с византийским Херсоном»). Все четыре укрепления могли нести дозорную службу против генуэзцев, угнездившихся в Чембало и отсюда начинавших свою агрессию в юго-западные районы полуострова. Такая же роль могла принадлежать и всему «второму эшелону» крепостей южного побережья. Разумеется, подобная ситуация возникла не сразу, а сложилась в течение одного-полутора столетий.

От Басмана до Бойки и Богатого ущелья

Прежде чем покинуть южное побережье и перейти к ознакомлению со средневековыми памятниками на северной стороне Крымских гор, необходимо бросить взгляд на ту историческую картину, которая возникла здесь после того, как была стерта граница, в VI в. делившая Таврику на два почти чуждых друг другу района. Сопоставляя средневековые древности на обеих сторонах Главной горной гряды, видим, что с конца IX в. вся Таврика охвачена единым и синхронно протекающим во всех ее углах историческим процессом, ярко запечатленным в этих памятниках.

На южном побережье Крыма, на всем пространстве между морем и обрывами Главной горной гряды, с конца IX в. вырастают укрепления, во многом напоминающие феодальные замки Балкан и Кавказа. В то же время они отличаются стратегическими и строительными особенностями, выдающими их родство с примитивными древними убежищами, на местах которых они по всей вероятности выросли.

В IX—X вв. появляются два вида таких укреплений. Одни из них весьма велики и находятся в относительно безопасных местах, а иногда заключают в себе второе внутреннее укрепление — своего рода кремль (например, Кастель близ Алушты или городище на горе Крестовой над Алупкой). Другие — небольшие — стоят на отдельных утесах-отторженцах (например, Исар-Кая в Гаспре, Учан-Су-Исар близ Ялты, Ай-Тодор близ Алушты, Биюк-Исар у с. Оползневое и др.). Все они расположены на узлах проезжих дорог, при выходах из больших ущелий к морю пли вблизи основных горных перевалов (Пахкал-Кая, Сераус, Кучук-Исар и т. д.). Памятники эти одновременны, связь же между большими городищами (типа Алупкинского исара), открытыми поселениями, расположенными вокруг них и мелкими дозорными пунктами, как, например, Гаспринский исар, не вызывает сомнений. Последние охраняли подступы к большим урочищам, где группировались сельскохозяйственные поселения. Подобные группировки возникали, по-видимому, стихийно.

Район верховьев Качи и Бельбека изобилует аналогичными памятниками, характерными для Таврики переходного периода между ранним и зрелым средневековьем (VIII—XI вв.). Из них наиболее любопытен комплекс древностей Басмана, недавно исследованный археологическим отрядом Комплексной карстовой экспедиции АН УССР.

Басман — один из наиболее крупных отрогов Главной горной гряды — выступает на север от вершины Кемаль-Эгерек и разделяет два верхних притока реки Качи: с северо-востока Басман омывает Донга, а с юго-запада у его подножия простирается долина речки Каспаны. Эту долину как бы отгораживает от верховьев Бельбека длинный продолговатый водораздел, северный конец которого теряется в холмах предгорья, а южный, примыкающий к Главной горной гряде, увенчан большим каменным утесом Яманташ. Это огромный отторженец, высящейся над ним горы Оксек.

Узкое, глубокое и темное русло Донги густо заросло вековым лесом, а солнечная долина Каспаны полна благоухающих полуодичалых садов, но теперь безлюдна; современные села разместились ниже. Они стоят на остатках предшествовавших поселений, иногда весьма древних — таврских, а затем средневековых (но в большинстве не ранее X в.). В долине Каспаны также встречаются следы средневековых усадеб, которые стояли подобно небольшим хуторам на невысоких всхолмлениях. Все они, судя по археологическим находкам, относятся к XII—XIV вв.

В более ранний период средневековья были обжиты в основном не долины, а отроги Главной горной гряды, в том числе и Басман.

Попасть на Басман можно через заповедник, пройдя кордон «Олений» (на р. Япалах) и пос. Крымский, откуда можно автобусом, идущим на Бахчисарай, проехать к Донге и, не доезжая до с. Шелковичного (б. Коуш), сойти у ответвления дороги, которая, минуя огороды на левом берегу реки, ведет на Басман. Можно подъехать к этому месту и со стороны Шелковичного тем же рейсовым автобусом (Бахчисарай — пос. Крымский).

