Сражение на реке Альма 20 сентября 1854 года

Сражение на Альме. Часть 1
istpravda.ru

Предыстория. Готовность Крыма к обороне

2 (14) сентября 1854 года англо-франко-турецкая армия была высажена в Евпатории и, не встретив сопротивления, двинулась вдоль побережья на юг, на Севастополь. Этот город, бывший главной базой русского Черноморского флота, считался основной целью союзников в Крымской кампании. 

В России, в том числе и в Севастополе, с напряженным вниманием следили за началом войны, за ситуацией в Лондоне и Париже, за войной на Дунае, за первыми успехами и последующими неудачами, вызванными ошибками и отсутствие ясного плана действий у высшего командования (Дунайская кампания Восточной войны). Нахимов ещё после Синопского сражения был мрачен. Он предугадал вмешательство великих европейских держав в войну России с Турцией. С каждым днём черная туча над Севастополем нарастала. Многим становилось ясно, что решающая схватка между Западом и Россией произойдёт именно на черноморском стратегическом направлении.

Утром 1 (13) сентября 1854 г. телеграф сообщил Меншикову, что огромный флот союзников направляется к Севастополю. Нахимов с вышки морской библиотеки наблюдал в отдалении огромную вражескую армаду — около 360 вымпелов. Это были как военные корабли, так и транспорты с солдатами, артиллерией, разного рода припасами. Корнилову, Нахимову, Истомину, Тотлебену и многим другим известным и оставшимися безвестными героям предстояло грудью встретить врага, своей смертью спасая Россию. Именно они, русские солдаты и матросы, создадут великую севастопольскую эпопею, которая затмит все прошлые осады. 

В западной печати уже после завершения войны это чудо назовут «Русской Троей». В условиях неготовности укреплений Севастополя к длительной обороне, ошибок верховного командования и плохой организации тыла, вызвавшей нехватку боеприпасов, медикаментов и всего необходимого для войны, они дадут врагу такой страшный отпор, что военная машина Запада сломается, и Россия сможет выйти из войны с минимальными потерями.

Главнокомандующим Крымской армией и Черноморским флотом был правнук петровского любимца и фаворит государя Николая Александр Сергеевич Меншиков. Он был осыпан всеми возможными милостями и пользовался особым благоволением императора. Александр Меншиков был начальником Главного морского штаба и морским министров, хотя никогда не плавал и знал морское дело чисто любительски, изучая его самостоятельно. Одновременно Меншиков стал генерал-губернатором Финляндии, хотя Финляндию знал еще меньше, чем морское дело. Обладал колоссальным богатством и одной из лучших библиотек в России, был очень образованным человеком, читая книги на разных языках. Человеком Меншиков был умным и язвительным, четко подмечая недостатки тогдашних сановников. Меньшиков был бесспорно храбрым человеком, это отмечали, когда он в 1809—1811 годах участвовал в русско-турецкой войне, затем в Отечественной войне 1812 года (за храбрость в Бородинском сражении был произведён в штабс-капитаны), Заграничных походах русской армии 1813-1814 гг. Так, при штурме Парижа был ранен в ногу, за это отмечен орденом Св. Анны 2-й степени и золотой шпагой с надписью «за храбрость». На войне 1828-1829 гг., командуя войсками осаждающими Варну, был тяжко ранен (ядром в обе ноги).

В 1853 году, для переговоров с Турцией, был направлен чрезвычайным послом в Константинополь. Однако переговоры провалились. Британские и французские дипломаты искусно подвели Россию и Османскую империю к разрыву отношений, а затем и войне (Ловушка для России. Провал миссии Александра Меншикова). Однако, несмотря на разносторонние таланты и блестящий ум, Меншиков не был полководцем с большой буквы. 

Это был не тот человек, который мог выполнить функции верховного вождя русских сухопутных и морских сил, да ещё на самом опасном направлении. После того, как в начале 1854 года союзный флот вошёл в Чёрное море, Одесса, Севастополь, Николаев, все города и селения на побережье оказались под угрозой нападения. Однако практически никаких мер для усиления обороны побережья не провели. Противодесантную оборону на самых опасных направления не создали. Даже после бомбардировки Одессы в апреле 1854 года решительных действий для укрепления обороны полуострова не предприняли.

Ещё 7 (19) июня русский посланник в Брюсселе граф Хрептович сообщил государю о готовящемся десанте союзников в Крыму. 18 (30) июня 1854 г. Николай уведомил Меншикова, что вскоре «предстоит ожидать сильной атаки на Крым…» 29 июня (11 июля) 1854 г. сам Меншиков доложил царю, что стоит ожидать нападения на Севастополь. Он предположил, что противник высадит 60 тыс. армию, не считая османов. А для обороны полуострова у Меншикова было около 24 тыс. человек при 36 легких орудиях. Вывод князь делал пессимистичный: отразить неожиданный налёт временные укрепления Севастополя смогут, но «… противу правильной осады многочисленного врага и противу бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко не соразмерны будут с средствами осаждающего… Мы положим животы свои в отчаянной борьбе за защиту святой Руси и правого ее дела».

