Ласпи: от Айя до Сарыча

Книга А.В. Иванова «Ласпи: от Айя до Сарыча. Историко-географические очерки»  посвящена описанию истории и географии урочища Ласпи, что под Севастополем, от древнейших времен до наших дней. Приведены малоизвестные факты, связанные с Ласпи и его окрестностями. Эти очерки посвящены Ласпи и Батилиману, местности, лежащей на крайнем западе Южного берега Крыма, между мысами Айя и Сарыч. Эти живописнейшие и во многих отношениях замечательные уголки до недавнего времени оставались в наименьшей степени преобразованными деятельностью человека.

Крымская краеведческая библиотека насчитывает многие сотни изданий. Львиная их доля посвящена Южнобережью, однако о Батилимане и Ласпи писали мало и как-то вскользь. Эти места лежат на границе Севастополя и Большой Ялты, и получалось так, что авторы, повествовавшие о Севастополе и его округе или дальних предместьях Ялты, посвящали смежным территориям лишь несколько абзацев в конце своих сочинений. Рассказ о Ласпи и Батилимане становился похожим на вид из окна проносящегося автомобиля. Впрочем, это сравнение можно понимать и буквально.

Глава 1. Над зелёной чашей Ласпи

Что и где?

На 33-м километре трассы Севастополь — Ялта шоссе вырывается на Южный берег Крыма. Этого момента ожидаешь, даже многократно проделав этот путь. Такой разительной смены ландшафтов, широты открывшейся перспективы не встретится больше до самой Ялты. Это настоящие парадные ворота Южнобережья. Далеко внизу, до самого горизонта, открывается многокилометровая панорама моря. По левую руку над дорогой широким венцом нависают зубчатые гребни скал, шоссе огибает заросший лесом склон огромного амфитеатра, открытой на юг, к морю, котловины. Мы попадаем в Ласпи. Автомобиль пересекает ласпинский амфитеатр за считанные минуты, и для большинства путешественников знакомство с Ласпинской долиной этим и ограничивается. За поворотом их ждут новые пейзажи и многочисленные достопримечательности, и уже через час или два, возле Ялты, первые впечатления от встречи с Южным берегом изрядно потускнеют.

  • Экскурсионный же автобус, как правило, сделает остановку на перевале у смотровой площадки. Последует пятиминутный заученный рассказ экскурсовода, дежурные снимки на память, бутылка пива… Впрочем, прибыть в Ласпи можно и морем, этот путь заведомо предполагает более основательное знакомство с местностью, однако остается уделом привилегированного меньшинства, и для основной массы гостей посещение Ласпи и Батилимана неразрывно связано с автотрассой Ялта — Севастополь. Но все же стоит соразмерить повествование со скоростью пешей прогулки по крутым горным тропам и древним дорогам и неспешным ходом яхты или ялика вдоль прибрежных скал.Естественными границами ласпинского района Южного берега Крыма на морском берегу являются мысы Айя на западе и Сарыч на юго-востоке, между ними довольно глубоко вдается в берег Ласпинская бухта, вокруг которой живописно расположились поросшие лесом скалистые урочища. Район Ласпи — Батилимана не очень велик. Протяженность его береговой черты около 10 километров, а ширина береговой полосы, относимой к Ласпи — Батилиману, до 2,5 км.Для удобства описания мы разделим ласпинский амфитеатр на четыре зоны и будем ориентироваться по примечательным деталям рельефа. Западная зона включает берег от обрывов мыса Айя, Батилиман, массив горы Куш-Кая и находящуюся за ее гребнем котловину Кок-Кия. Центральная — собственно Ласпинская долина, в ее верховьях находится кордон лесничества, а на морском берегу пионерский лагерь Ласпи. Горную котловину Ласпи дополняют руины одноименной средневековой греческой деревни и гора Ильяс-Кая. Восточная зона прилегает к мысу Сарыч, с урочищем Чобан-Таш и хребтом Суучкан1.

    Вполне благозвучное для русского уха слово «Ласпи» переводится с новогреческого как «грязь». Столь странное название живописнейшей местности объясняется особенностями геологии и климата, здесь повсюду встречаются следы древних и относительно недавних селевых потоков, во все времена доставлявших массу неприятностей местным жителям. Название Батилиман также имеет греческое происхождение и переводится как «глубокий залив». Перевод многих здешних топонимов далеко не однозначен и представляет определенную проблему даже для лингвиста.

    Примечания

    1. Текст уже запестрел топонимами, звучащими весьма невнятно для современного читателя, однако без них не обойтись. Пренебречь традиционной топонимикой — значит лишить регион значительной доли присущего ему исторического своеобразия. Происхождение ласпинских топонимов связано с греческим и тюркскими языками и зачастую восходит к периоду средневековья.