Дальше сбиться с пути трудно, так как хорошо промаркированная дорога ведет прямо к туристскому приюту у родника на поляне Кермен. Последняя получила свое название от находящейся рядом с ней средневековой крепости (X—XV вв.) на утесе Кермен-Кая, отделенном от поляны балкой и ручьем Хури, который впадает в Донгу.

На туристской поляне и вокруг нее в колючих зарослях кустарника можно уловить следы небольшого средневекового поселения: проглядывают фундаменты построек, угадываются заросшие остатки крепид, террасировавших склон. По археологическому материалу, полученному путем шурфовки, поселение можно отнести к тому же времени, что и крепость.

На территории укрепления Кермен-Кая при зачистке оснований оборонительных стен и башен, наряду с обломками разнообразной гончарной посуды (в том числе и херсонской), были найдены куски железного шлака, обломки кричного железа, пережженная печина и другие остатки средневекового кузнечно-литейного производства, подобного гаспринскому. Найдено тут и сырье — крупные тяжелые железистые конкреции, вымываемые водой из известняков и оседающие в верховьях рек.

В период раннего средневековья, т. е. до X в., поселение и крепость еще не существовали. В это время использовались для жилья пещеры на северо-восточных обрывах Басмана. Тропа к ним идет мимо памятника на могиле партизанского командира Кривошты, чей отряд стоял на Басмане в полуразрушенных теперь землянках (в лесу, у второго источника, при дороге на Кемаль-Эгерек). Пещеры снабжены номерами, нанесенными синей краской в период работ археологической экспедиции. Наиболее интересны из них пещеры № 7 и 5. Обе они лучше других сохранили следы приспосабливания под жилье. В этих сухих пещерах работы было немного: выравнивался пол, передняя часть площадки грота укреплялась подпорной стеной или барьером. Иногда широко открытая сторона грота закладывалась стеной (в которой, разумеется, имелись проемы), на нее опиралась кровля, расширявшая и дополнявшая естественный навес скалы. Гнезда для стропил над аркообразными отверстиями гротов являются следами устройств, увеличивавших полезную площадь. В пещере № 7 сохранились остатки очага, подле которого при раскопках были собраны обуглившиеся зерна пшеницы и других злаков.

В пещере № 5 найдены мелкие жернова и зернотерки. Тут же стояли пифосы и амфоры: их крупные куски (в том числе и днища in situ) зачищены при раскопках. Были найдены и разные мелкие вещи: костяные рукоятки ножей, сами железные ножи, оселки и пр. Костяной наконечник стрелы из пещеры № 5 — листовидной формы и тех же размеров, что и современные ему железные наконечники — говорит о высокой ценности металла в тот исторический период: люди по возможности стремились использовать и другие материалы.

В тех же пещерах был вскрыт слой культурных отложений с золой и углями, керамикой и невиданным в долинных поселениях множеством костей домашних животных.

Между пещерами на обрыве когда-то висели деревянные галереи и лестницы: видны следы выбитых в скалах гнезд для балок и косых подпорок. Система таких лестниц выводила наверх на край обрыва. Здесь, непосредственно над жилыми пещерами, возвышается мощная стена — Басманский исар, который был известен Кеппену. Концы этого подковообразного сооружения почти примыкают к обрыву. Стена толщиной в 160—180 см сложена из необработанного дикарного камня: укрепление очень напоминает по кладке и размерам (ок. 75×55 м) Джалманское, Карагачское и другие позднескифские и таврские укрепления первых веков нашей эры. Есть в ней и нечто сходное с теми исарами — на Аю-Даге и в других местах южного побережья, которые часто (не без некоторых оснований) связывают с таврами.

При неоднократных зачистках и шурфовках укрепление на Басмане не дало никакого археологического материала, как и многие позднескифские убежища в предгорьях Крыма. Однако, учитывая местоположение Басманского исара над комплексом жилых пещер, можно предположить, что это укрепление использовалось для их защиты. Ведь они были уязвимы только сверху. Возможность нападения на пещеры снизу — в лоб или с флангов — была исключена, так как у подножия обрыва под самой скалой проходила лишь узкая, местами подкрепленная кладкой тропа, на которой с трудом могут разойтись двое встречных; ниже тропы круто падает в русло Донги весьма длинный и поросший лесом склон.

Если такое соображение справедливо, то им, конечно, еще не исчерпывается вопрос о времени возникновения данного исара и других ему подобных. Пещерное поселение не докопано до конца: быть может, нижние его слои в пещере № 5 придавлены огромным глыбовым завалом, который там обнаружен. Если под завалом окажутся более ранние культурные отложения, то исар можно будет с таким же основанием относить и к периоду, предшествовавшему поселению VIII—X вв.