У Меншикова в этот период чередовались настроения: то он проявлял полное равнодушие и беспечность, то развивал бурную деятельность. Так, он проявил понимание пользы подводных мин (над ними работал академик Якоби), которые сковали действия союзного флота на Балтике, и попросил в феврале 1854 г. у управляющего морским министерством Константина направить в Крым одного из офицеров, «обучавшихся делопроизводству подводных мин со всеми нужными аппаратами» для обороны Севастопольского рейда. Однако попытка защитить Севастополь минами, к сожалению, провалилась. Слишком много времени было упущено в мирное время и его не хватило для должных опытов и установочных работ. 

С другой стороны, временами Меншиков вообще не верил, что высадка союзников в Крыму и осада Севастополя возможна. Последний такой приступ Меншиковым овладел как раз перед десантом союзной армии и Альмой. Так, за два дня до высадки вражеских войск в Крыму он написал генералу Анненкову, что в настоящее время «высадка невозможна». Меншиков посчитал, что союзники упустили благоприятное время для высадки, и она будет перенесена на неопределённый срок. В итоге приближенные и штабные Меншикова прибывали в хорошем расположении духа, считая, что опасность в этом году миновала. Холодно Меншиков отнёсся и к талантливому военному инженеру Тотлебену, которого с Дунайского театра прислал князь Михаил Горчаков. Фактически Меншиков отправил его назад, но Тотлебену удалось все-таки остаться в Севастополе и в итоге он спас город от быстрой капитуляции. 

Беспечность проявляло и высшее командование, Петербург. В Крым не направили достаточно крупные соединения, способные сорвать высадку экспедиционный армии союзников. Ресурсы для этого были, к примеру, совершенно избыточные силы защищали побережье Балтийского моря (Финляндия, Санкт-Петербургская и Остзейские губернии), хотя с этой стороны серьёзной угрозы не было всю войну. И это несмотря на то, что в Петербург приходили тревожные известия о приготовлениях союзников к большой морской экспедиции, о сосредоточении в Варне многочисленных транспортов. 

Кроме того, после ухода наших войск из Дунайских княжеств, можно было перебросить в Крым всю армию Горчакова, и Меншикову было бы с кем встретить вражескую армию, но и это не сделали. В Петербурге считали, что даже если союзники всадятся в Крыму, всё ограничится кратким налётом и союзники не задержатся на полуострове. Всё это в итоге, с учётом и предвоенных ошибок в военном строительстве, и привело русскую армию к поражению в Крыму. 

Поэтому, нет ничего удивительного в том, что союзники успешно провели десантную операцию. Хотя десантные операции всегда считались и считаются одними из самых сложных и опасных военных мероприятий. Меншиков узнал о высадке союзников, когда уже ничего не мог предпринять. Он и не подумал двинуться к месту высадки. Хотя даже незначительные соединения на месте высадки с артиллерией могли произвести страшное опустошение в экспедиционной армии. 

Соотношение сил и расположение русских войск

Союзная армия насчитывала более 60 тыс. человек. Небольшой гарнизон был оставлен в Евпатории. Поэтому к Альме вышло около 55 тыс. солдат при 112 орудия (по другим данным 144 орудия): около 28 тыс. французов, 21 тыс. англичан и около 6 тыс. османов. В непосредственном распоряжении у Меншикова было 37,5 тыс. человек при 84 орудиях. Кроме того, в восточной части полуострова у генерала Хомутова было около 13 тыс. солдат, и около 20 тыс. человек было в составе флотских экипажей. Но они уже не могли принять участие в сражении. Союзная армия имела не только численное преимущество, но и была лучше вооружена — почти все солдаты имели штуцера. В русской армии солдат вооруженных штуцерами было мало — около 1,6 тыс. солдат. 

7 сентября союзники уже вышли к армии Меншикова и были видны с русских позиций. Русские командующий выбрал позицию на левом берегу реки Альма. Довольно высокий берег делал позицию удобной для обороны, а в тылу располагались высоты, на которые можно было отвести армию в случае неудачи. Однако позиция была слишком растянута, что с учётом превосходства сил противника делало её невыгодной. К тому же левый фланг мог попасть под удар вражеского флота, его пришлось отвести от берега, что делало его положение неустойчивым и могло привести к общему поражению. 