    Рельеф

    Полагаю, значительная часть читателей будет знакомиться с этим текстом, возлежа на Ласпинском пляже, посему обернемся лицом к горам. На западе величественными шестисотметровыми обрывами выдается в море мыс Айя (греч. Айос (агиос) — святой). Его вершина именуется Кок-Кия (тюрк. кок — голубой; кия (кая) — скала) и имеет высоту 558,8 метра. В литературе и на старых картах встречаются и другие варианты ее названия: Ан-Кая (тюрк. ан — обрыв) или Кок-Кия-Кала (тюрк. кала (кале) — крепость). На вершине Кок-Кия действительно есть остатки очень маленькой крепости. За скальным гребнем расположена небольшая одноименная вершина мыса — горная котловина. У подножия мыса расположено небольшое, недоступное посуху урочище Шайтан-Дере (тюрк. шайтан1, тюрк. дере — ущелье), ныне плотно освоенное общинами нудистов. Грандиозная скальная стена продолжается на восток до вершины Куш-Кая (667,3 м) (тюрк. куш — птица, возможны варианты перевода). Отсюда хребет Кок-Кия-Бель поворачивает на север, и вдоль его относительно пологого, заросшего лесом восточного склона проходит участок шоссе Севастополь — Ялта от поворота на село Орлиное до Ласпинского перевала.

    Примечательная скала со смотровой площадкой, памятным знаком
    Н.Г. Гарину-Михайловскому и часовней-«копилкой» у подножия известна как Караул-Кая или Караул-Кале (304 м). Автотрасса как бы зажата в теснину между хребтом Кок-Кия-Бель и скалами Аджер-Канат (тюрк. аджер (аджерга) — змей, дракон; канат — крыло) — западными обрывами горы Каланых-Кая (629,9 м) (Калан — тюркское родовое имя), сам перевал носит название Биюк-Богаз (тюрк. биюк — большой, богаз — проход, перевал). Здесь же, у соседнего горного прохода Кучук-Богаз (тюрк. кучук —малый) начинается старая батилиманская дорога, ныне пригодная лишь для пеших экскурсий, отсюда, выбирая более удобные тропы, можно подняться на хребет Кок-Кия-Бель и далее к вершинам Кок-Кия и Куш-Кая. Подъем не столь тяжел, как кажется со стороны, а воспоминания от открывшейся с вершины панорамы будут весьма яркими.

    На востоке под вашими ногами зеленой чашей ляжет вся Ласпинская котловина, мысы Ласпи и Сарыч, напротив — розоватая громада горы Ильяс-Кая, господствующей над пейзажем. На запад в хорошую погоду откроется перспектива до самого мыса Фиолент, подернутого голубоватой туманной дымкой, и на едва угадывающийся вход в Балаклавскую бухту с темным пятнышком крепостной башни. Люди с хорошим зрением в ясную погоду на западе могут увидеть очертания мыса Херсонес с силуэтом маяка — великолепный окоем.

    Южная стена Куш-Кая — почти сплошной отвесный обрыв. Из описания ландшафта, сделанного в 1912 году инженером-землеустроителем В. Загорским: «…Склон хребта местами почти отвесен, по-видимому, нигде не доступен для подъема. Только в средней части, где верх скалы обрушился, раскололся и рассыпался, в характерную для здешних мест осыпь, смелые охотники, по рассказам местных жителей, иногда вскарабкивались вверх. Но и в этом месте не заметно никакого признака существования тропы, и даже идущему на риск туристу не пришло бы в голову, что здесь можно подняться в гору». Сейчас это традиционное место упражнений скалолазов. Здесь проложены маршруты длиной от 400 до 700 метров, от 2-й до 5-й категории сложности. Напомним об осторожности: Крымские горы коварны. Дурно подготовленные восхождения на здешние скалы заканчивались трагично.

    За скалой Караул-Кале дорога ныряет под эстакаду, защищающую от возможного падения камней с обрывов Каланых-Кая, далее шоссе проложено вдоль ее подножия по лесистому склону. Местность над дорогой, до скального гребня, — здесь расположен кордон лесничества, бывшее имение Ласпи, — известна как урочище Шабурла (возможно, от личного имени Шабур — монг., тюрк.). Через урочище поднимается старинная дорога, соединяющая Ласпинскую и Байдарскую долины. На этом пути, ближе к перевалу, между горами Шабурла (545 м) и расположенной восточнее Мачук (624,7 м) (тюрк. мачук — ягненок) находилась средневековая греческая деревня Ласпи, давшая название всей местности. Вдоль дороги встретятся остатки и других древних поселений. Живописная старая дорога приведет нас через перевал в село Тыловое (быв. Хайто).