В сырой и, как считают карстологи, некогда обводненной пещере № 5 люди жили в каменной хижине, построенной в относительно светлой и сухой привходовой части пещеры. В X в., когда все поселение было оставлено людьми, перешедшими на юго-западный склон Басмана, на месте хижины была возведена часовня, а вокруг нее возник небольшой христианский некрополь. Его погребения полностью исследованы. Здесь было найдено надгробие XII—XIII вв. Другие находки говорят о том, что храм в пещере часто посещался и, по-видимому, являлся местной святыней. Разрушен он был землетрясением, потрясшим Крым в самом начале XV столетия (о землетрясениях не раз свидетельствовали археологические и письменные источники). Катастрофа принесла человеческие жертвы — в глубине пещеры, у воды, был обнаружен костяк человека, раздавленного рухнувшей на него глыбой.

Пещеры Басмана овеяны легендой о золотой колыбели, будто бы спрятанной в их глубине и охраняемой неумолимыми духами гор. По легенде, колыбель являлась родовой реликвией князей и священной эмблемой подчиненного им племени. Вероятно, и в этом случае, как всегда, легенда поэтизирует и соединяет с фантастическим вымыслом подлинные события (с этой стороны она заслуживает внимания историков).

Оборонительные преимущества Басмана и скрытность его местоположения привлекли раннесредневековых обитателей Таврики в тот период хазарского нашествия, который последовал за поражением восстания Иоанна Готского. Заметим, что они же были оценены и партизанами Великой Отечественной войны, которые не только стали хозяевами поляны Кермен и всего юго-западного склона хребта, но и использовали его пещеры. Кое-где и сейчас еще заметны следы партизанского быта: например, в пещере № 5, прохладной и наиболее укромной, были «забазированы» продовольствие и боеприпасы. Словом, тут как и на Таш-Хабахе Караби, сходная военная ситуация повлекла за собой и похожее использование природных условий.

Ощутимые следы современности на Басмане перекликаются с образами далекого прошлого. Легенда, археологические памятники, недавная быль — все делает более близкой и понятной жизнь древних людей, подобно нам оборонявшихся здесь от поработителей своей родины.

Разумеется, сказанное не следует понимать буквально. Неизмеримо далеки от исторической обстановки VIII—X вв. масштабы и социальная обусловленность современных нам событий. Тем не менее люди того времени были такими же людьми, как и мы. На Басмане это можно ощутить сильнее, чем где бы то ни было.

В шести километрах к юго-западу от Басмана на уже упоминавшемся утесе Яманташ в 1962 г. изучалось небольшое дозорное укрепление, похожее в своей основе на Гаспринское, но просуществовавшее дольше него и приобретшее черты феодального замка. Здесь тоже обнаружены обильные остатки интенсивного железоделательного производства. По найденной в шурфах керамике укрепление можно датировать X—XV вв. (как и Кермен-Кая). Стоит этот замок невдалеке от мощного источника на скрещении древней (на ней найдены обломки кремневых орудий) скотопрогонной тропы на яйлу с дорогой, которая идет из верховьев Бельбека в долину Каспаны.

За Яманташем темнеет пятиглавая Бойка. Пять ее вершин — Куш-Кая, Караул-Кая, Сотира, Богатырь и Курушлюк — сливаются в единый силуэт, напоминающий гигантскую хищную птицу, простершую крылья над истоками Бельбека и Коккозской долиной.

Со стороны Бельбека и Ялтинской яйлы на подступах к Бойке есть два до сих пор не изученных укрепления — замок на скале Кипиа над с. Счастливое (б. Биюк-Узенбаш) и маленькая сторожевая крепостца у дороги из с. Многоречье (б. Кучук-Узенбаш, затем Ключевое) к перевалу Лапата-Богаз. Оба села стоят на остатках средневековых поселений.

Бойка отделена от Главной гряды гигантской щелью Большого каньона. На Бойку ведут дороги и тропы от сел Многоречье, Счастливое, Богатырь. Можно попасть на нее и сверху, с яйлы, по дороге, идущей мимо горы Эндека по западному склону Куш-Кая. Между вершинами Бойки, на перевалах, имеются остатки заградительных стен, выстроенных в тех же традициях, что и длинные стены на Главной горной гряде. Кроме того, Бойка имела с западной стороны два небольших дозорных укрепления: «нижнее» — на одной из скал хребта Курушлюк и «верхнее» — на самом хребте.