На правом фланге войсками командовал генерал Пётр Дмитриевич Горчаков (брат главнокомандующего Дунайской армией князя М. Горчакова). Это был опытный и храбрый командир, который был участником практически всех войн, начиная с кампании 1808—1809 гг. в Финляндии. Казанский, Владимирский и Суздальский пехотные полки защищали Курганный холм, укрепленный двумя редутами. Левым флангом руководил командир 17-й пехотной дивизии Василий Яковлевич Кирьяков. По отзыву историка Крымской войны Тале, это был «…невежественный, абсолютно лишенный каких бы то ни было военных (или невоенных) дарований, редко бывавший в совершенно трезвом состоянии генерал». 

Под его началом были Минский и Московский полки. Он должен был встретить противника огнём у подъёма с моря. Левый фланг доходил только до дороги на Альма-Тамак. В результате участок от Алматамака до моря оказался не защищённым, что позволяло противнику совершить обходной маневр. Центром позиции непосредственно руководил Меншиков. Под его рукой были Белостокский, Брестский, Тарутинский и Бородинский пехотные полки. В центре господствующей высотой был Телеграфный Холм. Кроме того, три стрелковых батальона развернули в цепи на правом берегу реки. Особого плана боя у Меншикова не было, хотя он был уверен в успехе. 

Планы союзников. Командование экспедиционной армией

Командование союзников, имея превосходство в силах, планировало ударить одновременно с фронта и в обход обоих русских флангов. На правом атакующем крыле находились французские войска, на левом — англичане. Турецкая дивизия находилась в резерве. Фронтальной атакой руководил маршал Сент-Арно, целью французских войск была господствующая высота центра — Телеграфный холм. Одна из французских дивизий под командованием генерала Пьера Франсуа Боске должна была обойти левый русский фланг вдоль моря. Это был храбрый офицер, который почти два десятилетия служил в Алжире, где французские войска регулярно вели боевые действия (как русские на Кавказе). Британские войска под началом лорда Раглана должны были обойти русское правое крыло. 

Общее командование, в силу своего огромного опыта, осуществлял французский маршал Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно. Это была очень своеобразная личность. Сын простого горожанина смог подняться до самых вершин военной власти. Начало его военной службы было неудачным — его уволили за дурное поведение по требованию его роты. С учётом весьма грубых нравов, которые царили в армиях того времени, это было достижение. Затем неудавшийся солдат искал счастья в Англии, снова во Франции (уже в качестве актера), затем участвовал в освободительной войне в Греции. Но везде потерпел неудачи. 

Смог при помощи родственников снова поступить во французскую армию. Однако дезертировал, не желая направляться в Гваделупу (в Южной Америке), куда отправили его полк. Снова смог поступить в армию после Французской революции 1830 года. В 1836 году был переведён в алжирский Иностранный легион. Сент-Арно провёл жизнь авантюриста и гуляки. Не было злодеяния перед которым он остановился бы, не было «радостей жизни», которыми бы он не подорвал своё здоровье. Однако он показал себя и храбрым солдатом. В Алжире он прошёл длинный путь от солдата до дивизионного генерала. В алжирском Иностранном легионе были весьма жесткие нравы. Арабов за людей не считали. Однако даже в этом диком уголке цивилизации Сент-Арно отличился. Отряд головорезов Сент-Арно получил название «адской колонны». Арабов он позволял убивать и грабить при малейшем несогласии, но и своих солдат держал в ежовых рукавицах, расстреливая их при малейшем неповиновении. Сент-Арно уже тогда показал, как европейские цивилизаторы «наводят порядок»: например, в Шеласе, в 1845 г. арабов загоняли толпами в пещеры и впускали дым, убивая всех поголовно. 

Луи-Наполеон, который умел выбирать людей, в 1851 году вызвал его в Париж и назначил начальником 2-й дивизии Парижской армии, а затем военным министром. Луи-Наполеон разглядел в Сент-Арно полностью беспринципного человека. Готовя государственный переворот, принц-президент хотел иметь полную уверенность, что военный министр без сомнений прольет реки крови. 2 декабря 1851 г. переворот успешно прошёл и ровно через год после этого, при восстановлении Империи, Наполеон III сделал Сент-Арно маршалом Франции. Сент-Арно назначили и командующим восточной армией, направленной против России.

Сент-Арно был талантливым полководцем, энергичным, быстрым, решительным и жестоким. Он был удачлив в решениях и лично храбр. Однако жизнь на широкую ногу, полная беспутств, подорвала железное здоровье солдата. К началу экспедиции жизненные силы Сент-Арно были на исходе. Он смог подчинить себе британского лорда Раглана, успешно произвести высадку войск в Крыму и дать первое сражение. На этом его поход завершился. 29 сентября 1854 г., на пути в Константинополь, Сент-Арно скончался. 