    Несколько восточнее и выше дороги и руин деревни Ласпи внимание непременно привлечет группа отдельных скал, имеющих вид вертикально стоящих зубцов, называемых Тышлар (тюрк. зубы). В старых изданиях их также называют Сахарные Головки, они прекрасно просматриваются и с трассы Ялта — Севастополь. Интереснее всего они выглядят, когда смотришь на них сверху, со склона горы Ильяс-Кая. Выделяясь на фоне леса, расположенные почти правильным кольцом, гигантские вертикально стоящие глыбы производят впечатление едва ли не рукотворной мегалитической постройки, на манер британского Стоунхенджа, капища неведомых древних народов. Окружающий ландшафт вполне соответствует подобным настроениям. Однако Тышлар — это затейливое творение природы.

    В путевых заметках начала XX века встретился еще один топоним для этой части долины — Ялын-Чур (тюрк. ялын (алан) — поляна; чур (от чурук, чурум) — грязь, болото). Если подобное толкование правомочно, то «грязная поляна» вполне созвучна греческому слову «Ласпи».

    Отсюда уже недалеко до вершины Ильяс-Кая (681 м) (Ильяс — имеется в виду св. пророк Илья) — наивысшей точки всего ласпинского амфитеатра. На ее гребень предстоит взбираться как бы по огромным каменным ступеням. Величественный утес, напоминающий нос каменного корабля, доминирует над всей Ласпинской долиной. На его северном склоне сохранились остатки средневекового укрепленного монастыря, а на гребне, несколько не доходя вершины, — руины храма, посвященного упомянутому пророку Илье.

    Если за вершинами Кок-Кия и Куш-Кая расположена заросшая лесом высокогорная котловина, а вершина Каланых-Кая — почти сплошная скала, то за горой Мачук начинается обширное пространство Байдарской яйлы — горного плато, местами покрытого богатым разнотравьем, местами мелколесьем и кустарником, а кое-где пестрящее обнажениями скал и довольно глубокими врезами оврагов. Плоскую вершину Ильяс-Кая, некогда отторгнутого от единого горного массива, можно сравнить с маленьким ломтиком крымской яйлы, словно отрезанным ножом и поставленным отдельно какой-то гигантской неведомой силой. Несколько ниже южной стены Ильяс-Кая широкими гребнями отходят хребты Арман (тюрк. арман, урман — труднопроходимый, захламленный лес) и Суучкан (ок. 350 м) (тюрк. суучкан — летящая вода, водопад), в свою очередь обрывающийся к юго-западу мощной вертикальной стеной. Здесь строителям дороги Севастополь — Ялта пришлось особенно тяжко, трассу пробивали сквозь сплошную скалу, практически вплотную к отвесному обрыву, строителям этот участок запомнился как «ласпинский прижим».

    Между трассой современной батилиманской дороги и берегом бухты расположено урочище Хаспио, часть которого занимает пионерлагерь «Ласпи». Восточнее, над корпусами санатория «Изумруд», возвышается небольшая скала Анастас-Кая — вот вам еще один пример топонима, сочетающего греческие и тюркские корни. Крайний восток котловины занимает прибрежное урочище Чобан-Таш, прилежащее к мысу Сарыч. Естественной восточной границей Ласпинской долины служит относительно невысокий (от 280 м), спускающийся к морю хребет или скорее группа скал Чобан-Таш (тюрк. чобан — пастух; таш — камень), ее южной оконечностью является мыс Сарыч (от тюрк. сары —желтый, золотистый) — самая южная точка Крыма. Так, в общих чертах, выглядит горная система, образующая Ласпинскую котловину.

    Примечания
    1. Шайтан — он и в Африке шайтан.

    Бухта

    Теперь обернемся к морю. Ласпинская бухта вдается в берег в 1,2 мили к востоку от мыса Айя. Ее довольно крутые, местами поросшие лесом берега окружают акваторию почти правильным амфитеатром. Условно восточной границей бухты принимают мыс Ласпи, или Деликлы-Бурун (от тюрк. делик — отверстие, дыра). На этом мысу сосредоточились постройки пионерлагеря «Ласпи». Глубины в бухте — от 20 метров, а ближе к берегу уменьшаются до 8—9 метров. Дно — песок и галька, местами несколько заиленные. Акватория бухты открыта ветрам от юго-восточных до западно-северо-западного направления. Для стоящих здесь на якоре судов ветра от южно-юго-западного направления считаются опасными. В остальных случаях Ласпинская бухта служит достаточно надежным убежищем, особенно зимой, когда у побережья господствуют ветры восточных направлений.