В труднодоступном урочище, каким являлась Бойка, археологи открыли остатки шести средневековых поселений X—XV вв., жители которых занимались в основном земледелием. На седловине между Сотирой и хребтом Курушлюк, где проходит крутая тропа (а в древности серпантином вилась колесная дорога), были зачищены и частично раскопаны руины трехабсидного храма. Раскопки храма позволяют понять, почему большая гора, на седле которой он стоит, называется Сотира (по-гречески — Спаситель): вероятно, так назывался и этот храм. По тому времени он являлся одним из самых крупных в Крыму (около 18×27 м). Он был построен из тяжелых глыб дикарного камня. Его пол выстилали плиты разноцветного, как мозаика, местного конгломерата. Храм был перекрыт рухнувшими теперь арками и сводами из легкого известкового туфа, а для кровли вместо черепицы были применены гладкие песчаниковые плиты. Обнаружены и остатки окружавших храм жилых построек, а также следы оживленной хозяйственной деятельности их обитателей.

Богатство и значение храма Спаса на Бойке подчеркивают не только его величина, архитектура и местоположение в центре группы поселений, но и находки дорогой привозной посуды, видимо, херсонского и малоазийского происхождения, резные надгробия, большие орнаментированные пифосы и прочее.

Вероятно, храму Спаса принадлежала кузнечно-литейная мастерская, открытая рядом с ним у дороги на седле Сотиры. Не в связи ли с этим на Бойке наряду с сельским хозяйством был широко распространен угольный промысел, следами которого являются многочисленные углеобжигательные ямы, заросшие дубами, которым уже не одна сотня лет?

Так как на Бойке, замкнутой со всех сторон, отсутствуют признаки каких-либо внутренних сооружений типа замка или цитадели, можно сделать вывод, что хозяином Бойки являлся большой храм, настоятель которого, вероятно, управлял поселениями урочища, ведал их обороной и т. д.

Бойка как церковно-феодальный удел прожила долго, вплоть до прихода турок. Местная легенда повествует о трудной и долгой осаде ими Бойки, которая, по словам легенды, была «большим городом». Известный исследователь средневекового Крыма Н.И. Репников высказал предположение: не является ли название Бойка синонимом «почтенной Пойки», упомянутой в одной из надписей Мангупа (XIV в.)?

Неподалеку от Бойки, к западу, под утесом Сююрю-Кая, где сохранились остатки замка X—XIII вв. с четырехугольной башней-донжоном и двойным кольцом боевых стен, было расположено поселение с маленькой церковью того же времени. Среди ее развалин найден камень с надписью, упоминающей Феодоро, т. е. Мангуп. Связь данного района и его средневековых памятников с Мангупом не вызывает сомнений.

Утес и замок Сююрю-Кая с южной стороны огибает дорога на лесной кордон «Чайный домик». Оттуда — налево — дорога в урочище Ай-Димитрий, с остатками небольшого храма и поселения, направо — к известному туристам полуразрушенному бельведеру «Орлиный залет» (одна из скал массива Седам-Кая). Под «Орлиным залетом» в гроте Данильча-Коба обращают на себя внимание остатки какой-то постройки. Здесь, как и в пещерах Басмана, обнаружен культурный слой с костями животных и черепками средневековой керамики времени хазарского нашествия.

Из Урочища Ай-Димитрий можно попасть в Байдарскую долину или в Богатое ущелье, простирающееся с северо-западной стороны Седам-Кая. С юга ущелье как бы охраняет отдельно стоящий утес Сандык-Кая, под которым находится перевал дороги из урочища Ай-Димитрий в с. Поляна. На утесе сохранились руины стен, башен и других построек замка, подобного Сююрю-Кая. Внизу, на северных склонах Седам-Кая, у современного с. Поляна заметны остатки разбросанных на широком пространстве усадеб средневекового Марку-ра. Некоторые жители села используют в своем хозяйстве пифосы и кувшины X—XIII столетий, случайно выкопанные на огородах.

К северу и северо-западу от Богатого ущелья расположены еще два средневековых укрепления: Пампук-Кая над с. Голубинка (б. Фоти-Сала) и Керменчик — между с. Пещерное (б. Ашага-Керменчик) и с. Высокое (б. Юхары-Керменчик).