Командующий французской восточной армией, маршал Арман Жак Ашиль Леруа де Сент-Арно

Британский командующий Фицрой Джеймс Генри Сомерсет барон Раглан (Реглан) такими достоинствами, как и недостатками, не обладал. Это был типичный представитель британской военной касты — медлительный, прямолинейный и туповатый английский аристократ, соблюдавший все правила, принятые в его среде. Раглан служил под началом генерала Веллингтона в кампании на Пиренейском полуострове. 

Однако после того как в сражении при Ватерлоо был серьёзно ранен (ему пришлось ампутировать правую руку), не видел войны, и в современной войне смыслил мало. Он воплощал в себе все недостатки британского офицерства того времени, главным же в них была военная неграмотность. Да и хороших руководителей в английском генералитете, окружавшем лорда Раглана, было намного меньше, чем у французов. Сам Раглан больше путался под ногами, чем приносил пользы.

Командующий британскими войсками фельдмаршал (5 ноября 1854) Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Раглан

 

«Михаил Дмитриевич Горчаков жестоко тревожился за армию Меншикова, за Севастополь, за флот. Он еще понятия не имел о ближайших целях отплывших из Варны союзных войск и некоторое время предполагал, так же как и многие в Петербурге, что союзники ограничатся более или менее кратковременным налетом на Крым, — правда, очень опасным для русской армии и флота, — но что долго в Крыму не задержатся. «Я смотрю на ваше положение, как на очень трудное, но у меня есть надежда, что Хомутов прибыл к вам со значительным подкреплением. Умоляю, уведомьте меня об общей численности ваших войск, хотя бы только затем, чтобы избавить меня от смертельной тревоги, в которой я нахожусь, — так писал М. Д. Горчаков Меншикову 10(22) сентября 1854 г. из Кишинева, еще ничего не зная, конечно, о происшедшем 8(20) сентября сражении под Альмой. —Если даже подкрепления, которые я вам посылаю, прибудут слишком поздно, чтобы воспрепятствовать сожжению севастопольского флота, я надеюсь, что они явятся вовремя для того, чтобы облегчить успех ваших операций в момент, когда неприятель пожелает сесть на суда для обратного пути, и я думаю, что, если вам будет невозможно разбить неприятеля до потери нашего флота, — вы возьмете славный реванш в тот момент, когда неприятель захочет покинуть Крым». 7(19) сентября Меншиков занял на реке Альме оборонительную позицию. У него в тот момент было 42 батальона пехоты, 16 эскадронов кавалерии и 84 орудия.

Французские отряды в битве при Альме. Гравюра 1898 года

Д.Льюис. Второй пехотный батальон готовится форсировать реку Альма. 1854 год

В полдень 8(20) сентября 1854 г. французы начали бой. Они были на правом атакующем крыле, а на левом находились англичане. Русский левый фланг должен был выдержать нападение французов, и в то же время его громила с моря близко подошедшая к берегу эскадра неприятеля. Самая позиция, на которой стали русские войска, не была даже осмотрена предварительно.

Уже с начала боя обнаружилось полное отсутствие сколько-нибудь разработанного плана у князя Меншикова. Вот показание участника дела, дравшегося на левом русском фланге и описывающего события, которые происходили как раз в то время, когда левый фланг, занимавший прибрежные высоты у моря, был обойден генералом Боске.