    Еще недавно в рассказах старых балаклавских рыбаков, посещавших бухту Ласпи в 20—30-х годах прошлого века, можно было слышать традиционные имена ветров, понятные всем морякам Средиземного и Черного морей, — левант, широкко, трамантата, — свидетельства вечности нрава моря и вековой традиции мореплавания. В Ласпи часты ветры преимущественно западного и восточного направлений. Определенные неприятности могут доставить ветры южных румбов, часто достигающие силы штормов и разводящие в бухте сильную волну, опасную для малых судов, стоящих на якоре или у причала.

    По берегам Ласпинской бухты хаосы диких известняковых и сланцевых глыб чередуются с уютными пляжами разных размеров, намытыми мелкой галькой и чрезвычайно удобными для купания. Большой ласпинский пляж расположен в глубине бухты, он имеет в длину около полукилометра, его ширина 10—15 метров, впрочем, его размеры изменяются год от года в зависимости от «настроения» моря. Берега бухты разделены своеобразными долинами или, скорее, спускающимися по крутым склонам к морю оврагами. Летом они чаще всего сухи, но во время сильных дождей и таяния снегов выше в горах они наполняются водой, по ним движутся селевые потоки, сопровождаемые мощными оползнями.

    Береговая полоса у Батилимана и ближе к мысу Сарыч намного уже и зачастую представляет собой живописное нагромождение гигантских каменных глыб с отдельными скальными «островками» на мелководье.

    Немного гео- и гидрологии

    Исследователи давно обратили внимание на геологическое своеобразие Ласпи. Здесь, на относительно небольшой площади, можно встретить почти все горные породы, характерные для Южного берега Крыма, и любопытные следы геологических процессов, сформировавших уникальный здешний ландшафт. Резкие формы рельефа Ласпинской котловины свидетельствуют о геологической молодости Крымских гор, колебания суши происходили здесь в относительно недавнем геологическом прошлом — 11—12 миллионов лет назад. Рельеф Ласпи сформирован сложной системой сбросов и сдвигов земной коры, следствием которых стало опускание дна чаши Черного моря и поднятие Крымских гор.

    Окружающие Ласпинскую котловину горы в основном сложены так называемыми ялтинскими известняками, характерного розоватого тона, сформировавшимися в юрский геологический период. Эти известняки отвесными стенами обрамляют Батилиман, формируют скалы Мачука, Чобан-Таша и Ильяс-Кая. Их толща покоится на основании из плотных сланцев с прослойками кварцитовых песчаников и бурого угля. Выше известняков встречаются мергели, кварцевые конгломераты, глинистые сланцы и песчаники. Среди сланцев проявляются изверженные породы типа диабаза и порфирита. Описываемый комплекс пород сформировался 180—60 миллионов лет назад. Более поздние отложения представлены горизонтальными слоями глин, с обломками известняков и песчаника, и имеют вид террас высотой 4—5 метров, окаймляющих ласпинский пляж. Характерной чертой Ласпи — Батилимана являются мощные хаосы из гигантских известняковых глыб. Процессы разрушения скал продолжаются и сейчас в виде обвалов, обычно происходящих под энергичным воздействием атмосферной влаги.

    На яйле, близ горы Мачук, встречаются признаки карстовых полостей. Упоминавшееся оригинальное геологическое образование, скалы Тышлар, по мнению геологов, также представляют собой остаточную форму карстовой воронки.

    Несмотря на название, местность Ласпи — Батилимана всегда была бедна пресной водой. Главная причина этого заключается в особенностях геологии района, из-за которых площадь водосбора подземных вод очень небольшая. Климат Южного берега также способствует здешнему безводью. Для жителей долины во все времена всякий источник имел особую ценность. В районе Батилимана имеется лишь два весьма слабых, почти пересыхающих в летнее время источника. Район Ласпи обеспечен водой несколько лучше. Но когда были произведены замеры дебета здешних источников, выяснилась неприятная закономерность: в зимние месяцы в Ласпи имеются довольно значительные объемы воды, в летний же период они уменьшаются едва ли не втрое. Долгое время это тормозило развитие курортного дела.

    Главные источники Ласпи получают питание и вытекают из толщи известняков, как правило, на границе, с подстилающими их водоотталкивающими породами. Этих источников три — Экономический, Капкан и Комперия. Самый крупный источник Ласпи, в старых изданиях называемый Экономический, находится в 100 метрах к северо-востоку от кордона лесничества — бывшей усадьбы (экономии) Ласпи. Еще в XIX веке здесь были устроены каптаж и резервуар. Второй по мощности источник котловины — Капкан (тюрк. капкан — западня, ловушка), расположенный на юго-западном склоне горы Ильяс-Кая, вытекает из трещины серого известняка. Источник Комперия выходит на поверхность у юго-восточного подножия этой же горы. У скал Мачука и Тышлара берут свое начало несколько небольших источников вокруг старой деревни Ласпи. Их вода скоро исчезает в наносах, но проявляется ниже по оврагам. Экономический источник в благоприятное время года, в виде слабого ручья, стекает до самого моря, в сухой сезон воду по его руслу можно встретить лишь в некоторых местах, например у орехового дерева ниже лесничества. Такие выходы вод основного источника называют дереватами, их имеют практически все источники долины. У Капкана их два: Капкан Средний — возле древних гончарных печей, несколько выше и восточнее пансионата ПО «Атлантика», и Капкан Нижний — на самом берегу моря. Такой же характер имеет и безымянный родник на юго-западном склоне Караул-Кале, ниже поворота на старую батилиманскую дорогу.