Чтобы полностью разобраться в памятниках, беглый обзор которых мы совершили, необходимо помнить, что все они многослойны. Поэтому отпечаток более поздних периодов способен заслонить в них менее свежие черты раннего средневековья. Между тем, в этих памятниках, как в зеркале, отражен тот процесс, в силу которого Таврика в X в. (и позднее) предстает как «Готия» — страна с более или менее определенными территориальными границами, феодальным строем и оригинальной, но отнюдь не готской культурой.

Феодальная Таврика

Победа хазар над повстанцами и агрессивный характер их владычества в Крыму вызвали, судя по археологическим данным, глубокий перелом в хозяйственной деятельности, быте и культуре значительной части населения предгорных районов и южного побережья Крыма. Речные долины в юго-западном предгорье заметно пустеют. С VIII до X вв. здесь почти не остается открытых земледельческих поселений, за исключением тех, которые были наиболее тесно связаны с уцелевшими укрепленными пунктами. Происходит еще одно массовое передвижение жителей долин глубже в горы. В Таврике VII—X вв. наблюдается временный упадок хлебопашества, замирают земледельческие поселения и усиленно развивается скотоводство на труднодоступных нагорьях (яйле). Одновременно возле скотопрогонных дорог на яйлу появляются новые поселения.

Основу отгонного скотоводства в горном Крыму заложили еще тавры, и оно здесь никогда не прекращалось. Когда же притеснения со стороны хазар принудили людей покинуть плодородные долины и поселиться в горах, скотоводство приобрело особенно большой размах. Снова возросло значение охоты и рыбной ловли. Люди сеют хлеб на небольших лесных полянах, собирают дикие плоды. Последнее, как видно, сопровождалось перенесением некоторых навыков садоводства в условия горных лесов: вокруг лесных плодовых деревьев вырубали и выкорчевывали другие деревья и подлесок, устанавливали известный уход за ними, а порой использовали и в качестве подвоя для прививки культурных сортов. Многие из лесных яблонь, груш и других деревьев в самой глубине горного Крыма хранят следы весьма давнего вмешательства человека в их судьбу. Возраст некоторых из них насчитывает не одно столетие. Ведь позднесредневековое садоводство в горах Крыма не могло возникнуть сразу в том совершенном виде, в каком его можно наблюдать в XV—XVIII и даже еще в XIX столетиях.

О мизерности зернового хозяйства в VIII—IX вв. говорят миниатюрные жернова ручных мельниц и мелкие зернотерки, найденные в целом ряде пещер и гротов Главной горной гряды, которые после многовекового перерыва снова используются под жилье. Такие поселения далеко не единичны. Комплексы средневековых пещер-жилищ с культурным слоем, говорящим о постоянном обитании в них человека, имеются на отрогах горного массива Караби (в частности, над рекой Суат). Есть они кое-где и по правому берегу Малого Салгира. Более многочисленные жилые пещеры обнаружены над истоками Большого Салгира и в районе его верхних притоков — чатырдагские пещеры и гроты над с. Мраморное, пещеры отрогов Долгоруковского массива, например, в урочище Ени-Сала близ с. Перевальное (б. Ангара). Та же картина наблюдается в ряде пещер и гротов Демерджи.

Но больше всего средневековых поселений в пещерах приходится на юго-западные районы Таврики — по обе стороны Главной горной гряды и ее отрогов. Над побережьем известны жилые пещеры: Иограф, Висячая, Ставрикайская, пещеры над Форосом и Шайтан-Мердвенем, гроты в скалах Ласпи и ряд других, где найдены следы использования их в VIII—X вв. в качестве жилищ. На северной стороне гор известны пещеры Сюндурлю-Коба в урочище Ай-Димитрий, а также в верховьях Узунджи и Баги (притоков р. Черной).

Внутри всех пещерных жилищ имелись очаги. Здесь же хранились посуда, скудные запасы зерна в амфорах и пифосах, примитивная домашняя утварь.

В описанном выше Басманском поселении (как и в других) над всеми находками преобладают кости мелкого и крупного рогатого скота. Это-то и говорит о том, что мясо было главным продуктом питания обитателей пещерных поселений, а скотоводство несомненно являлось их основным занятием. Скот составлял все богатство людей, живших во времена раннего средневековья в пещерах Таврики.