«8-го числа неприятель с страшным флотом и с огромным войском стал приближаться к нам. У каждого из нас дрогнуло сердце при виде стройно движущейся бесконечной массы войска. Однако артиллерия наша успела занять выгодную позицию и приготовилась встретить неприятеля, но начала стрелять слишком рано, так что ядра не долетали до неприятеля и только понапрасну были истрачены заряды!.. Наши зажгли было около моря сад и деревню Бурлюк. Дым прямо на нас, предзнаменование дурное!.. Это нужно бы сделать прежде, как говорят опытные, чтобы не дать неприятелю укрыться за строением и стрелять но нашим без всякой потери с своей стороны!.. Но эти ошибки не последние!.. Неприятель все ближе и ближе подходил к нам, так что уж ядра наши стали понемногу долетать до них и вырывать из их рядов жертвы, но вот, лишь только подошли они на пушечный выстрел, наша артиллерия уже целыми рядами стала истреблять их, а они все-таки шли вперед, как бы не замечая и не заботясь о своих убитых собратьях!.. Наконец они подошли к нам почти уж на ружейный выстрел, как на сцену явились их убийственные штуцера, а с моря посыпались тучи ядер, которые в несколько минут уничтожили Минский полк, поставленный близ моря под неприятельские выстрелы бог знает для чего и для какой пользы… Я говорю убийственные штуцера потому, что каждая пуля долетала по назначению. Тут-то и ранено много офицеров, штаб-офицеров и особенно генералов, одним словом всех тех, которые были верхом на лошадях. Но это все было бы ничего: артиллерия наша дивно громила неприятеля, ряды их редели приметно, и что же? Недостало зарядов!.. Стыд и позор!.. Прекрасно распорядились!.. По два зарядных ящика от каждого орудия поставили вне выстрелов, т. е. версты за две… боясь взрыва их!.. И артиллерийское дело, так блестяще начатое, должно было прекратиться в самом разгаре!.. Пошли в штыки, но картечи неприятельские целыми рядами клали наших. Несмотря на это, не только поработали вдоволь штыки, но и приклады русские!.. Однако наши должны были уступать неприятелю свою позицию, не видя никакого распоряжения поумнее, не получая ниоткуда помощи и боясь быть обойденными неприятелем и отрезанными от своих». К удивлению французов, им удалось перейти через реку Альму без всяких препятствий. Но еще более приятный и уже совсем неожиданный сюрприз ждал их далее. Перед ними находились возвышенности, кое-где совсем отвесные. Участник и летописец битвы под Альмой Базанкур говорит, что Меншиков «совершил непоправимую ошибку», не сделав абсолютно непроходимой эту крутизну, для чего потребовалась бы лишь «работа нескольких часов», и даже не сделав непроходимой ту тропинку, по которой взобралась французская артиллерия. Генерал Боске, командовавший правым флангом французской армии, приказал бригаде взять высоты. И тут обнаружилось, что не только крутизна нисколько не укреплена, но что ее никто и не защищает. Когда сначала зуавы, а потом линейная пехота, карабкаясь с большими трудностями на высоты, оказались на вершине, они нашли там с полсотни казаков, которые, отстреливаясь, ускакали с места при виде неприятеля в такой массе. Сейчас же Боске велел втащить первые две батареи, которые немедленно после того, как оказались наверху, открыли огонь.

Темный, невежественный, абсолютно лишенный каких бы то ни было военных (или невоенных) дарований, редко бывавший в совершенно трезвом состоянии генерал Кирьяков получил от Меншикова перед битвой 20 сентября самое трудное и ответственное поручение: стоять на левом фланге, у подъема с моря и встретить неприятеля батальным огнем, когда неприятельский авангард начнет восходить на высоту. «Генерал Кирьяков, получивший тут же приказания о расположении вверенных ему войск, первый отозвался, что он на подъеме с моря с одним батальоном «шапками забросает неприятеля». Вот кто первый пустил в оборот в Крымскую войну это памятное выражение. Но начальник меншиковской канцелярии (штабом это учреждение кн. Васильчиков решительно отказывался называть) генерал Вунш, с укоризной вспоминая об этих словах Кирьякова и уличая дальше Кирьякова в безобразном ведении дела, забывает о преступном легкомыслии своего шефа Меншикова, знавшего , что такое Кирьяков, и решившегося дать ему чуть ли не центральную роль в первом боевом столкновении с армией союзников.

К общему изумлению, Кирьяков покинул свою позицию слева от Севастопольской дороги и высоты, господствовавшие над этой дорогой. «Французские стрелки беспрепятственно взбирались уже на оставленную генералом Кирьяковым позицию и открыли по нас штуцерный огонь, — пишет Вунш. — Проскакав еще некоторое пространство, мы встретили генерала Кирьякова в лощине, пешего», и на вопрос, где же его войска, он ровно ничего не мог ответить, кроме обличавших не совсем нормальное его состояние и не относящихся к вопросу слов, что «под ним убита лошадь»! Больше ничего от него нельзя было добиться. Сейчас же французы выдвинули на брошенные без всякой борьбы Кирьяковым позиции свою мощную артиллерию и стали оттуда громить уже правое русское крыло.

В тот момент, когда Кирьяков совершил свой необъяснимый поступок, даром уступив французам свои позиции, у моста через Альму кипел ожесточенный бой, и русские вовсе не думали уступать напиравшему на них неприятелю. Но когда, совсем для русских неожиданно, с тех высот, где, по их мнению, должен был стоять Кирьяков со своей 2-й бригадой (17-й дивизии) и резервными батальонами (13-й дивизии), в русские части, дравшиеся у моста, полетели ядра, бомбы, картечь французской артиллерии, — они держаться больше у моста не могли и подались назад.

Писавший это участник боя еще не знал, что именно Кирьяков дал бессмысленное распоряжение оставить высоты для неприятельской артиллерии.

«И вот вторая наша линия (по чьему-то премудрому распоряжению) начала ретироваться, в то время когда первая пошла в штыки, как бы обреченная в жертву неприятелю, для спасения (бегства) остальной армии!.. Утомленные, изнуренные, просто разбитые должны были не уступить, но покинуть высоты, бежать с них!..