    К сожалению, при строительстве и хозяйственной деятельности последних десятилетий к местным источникам относились без должного внимания. Каптажи, там, где они были, полуразрушены, русла захламлены, избыточные воды зимой и ранней весной сбрасываются в море, по пути причиняя ущерб дорогам и постройкам. В летний же период, когда население Ласпи становится весьма многочисленным, пресной воды по-прежнему не хватает, несмотря на функционирующие водоводы.

    Климат

    Климат Ласпи характеризуется как субтропический, средиземноморский, с жарким, но не изнуряющим летом и умеренно прохладной зимой. Следует отметить своеобразие микроклимата Ласпинской долины по сравнению с другими районами Южнобережья. Здесь значительно суше, выпадает мало осадков, однако влажность воздуха несколько выше. Среднегодовая температура воздуха в Ласпи на полтора градуса ниже, чем в Ялте, но солнечных дней в течение года здесь больше, зима мягче и проявления весны, соответственно, отмечаются на неделю-другую раньше. Самый холодный месяц здесь февраль, а июль и август наиболее жаркие.

    Существенное влияние на климат Ласпи оказывают бризы. Летом с 9—10 часов утра до 5—6 часов вечера они дуют с моря, насыщая воздух ионами йода, магния, брома и других микроэлементов, а ночью несут на море прохладу горного леса.

    С.Я. Елпатьевский — врач и литератор, житель Батилимана начала XX века — отмечал в своих «Крымских очерках» климатическое своеобразие каждого уголка Южнобережья: «Здесь нет двух кусочков земли, похожих друг на друга… У каждой долины своя солнечность, свои ветры, свои краски и запахи».

    Вся описанная климатическая благодать, естественно, характерна для прибрежной полосы; чем выше в горы, тем больших сюрпризов можно ожидать. На яйле ночные заморозки не редкость и в мае, а зимний пейзаж заснеженных горных плато, подсвеченных волчьим глазом тусклого солнышка, с подвывающим ветром, треплющим редкую растительность, наводит на мысль не о субтропиках, а скорее субарктике. Впрочем, в зимних горах, безусловно, есть своя прелесть.

    Растительность

    Хотя и не вполне ясно, кто же первый назвал местность от мыса Айя до мыса Сарыч «Крымской Африкой», однако эту метафору употребляют довольно часто. Поводом к этому послужило обилие солнца и специфическая растительность, приспособившаяся к местным условиям.
    Флора Ласпи разнообразна и может считаться эталонной для всего Южнобережья. По склонам ласпинского амфитеатра выделяется несколько растительных поясов. Самые нижние части склонов, глинистые обрывы над пляжами, поросли мелким кустарником и травянистой растительностью, здесь встречаются остистый песчаник, овсяница, приморская гречиха, желтые маки. По сухим голым склонам растет костеровидный ковыль, в местах входа грунтовых вод не редок сизо-зеленый камыш.

    Нижний ярус лесной растительности вполне типичен для Южнобережья — пояс можжевело-дубово-терпентинного леса. Древовидный можжевельник — настоящая визитная карточка ласпинского леса. Здесь встречается пять его разновидностей. Возраст многих экземпляров составляет 400—600 лет. Следует отметить, что высокоствольный лес Ласпи весьма стар, и даже одичалые плодовые деревья вокруг руин местных поселений перевалили двухвековой возраст. Вместе с можжевелами произрастают пушистый и скальный дуб, корявые кряжистые деревья прочно цепляются за каменистый склон и способны угнездиться даже в трещинах скал. Суровая жизнь зачастую превращает их в подобие чудес японского садоводства — бансаи. Не меньшей жизнестойкостью обладает и их спутник — фисташка туполистая, или терпентинное дерево. Почти повсеместно встречается вечнозеленый кустарничек с жесткими ланцетовидными листьями, оканчивающимися острущей иглой и мелкими ярко-красными ягодками, — это иглица понтийская, столь любимая поклонниками фитодизайна1. По промоинам и оврагам обычны хитросплетения зарослей держидерева, вечного проклятия для желающих пройти куда-либо напрямик, свернув с хоженой тропы.