Не приходится сомневаться, что хорошее стадо, как и в более ранние времена, являлось предметом зависти соседей. Поэтому присвоение его могло быть целью грабительских налетов как соплеменников, так и пришлых врагов. Угрожали скоту и дикие звери — волки, медведи, которые, судя по их костным остаткам, водились тогда в лесах Крыма.

Обитатели пещер должны были изыскивать способы охраны стад в ночное время или зимой, когда прекращается выгон скота на нагорье, а также в минуты военной опасности. Возможно, этой цели и служила построенная над басманскими жилыми пещерами подковообразная каменная стена, концы которой почти примыкают к краям обрыва. Такой загон представлял собой примитивную, но почти неприступную крепость, вероятно, игравшую оборонительную роль и для самого поселения.

В горах и на побережье Крыма встречаются разнообразные варианты подобных укреплений — загонов и одновременно убежищ (Биюк-Исар над с. Оползневое, исар над перевалом Шайтан-Мердвень и др.). Примитивная фортификация, первобытный характер кладки из необработанных камней, вся дикая внешность и мощь этих сооружений долгое время заставляли археологов приписывать их таврам. Однако специальные обследования показали, что как раз те из укреплений, которые казались вероятнее всего таврскими, или не дают никаких археологических находок (Басман, Аю-Дагский исар), или дают незначительный и лишь средневековый материал (исар у Шайтан-Мердвеня). По аналогии с последними можно и первые отнести к средневековью, особенно если учесть их близость со средневековыми поселениями, замками, монастырями. Однако другие укрепления, чрезвычайно похожие на эти по строительным приемам (на горе Кошка, на Кастели), дают наряду со средневековым и таврский материал. По-видимому, в Таврике от глубокой древности до зрелого средневековья существовала непрерывная преемственность устойчивых хозяйственных, оборонительных и строительных традиций.

На северной стороне гор в труднодоступных местах — по р. Черной, в верховьях Бельбека, Качи и других рек — к концу IX в. появляются (как и на южном побережье) небольшие, но мощные замки. Словно орлиные гнезда на крутых скалистых высотах, они господствуют над ущельями и долинами — это Сандык над с. Поляна, Сююрю-Кая у подъема на Ай-Петри, Кермен-Кая на Басмане, Пахкал-Кая над Ангарским перевалом, Сарджик над р. Черной и другие.

В X в. экономическое и политическое положение всех районов раннесредневековой Таврики становится почти одинаковым. Оно характеризуется окончательной децентрализацией административного управления, относительной свободой сельских общин, организационно — хозяйственная роль которых, по-видимому, еще далеко не снижается. Появляются новые и восстанавливаются старые земледельческие поселения в речных долинах предгорья. Одновременно сохраняются и пастушеские поселения в достаточно обжитых горных районах. Все это сопровождается самым оживленным строительством храмов и монастырей. Постепенно некоторые из них превратятся в церковно-административные центры (тот же Партенитский монастырь) и подчинят себе целые группы сельскохозяйственных поселений.

Характерно, что многие из поселений того времени носят имена святых, во имя которых воздвигаются храмы — Ай-Тодор, Ай-Димитрий, Ай-Йори и прочие. Подобная популярность имен святых-воинов говорит об усилении военно-феодальных настроений и взглядов в тот период.

Группировка части сельских общин вокруг монастырей и больших храмов приводила к возникновению своеобразных феодально-церковных организаций, очень похожих на западноевропейские аббатства. Они сыграли немалую роль в жизни средневековой Таврики и, очевидно, явились основой возникавших тогда епископий. Возможно, что некоторые из них (например, Бойка) даже после поражения восстания Иоанна Готского держались наравне с теми группировками поселений, которые носили чисто светский характер. Но вооруженная сила (военно-дружинная прослойка) ковалась в последних. Именно этой силе суждено было вскоре возглавить феодальное государство в Крыму.

Подчинение местной церкви светским князьям Таврики оставляло ей полную свободу хозяйственной и церковно-административной деятельности. Знакомясь с немногими церковными документами, которые опубликованы и доступны всем, мы увидим, что не столько заботы о душах паствы, сколько чисто земные хлопоты о материальном благосостоянии и обогащении поглощают внимание епископов «Готии». Однако этим они, очевидно, немало способствовали собиранию сельских общин вокруг Мангупа, от которого полностью зависели. А вся духовная деятельность церкви сеяла в Таврике семена той феодальной идеологии, тех теократических идей, без которых не может обойтись феодальное государство.