Бежали, куда?.. — и сами не знали… Потому что, по гордости ли или по недальновидности и неопытности светлейшего, не было даже назначено и пункта в случае отступления!.. Впрочем, все и все по какому-то инстинкту бежало (как после оказалось) по дороге к Севастополю. Штуцера же и артиллерия неприятельские производили в это время страшное опустошение в толпах бегущих. Сколько офицеров, сколько солдат было ранено и убито в это время!..

Не более 10 000 наших удерживали за собою позицию часов семь. Артиллерия наша большое пространство уложила неприятельскими телами, и будь хоть какое-нибудь распоряжение светлейшего поумнее, вероятно наши не уступили бы своей позиции. А удержать за собою поле битвы — выгод слишком много!

Но бог еще милостив был к нам: не потеряли ни одного знамени, только 3 подбитых орудия достались неприятелю».

Р.Вудвиль. Атака английских войск в битве при Альме. 1896 год

По одним показаниям, союзники потеряли в день Альмы 4300, по другим — 4500 человек. По позднейшим подсчетам, наши войска потеряли в битве на Альме 145 офицеров и 5600 нижних чинов. На месте русскими было оставлено несколько орудий и зарядных ящиков и несколько фургонов, в том числе фургон Меншикова, где находился портфель с бумагами главнокомандующего. Участников боя больше всего раздражало упрямство Меншикова, твердившего о «неприступности» позиции левого фланга, который и страшно потерпел от вражеской артиллерии и был обойден зуавами, бывшими под начальством генерала Боске.

Участник сражения, состоявший в штабе Раглана, Кинглэк с уважением отмечает большую стойкость и храбрость (a great fortitude) русских солдат при отходе, согласно приказу Кирьякова, с высот. Их громила французская артиллерия, «страшно избивая их», а они не могли отвечать ни единым выстрелом. И при этих отчаянных условиях «порядок был сохранен, и колонна, с минуты на минуту истребляемая все больше, шла величаво (the column marched grandly)». Это показание врага говорит само за себя. В своих показаниях очевидца англичанин Кинглэк дает много материала для опровержения необузданного французского хвастовства и отрицает, будто французы «делали чудеса» в этот день. Вместе с тем, подводя итоги своему долгому рассказу об Альме, он настойчиво говорит: «Я стремился признать храбрость и стойкость русской пехоты (the valour and steadiness of the russian infantry)». У союзников при Альме была армия, даже по их признанию почти вдвое превышавшая численностью русскую армию; у них была прекрасная артиллерия и штуцера против русских гладкостволок (штуцера в русской армии были редкостью). У союзников, наконец, был флот, поддерживавший своим огнем все их действия. И при всем том Сент-Арно и Ратлан не осмелились преследовать отступающую русскую армию. Мало того: они не только не довершили своей победы общим преследованием в конце сражения, но не решились даже разгромить окончательно батальоны Кирьякова, когда те очистили высоты. Французы громили их артиллерией, но не двинулись с места, не пустили в ход ни пехоту, ни артиллерию, чтобы покончить с этими батальонами.

Укоряя Сент-Арно в том, что маршал не решился на преследование, Кинглэк с хвалой отзывается о своем начальнике лорде Раглане, сделавшем точь-в-точь то же самое. Раглан не только не думал о преследовании русских, но даже не позволил английской армии спуститься с холмов, на которых они находились, в долину к реке. Солдатам трудно было носить воду наверх, но лорд Раглан был тверд. Сделал он это, как явствует из дальнейших его распоряжений, просто потому, что, когда опустилась ночная темнота, английский главнокомандующий считал возможным внезапное нападение со стороны русских.

В центре и на правом русском фланге русская армия билась против англичан. Командовавший тут генерал Петр Дмитриевич Горчаков (брат главнокомандующего Дунайской армией) был почти таким же плохим тактиком, как Кирьяков. Долго русские войска здесь выбивались артиллерией, а особенно штуцерами англичан. Бородинский полк тем не менее отбросил англичан за Бурлюк и, только потеряв половину состава, отступил.

Блистательная атака четырех батальонов Владимирского полка опрокинула английских гвардейцев, поддержав Казанский полк, начавший атаку, но подоспевшая французская помощь замедлила русский натиск. Не менее упорный бой выдерживали русские в виноградниках у берега реки, где засели крупные французские силы, значительно превосходившие два полка (Брестский и Белостокский), на которые пала вся тяжесть боя. Французы не подпускали к себе русскую пехоту, поражая ее из-за кустов метким штуцерным огнем, а издали артиллерией.

Когда перед вечером Меншиков велел всей армии отступить, возможность продолжать бой еще была. Но надежда на конечную победу исчезла совершенно: артиллерийская дуэль, к которой свели бы дело занявшие все высоты союзники, была слишком явно невыгодна для русской армии.