    На ласпинских склонах непременно привлечет внимание замечательный крымский реликт — земляничник мелкоплодный, известный также под названием «бесстыдница». Ствол дерева покрыт эффектной, яркой красно-коричневой корой, в жаркий период года земляничник норовит «раздеться», старая кора растрескивается и отслаивается лоскутами, под ней виднеется шелковистая, оливково-зеленая молодая кора. Листья земляничника ярко-зеленые продолговатые. В условиях Крыма это практически вечнозеленая порода. Его мелкие ярко-красные плоды вызревают в августе-сентябре. Пожалуй, это одно из самых декоративных деревьев Крыма, но на всем Южнобережье сохранилось всего несколько тысяч плодоносящих экземпляров земляничника.

    В прибрежной полосе, особенно ближе к мысу Айя, встречаются и другие типичные южнобережные жители: ладанник, сумах-желтинник, крушина, авраамово дерево. Здесь же встретишь еще один интереснейший реликт — произрастающую исключительно в Крыму сосну Станкевича. От прочих видов сосны ее отличают длинная тонкая хвоя и серовато-бурая кора. В районе мыса Айя и Батилимана сосна Станкевича встречается на склонах до высоты около 300 метров. В Батилимане, с восточной стороны мыса Айя, насчитывается до 200 экземпляров этого вида, вообще же ее в Крыму всего около 10 000 стволов.

    Поднимаясь выше по склону, вскоре оказываешься в совершенно другом лесу — среди высокоствольных лиственных пород. На смену можжевельникам и терпентинному дереву приходят гладколистный дуб и граб, отдельные хвойные породы как бы вкраплены в широколиственный лес. Здесь же встретите кизил, лещину, мушмулу и дикую лохолистную грушу, которая может предстать и в виде могучего векового дерева, и колючим кустарником. Внимание непременно привлекут одичавшие плодовые деревья и лозы винограда — непременные спутники руин средневековых поселений. Путешественникам XIX века посещение бывшей деревни Ласпи представлялось «прогулкой по эспланадам и аллеям заросшего сада из не менее чем 5000 плодовых деревьев». Это, конечно, преувеличение, но сотни четыре их, безусловно, наберется. В относительно недавнее время появились рукотворные посадки сосны в центральной части котловины и дрока вдоль дорог и водотоков.

    Весна начинается в Ласпинском лесу цветением нежных васильковых пролесков и кустиков примулы, отцветающих уже к апрелю. К началу мая наступает время лесных пионов. Встречаются просто исключительные по сочности и размеру экземпляры, увенчанные крупными ярко-малиновыми цветами. Здесь можно встретить оба их вида, произрастающих в Крыму: пион тонколистый, тяготеющий к более открытым пространствам и теневыносливый крымский пион с характерными тройчатыми округлыми листьями. К сожалению, оба вида встречаются в последнее время много реже.

    С мая же в горном лесу во множестве расцветают орхидеи-орхисы и ятрышники. Ласпинский лес, пожалуй, можно назвать заповедником крымских орхидей, специалисты насчитывали их здесь до двух десятков видов. Особенно впечатляет ятрышник пурпурный, увенчанный почти 20-сантиметровыми кистями ярких соцветий. Кисти орхиса мужского удивляют многообразием оттенков. Много реже встречаются не менее своеобразные ятрышники обезьяний и шлемоносный. Если повезет, можно набрести и на предпочитающую одиночество «визитную карточку» здешних мест — комперию Компера. Это орхидея, некогда впервые описанная именно в этой местности и поименованная в честь жителя Ласпи К. Компера. Ее можно узнать по длинным нитевидным окончаниям нежных розовато-сиреневых лепестков.

    По мере приближения к вершинам, там, где растительность не упирается в отвесные скальные стены, участки леса постепенно чередуются с щебенистыми луговинками. Их растительность бедна: железница, очитки, молочай, беловатый дрок. Возвышаются кустики белоцветного шалфея, обильно покрытого беловатым пушком, кое-где разбросаны кустики шиповника. Картину оживляют яркие розетки шафрановых и фиолетовых крокусов. Постепенно выбираемся на почти безлесную яйлу. Собственно, растительность, характерная для яйл, начинается за гребнем горы Каланых-Кая и восточнее за горой Мачук, вдоль хребта Челеби-Яур-Бели (тюрк. челеби — почтенный, уважаемый; яур (гяур) — неверный; бели (бель) — хребет). На горах, окружающих Ласпинскую котловину, для полноценного формирования яйлы тесновато. На вершинах мыса Айя особенно примечательны несколько растущих на отшибе, истрепанных ветром грабов и сосен, каким-то чудом цепляющихся за самый край обрыва.

    Примечания

    1. «В иглицу по ягодицы» — местная шутка. 