В подобных обстоятельствах термин «Готия» не обрел реального политического содержания. Он не стал названием государства или страны, за ним остался лишь церковно-топографический смысл. Крымская «Готия» — это всего-навсего обозначение самой крупной в средневековом Крыму епархии, территориальные границы которой, подчеркнем, были весьма условными и не раз изменялись.

Владычество хазар в Крыму, а затем и распад хазарского государства во второй половине X в. (после разгрома Святославом их столицы Итиля в 969 г.) привели ко вторичному заселению речных долин и новому расцвету земледелия, особенно в юго-западных районах полуострова.

Однако затем угроза со стороны кочевников — печенегов, половцев, и наконец монголо-татар — вызывает усиление и рост военно-дружинной прослойки, укрепляется неограниченный авторитет ее предводителей. Последние, используя в своих выгодах предоставленную им вооруженную власть, довольно быстро превращаются в мелких князьков, властителей небольших уделов.

Этот процесс в XI—XIII вв. вызывает появление многочисленных новых замков, а ранее возникшие перестраиваются в соответствии с возросшими фортификационными требованиями. Расположенные удачнее других и лучше укрепленные городища (например, Мангуп, Чуфут-Кале, Солхат, Сугдея, о которых говорится в других главах) в это время расширяются и обрастают дополнительными поясами стен и башен. Они превращаются в феодальные города.

Жилища же горных феодалов приобретают замкнутый характер и все более и более отчуждаются от поселений земледельческих общин. Они становятся родовыми гнездами княжеских семейств и местопребыванием подчиненных князьям дружин. Об этом говорят малые размеры укрепленных усадеб, наличие собственных кузниц оружия, обособленных храмов-молелен, фамильных усыпальниц. Эти детали бросаются в глаза при обследовании таких укреплений, как Сандык-Кая, Кермен-Кая, Биюк-Исар, Демерджийская крепость и ряд других.

От этого смутного времени почти не дошло письменных источников, и нам не известны столкновения, несомненно происходившие между феодалами. Мы не знаем, как в борьбе друг с другом слабые становились вассалами сильных, как возникла централизованная система феодальной зависимости, складывался аппарат единого управления Таврикой. Однако есть основания думать, что перед лицом всегда близкой и активной угрозы общего для всех врага — хищных кочевых племен — феодалы Таврики держались достаточно сплоченно.

Кроме того, в обстановке непрерывной опасности, когда воином становился каждый боеспособный член сельской общины, а внимание властелина было приковано к чисто военным делам, старейшины общин играли далеко не последнюю роль (см. очерк «Общины «Готии»), а поэтому и феодальные отношения в Таврике долго сохраняли полупатриархальную окраску. Этому способствовало и ослабление влияния Херсона, вызванное смещением в сторону от Таврики торгового пути «в греки» (теперь он шел через восточный Крым на Тмутаракань). Крайнее ограничение размаха торговли Таврики поневоле привязывало к земле все слои ее населения. Это долго мешало накоплению больших богатств и полному социальному отрыву знати от простых земледельцев. Вот почему в феодальных гнездах горного Крыма мы не увидим особой роскоши и той помпезности архитектуры, какая характеризует замки Западной Европы.

Обзор дальнейшей истории средневековой Таврики — «Готии» входит в другую главу. Добавим лишь еще один штрих к общей картине экономического и политического положения в горах и на южном побережье. Когда древнерусское государство оказалось блокированным монголо-татарскими ордами, а русское Тмутараканское княжество, охранявшее Великий торговый путь, прекратило свое существование, для средневекового Крыма наступил период временного и неустойчивого равновесия, в котором взаимодействуют три основных силы. С одной стороны — «Готия», превратившаяся в княжество Феодоро, с феодальной системой управления, организованной военной силой и дружественными связями с Херсоном и Трапезундской империей. С другой стороны — ее злейший враг — смешанные тюркоязычные и монголо-татарские орды, переходившие к оседлой жизни в степи, восточном и центральном предгорье, на Керченском полуострове.

Третьей силой являлись итальянцы (венецианцы, а затем генуэзцы), обосновавшиеся в районе Сугдеи и Кафы, а затем все время расширявшие территорию своих колоний. Как мы увидим в последующих очерках, в результате одновременных, а порой и совместных агрессивных действий кочевников и итальянских торгашей от «Готии» отпадают восточные районы Таврики. Алушта и район Чатыр-Дага становятся восточным флангом владений Феодоро, а весь район предгорья по Салгиру, Альме и вокруг Чуфут-Кале на время делается спорной территорией. Возникшее, по-видимому, здесь самостоятельное княжество вокруг укрепления Кырк-Ер (или Кырк-Ор — Чуфут-Кале) оказалось недолговечным.