Бой окончился лишь в шестом часу вечера. Несмотря на полное отсутствие руководства, на совершеннейшее отсутствие даже просто толковой и понятной, имеющей хоть тень смысла команды, не говоря уже о плане сражения, — офицеры и солдаты сражались с обычным мужеством и держались долго в самых невозможных условиях. Расстреливая один из русских полков с самого близкого расстояния жестоким огнем своих батарей, генерал Боске с любопытством наблюдал, как русский офицер скакал на лошади вдоль рядов, одушевляя своих погибающих солдат. «Храбрый офицер! Если бы я находился сейчас возле него, я бы его расцеловал!» — вскричал Боске.

Безобразное поведение Кирьякова, без борьбы отдавшего лучшие позиции, непоправимо погубило все. Нужно сказать, что французы и англичане сами были так ослаблены и утомлены, что не использовали свою победу до конца. «Но неприятель, прогнавши нас с высот, занял нашу позицию и удовольствовался только тем, что стрелял по бегущим с места, и на этих высотах двое суток пропраздновал победу над русским авангардом, как он полагал!.. Эта-то ошибка и спасла как нашу армию от конечного истребления, так и Севастополь от занятия его неприятелем! И в самом деле, кто бы мог поверить, что у русских для защиты Крыма, для сохранения Черноморского флота оставлена только горсть войска, когда привыкли считать нашу армию в миллион? А кто виноват? Ну, если бы не эта грубая ошибка неприятеля?.. Я уж и не знаю, что бы тогда было!.. Страшно только подумать!.. Но, как бы то ни было, разбитая армия наша едва-едва 9-го числа достигла до Севастополя, где в целые трое суток едва успела перевести дух, едва успела образумиться, опомниться и увериться, что это не сон, а горькая действительность!»

Самое убийственное было в том, что Боске, заняв отданные ему Кирьяковым высоты, покрывал своей дальнобойной артиллерией очень большое пространство и вполне безопасно расстреливал отступающих. «Первый перевязочный пункт был назначен версты за две от Бурлюка, между горами. Но лишь стали отнимать руку одному раненому, как ядра с моря стали долетать и до нас, тогда пункт отнесен был далее; но и тут оставались мы недолго, потому что неприятель, занявши нашу позицию на высотах, стал стрелять слишком далеко и метко… Перевязавши человек 80 разных полков офицеров и солдат, я с своими фургонами позади всех едва догнал бегущих близ реки Качи часов в 8 вечера. Картина в это время была страшная!.. Сотни раненых, только что оставивших поле битвы и отставших от своих бегущих полков, с умоляющими жестами и раздирающим душу стоном, с воплями отчаяния и страданий просят взять их в фургоны, битком уже набитые!.. И что я мог для них сделать!.. Одно только: сказать в утешение, что сзади едут фургоны вашего полка и заберут вас!.. Один едва плетется без руки и с простреленным животом, у другого оторвало ногу и разбило челюсть, у того вырвало язык и изранило все тело, и несчастный только минами может показывать, чтоб ему дали глоток воды… А где ее взять?.. Верст на 15 от реки Качи до Альмы — ни одного ручейка!.. Сколько стонов, сколько жалоб на судьбу… сколько молений о смерти пришлось мне выслушать тогда!.. Иной с отчаяния напрягает последние силы… чтоб только не достаться в руки неприятеля, у которого, быть может, нашел бы гораздо более спокойствия!..»

Впечатление, произведенное в России битвой при Альме, было огромным, ни с чем не сравнимым. Ни Инкерман, ни Черная речка, ни даже, может быть, роковой конечный штурм, — хотя эти события с чисто военной стороны имели гораздо большее значение, чем Альма, — не произвели такого гнетущего действия. После Альмы стали ждать всего наихудшего и уже были ко всему готовы. До Альмы, в сущности, все неудачи приписывались (да и на самом деле в значительнейшей степени объяснялись) и ошибкам русской дипломатии, не создавшей необходимой международно-политической обстановки, и грубым промахам командования, отказавшегося, в сущности, и при Ольтенице, и при Четати, и в день готовившегося взятия Силистрии от почти уже достигнутого успеха. Альма была первой в эту войну боевой встречей с французами. Великая победа двенадцатого года еще стояла перед глазами, о ней говорил Николай и в манифесте и в письме к Наполеону III, о ней постоянно вспоминали и в народе и в светском обществе, о ней писали публицисты, ее воспевали поэты — и лубочные и настоящие, — и все ставили вопрос: неужели племяннику, «маленькому Наполеону», может удаться то, что не удалось его великому дяде? «Вот в воинственном азарте воевода Пальмерстон поражает Русь на карте указательным перстом! Вдохновлен его отвагой и француз за ним туда ж, машет дядюшкиной шпагой и кричит: „Aliens, courage!«» Эти вирши неизвестного стихотворца были даже положены на музыку. «А ты, Луи-Наполеон, тебе пример — покойный дядя! Поберегись и будь умен, на тот пример великий глядя!» — писала графиня Растопчина. Князь Петр Андреевич Вяземский, лично участвовавший в Бородинском бою, тоже предостерегал «племянника» напоминанием о его дяде, о том герое, «кем полна была земля, кто взлетел на пирамиды, кто низвергнут был с Кремля, не стерпевшего обиды!» .