    Звери, птицы и гады

    Обитатели прибрежных вод

    Морская фауна у побережья Ласпи — Батилимана также достойна описания. Как уже отмечалось, берег здесь в основном скалист, близко начинаются значительные глубины. Можно выделить несколько сообществ живых организмов, приспособившихся к различным глубинам и характеру дна. В прибрежных скалах в непосредственной близости от уреза воды основная растительность — характерная бурая водоросль цистозира. Ее крепкие ветвистые кустики местами образуют сплошные заросли — показатель качества морской воды. Цистозира плохо переносит загрязнения. Местами встречаются зеленые водоросли — ульва, кладофора. Красные водоросли представлены крошечными, жесткими кустиками кораллины и бурыми метелочками церамиума, живущими на скалах даже в прибойной зоне.

    Здесь же встречается похожий на пуговицу или китайскую шляпу моллюск пателла, исключительно прочно крепящийся к камню. Прибрежные скалы густо обрастают самым типичным черноморским моллюском — мидиями. Здесь же шныряют мелкие мраморные крабы. Их более крупный сородич — краб каменный, существо много более степенное, живет и промышляет чаще на глубине метра три-четыре, не меньше. С этой же глубины на грунте и скалах еще можно встретить невыловленные экземпляры рапаны1, хищного моллюска-вселенца, впрочем, весьма недурного на вкус и в последние годы изрядно прореженного добытчиками. Те самые устрицы, которые хороши под белое вино (в отечественной традиции — живьем под водку), в Ласпи — Батилимане также встречаются, но в очень небольшом количестве и на приличной глубине, на отдельных скальных глыбах. Из примечательных моллюсков можно также найти отдельные экземпляры гребешков-пектенов. Как правило, они мелкие, но часто пестренькие и весьма правильной формы — почти бижутерия. В толще воды студенистыми люстрами колышатся медузы, самый почтенный их представитель — корнерот, с диаметром купола тридцать-сорок сантиметров.

    В водах Южного берега встречается до 80 видов рыб. Как ни печально, времена изумительного рыбного богатства Крымского побережья безвозвратно ушли в прошлое вместе с героями рассказов А.И. Куприна, и в отдельных пунктах ведется лишь незначительный прибрежный лов. Рыбье население Ласпинской бухты можно разделить на виды оседлые, мигрирующие (для них здешние берега — место нагула) и нерестящиеся в этом районе. Оседлых больше. Непосредственно под берегом обычно встречается несколько видов морских собачек и бычков, здесь же охотятся мелкие морские ерши-скорпены, более крупные экземпляры держатся несколько глубже. Особенно забавна промышляющая небольшими стайками на песчаном грунте усатая барабулька-султанка. Наиболее представительные донные рыбины, встречающиеся в Ласпинской бухте, — камбала калкан и морской петух-тригла. Экземпляры камбалы, добытые здесь, иногда весьма впечатляют размерами, этакое живое тележное колесо. Петух-тригла — рыба также не мелкая, до полуметра. И как красив! Спина коричневатая или темно-синяя, огромные крылья — грудные плавники с переливами, в тон спинке, с голубой или розовой каймой, брюшко розоватое. Именно петух стал для автора самым крупным трофеем подводной охоты. Случай из тех, когда полчаса чувствуешь себя героем, а затем, намного дольше, злодеем, истребившим ни в чем не повинного крылатого красавца. Некогда Ласпинская бухта была традиционным местом зимнего промысла белуги, сейчас — это также глухие воспоминания.

    Пожалуй, самые пестрые представители местного рыбьего царства — многочисленные зеленушки, иначе губаны, а самые элегантные, в смысле окраски, — рыбы ласточки. Поглубже часто встретишь пасущуюся кефаль, заметишь и быструю ставриду. Ее родич — тунец, типичный для Средиземноморья, в Черном море гость нечастый. Если в Босфоре, у берегов Румынии и Болгарии его отлавливают регулярно, то здесь всякий случай — событие, достойное анналов. В Батилимане поимка тунца фиксировалась дважды; особенно достойный экземпляр, почти в двенадцать пудов, попался в 1911 году. Некогда обычные, луфарь и пеламида встречаются ныне едва ли не в единичных экземплярах, немногочислен и полосатый каменный окунь.

    Из оседлых рыб отметим темного горбыля, его значительная популяция сохранилась в районе мыса Айя. Эти крупные стайные рыбы весьма занятны в поведенческом плане: с одной стороны, осторожны, с другой — любопытны. Это делает их привлекательным объектом для подводной охоты. Однако горбыль не прост, рыба неторопливая, но исключительно маневренная, иногда создается впечатление, что уходит из-под выстрела буквально задом. Прекрасно осознаешь, что у рыб заднего хода нет, тем не менее добыча ушла.