На южном побережье интересы Феодоро сталкиваются с притязаниями Генуи. Итальянцы то и дело захватывают приморские укрепления. В некоторых из них (Алуштинском, Гурзуфском и др.) они обосновываются на длительное время, в Чембало (Балаклаве) остаются до 1475 г. и превращают бухту, крепость и ближайшую сельскохозяйственную территорию в свой западный форпост на побережье.

По-видимому, именно тогда, когда генуэзцы создали свое специальное военно-административное учреждение — «капитанство Готию», целью которого было обеспечить безопасность их каботажного плавания в Черном море и торговли на южных берегах Крыма, князья Феодоро («господа Готии» — по итальянскому источнику), противодействуя им, построили свои укрепления по соседству с береговыми крепостями, переходившими из рук в руки. Видимо, таким путем они стремились не пускать итальянцев в глубь горного Крыма. Ничем другим нельзя объяснить появление именно в этот период целого ряда как бы «спаренных» крепостей, о которых говорилось выше. Напомним их: Чембало и Камара, верхняя и нижняя Ореандские крепости; Панеа и крепость на Кошке; Гурзуфская крепость и Гелин-Кая у Краснокаменки; укрепление на мысе Мартьян и Палеокастронус. Никита; Алуштинская и Демерджийская крепости и др. Это явление, характерное, подчеркнем, лишь для южного побережья Таврики (от Алушты до Балаклавы), отражает, вероятно, двоевластие, которое на нем царило и борьбу между Генуей и князьями Феодоро, считавшими себя, как свидетельствует их титул, законными «владетелями Поморья».

 

Рядом с Византийским Херсоном

Как уже говорилось, большинство коренных обитателей Крыма — смешанных скифских и сармато-аланских племен, входивших в позднескифское государство, — к концу V в. ушло в малодоступные места юго-западного предгорья и постепенно слилось с таврскими племенами. В дальнейшем этот этнический сплав и составил основу местного средневекового населения. Позднее в него влились менее значительные группы проникавших сюда народов — вначале греки, много позднее хазары и другие тюркоязычные племена. Это подтверждают данные раскопок раннесредневековых могильников Крыма.

Многочисленные остатки селищ, развалины крепостей и городов свидетельствуют о былой активной экономической, политической и культурной деятельности обитателей юго-западного предгорья. Особенно яркими памятниками этого времени являются так называемые пещерные города. Посещение последних принадлежит к числу наиболее интересных путешествий по средневековому Крыму.

Каламита — Инкерманская крепость

Челтер и Шулдан

Эски-Кермен и Кыз-Куле

Сюйренская крепость

Качи-Кальон

Кыз-Кермен и Тепе-Кермен

Чуфут-Кале и Успенский монастырь

Что такое «пещерные города»

Между Византией и хазарами

Между Русью и Византией

Юго-западный Крым в период зрелого средневековья

Общины «Готии». Деревня средневекового Крыма

Средневековые поселения Качи

Поселения Байдарской долины

Ласпи

Хлебопашество

Садоводство и сбор дикорастущих плодов

Животноводство

Подсобные промыслы и домашнее ремесло

Архитектура жилищ и планировка поселений

Характер землевладения и социальные отношения

Во владениях «господ Феодоро». История Мангупского княжества

Город Феодоро

Феодоро — княжество

От Боспорского царства до Тмутараканского княжества. Восточный Крым в V—XII вв.

Раннесредневековый Боспор

Еще раз о хазарах

Поселения VIII—IX вв.

«Родина русских»

Кафа. Солдайя. Чембало. Колонии итальянских торговых городов в средневековом Крыму

Памятники Кафы

Руины Солдайи

Как возникли колонии генуэзцев в Крыму

Под властью феодалов-иноземцев

На последнем этапе

Под игом Золотой Орды. Татаро-монгольское нашествие и образование Крымского ханства. (XIII—XV вв.)

Сурб-Хач

Солхат

Татары в юго-западном Крыму

Крымское ханство

Литература о средневековом Крыме

 

 

 

Источник: http://www.pravmir.ru/diakon-aleksandr-zanemonets-svyataya-zemlya-ne-terpit-suetyi/#ixzz31nCHvllX

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s