В течение целых полутора лет, со времени отъезда Меншикова из Константинополя до самой битвы при Альме, и в окружении самого Меншикова и в петербургском высшем свете оптимизм был на очереди дня. Если не хотели войны, то подчеркивали, что не хотят только из чувства гуманности, но в победе нисколько не сомневаются».

Цитируется по: Тарле Е. В. Крымская война: в 2-х т. — М.-Л.: 1941-1944. с.107-114

Воспоминания ветерана пешего егерского батальона Эрнест Варэна:
На следующий день 20-го сентября около одиннадцати мы остановились на обед. Через час, все еще обедая, мы услышали стрельбу и величественные раскаты пушек. На расстоянии километра я различил зуавов из дивизии Боске, идущих вдоль скалистого берега моря; они достигли вершины, и вскоре ценой неимоверных усилий к ним присоединилась артиллерия. Начиналась битва. Ниже я цитирую отрывок, в котором барон Базанкур очень эмоционально описывает трудности, с которыми столкнулись артиллеристы: “Передвижение наших орудий по этой крутой разбитой тропе, без всякого сомнения, было на пределе возможного; однако сомнению не было места: любой ценой надо было подняться. Пехотинцы, укрепившиеся на вершине, ведут достаточно интенсивный огонь, удерживающий противника; командующий Барраль, прибывший вслед за Боске, лично командует своими батареями. Если лошади пойдут шагом, повозки неизбежно сорвутся в овраг, так как дорога во многих местах имеет широкие и глубокие ямы, проделанные дождевыми потоками. Итак, прислуга группируется у колес, чтобы их поддержать в случае, если почва начнет проваливаться; другие стоят с саблями рядом с лошадьми, чтобы подгонять животных, если они перейдут на шаг. После сигнала все галопом устремляются наверх; лошади и люди смешиваются в отчаянном порыве; земля проседает со всех сторон, отскакивают камни; прислуга внимательно следит за за бороздами на земле; иногда у лошадей дрожат и содрогаются колени; но ничто не может остановить или замедлить движение. И вот генерал Боске радостно восклицает при виде того, как первые орудия достигают вершины.

Командующий Барраль и капитан Фьев, командир 1-ой батареи, двигаются во главе колонны.<…> Как только орудие освобождается от своего передка, оно сразу же открывает огонь, не дожидаясь прибытия других. Именно французская артиллерия произвела первый выстрел в этот памятный день!”

И именно маневру дивизии Боске, в основном, мы обязаны своим успехом в этот день. Говорят, что князь Меншиков, командующий русской армией, пригласил севастопольских дам полюбоваться на то, как союзники будут скинуты в море.

Так как все, что выходит из под пера Базанкура, намного талантливее моих усилий, я позволю себе позаимствовать у него еще один эпизод, описывающий окончание битвы: “ Русская армия отступала. Две наших батареи резерва, стоящие на гребне холма в той стороне, откуда англичане атаковали правый фланг русских, выдвинулись вперед с целью противостоять вероятным атакам кавалерии, прикрывавшей отступление русских войск. Командир батареи Бусиньер увидел, как на расстоянии в 600 метров от него появился экипаж, ведомый тремя лошадьми, несущимися во весь опор на батарею. Как только русские заметили французских артиллеристов, экипаж поменял направление, но Бусиньер вместе с прислугой из 20 человек начал преследование. Ему удалось настичь экипаж в 100 метрах от позиций русских эскадронов. Артиллеристы доставили пятерых человек и содержимое экипажа в главный штаб. Экипаж принадлежал князю Меншикову и содержал важные документы. Битва закончилась в 5 часов 30 минут. 39-ый батальон пострадал относительно мало; он потерял только одного офицера, младшего лейтенанта Пуадевэна, погибшего от прямого попадания снаряда в тот момент, когда он взбирался на телеграф, чтобы воодрузить там знамя.

Цитируется по: Крымская кампания Свидетельство очевидца. Ernest Varaigne “Memoires d’un vieux chasseur. Campagne de Crimee. Temoignage. Nice, 1992

 

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s