    Не забудем наиболее древних представителей рыбьего племени. Они много старше самого Черного моря и Крымских гор — это акула катран и два вида скатов: морской кот и морская лиса. Оба пока вполне обычны. С котом лучше не связываться: для супостата у него на хвосте припасен солидный зазубренный шип, которым он способен наделать неприятностей. Кстати, второе название катрана — колючая акула. Она также вооружена двумя острыми шипами перед каждым из спинных плавников, впрочем, он достаточно осторожен и быстр, чтобы не позволить желающим хватать и седлать себя.

    Несколько слов о дельфинах. Периодически здесь можно встретить все три вида из поживающих в Черном море: самого крупного, афалину, характерно окрашенного белобочку, самый многочисленный вид, и периодически появляющегося здесь в холодное время года азовского дельфина — небольшую курносую морскую свинью, называемую за характерные звуки также пыхтуном. Впрочем, севастопольские и балаклавские рыбаки некогда свиньями величали всех. Отношение к дельфинам еще полвека назад было двойственное, вроде как всегда с симпатией, а с другой стороны — как к заурядному промысловому объекту. К тому же дельфин считался существом хулиганистым, дескать, сети рвет, да и прожорлив. Но когда рыбий косяк, спасаясь от ловких хищников, попадал прямиком в ставник — это рассматривалось как положительный факт дельфиньей деятельности. Спекуляции на тему изрядного интеллекта дельфинов тогда еще распространения не имели, и били черноморских дельфинов вплоть до 1966 года. Старые статистические данные ужасны: в 1937 году — 140 тысяч, в начале 50-х — до 100 тысяч в год. Это только добытые в наших водах, учитывая, что при практиковавшемся тогда ружейном промысле добывался один, а два тонули. Специализированная бригада существовала и в Балаклаве, так что и у ласпинских берегов дельфинам доставалось крепко. Благо, что все это кончилось достаточно давно, однако и сейчас популяции всех трех видов дельфинов в Черном море далеки от процветания и весьма уязвимы для любого неблагоприятного воздействия. Так что в водах от Айя до Сарыча дельфинов можно встретить далеко не каждый день. Будем надеяться, что вам повезет. В естественных условиях дельфины далеко не столь общительны, как принято считать, и чаще держатся от берега на изрядном расстоянии, однако маленький пыхтун изредка не прочь познакомиться поближе. К концу лета можно наблюдать дельфиньи семейки, мамаш с уже слегка подросшими дельфинятами, причем дельфинья мама всегда норовит занять позицию между наблюдателем и своим отпрыском. Так, на всякий случай.

    Черноморский тюлень-монах, также некогда встречавшийся у этих берегов, ныне практически вымер, что не удивительно. Его останки встречались еще на прибрежных стоянках человека мезолитического времени, возможно, что отдельные тюлени заглядывали сюда еще в начале 50-х годов, однако эти сведения не вполне достоверны.

    Полагаю, читатель заметил, что описание почти всей примечательной живности и растительности, встречающейся от Айя до Сарыча, заканчивается словами: редок, малочислен, единичен. Это действительно так, значительная часть перечисленных видов находится под угрозой полного исчезновения на всей территории полуострова, многие включены в различные издания Красной книги. Неизбежное дальнейшее хозяйственное и рекреационное развитие района, в том виде, как оно происходит сейчас, в самом ближайшем будущем может не оставить им никаких шансов. Между тем фонд заповедных территорий в районе Ласпи — Батилимана относительно невелик, находятся они в ведении Севастопольского государственного лесного и охотничьего хозяйства. Западную часть котловины занимает государственный заказник «Мыс Айя», учрежденный в 1982 году. В его состав входят собственно мыс Айя, расположенное западнее в сторону Балаклавы урочище Аязьма, восточные границы заказника охватывают Батилиман и западную часть района Ласпи, всего 1132 гектара территории. Кроме того, охранный режим распространяется на 208 гектарах прибрежной акватории. В восточной части долины с 1980 года заповедано урочище «Скалы Ласпи», включающее массив Ильяс-Кая и часть склонов Каланых-Кая. Его площадь ничтожна — жалкие 10 гектаров. Список заповедных территорий завершает «Прибрежный аквальный комплекс между мысом Ласпи и мысом Сарыч», 80 гектаров территории и акватории. Прорабатывается проект создания единого комплексного природно-заповедного объекта «Мыс Сарыч», однако расхват и хозяйственное освоение земель происходит с опережением любых благих намерений. Остальные территории по своему статусу не исключают хозяйственной деятельности. В какой-то мере режим заповедных территорий пока позволяет сохранять в приемлемом состоянии уникальные уголки крымской природы, однако стада разномастных хозяйчиков из года в год продолжают ретиво штурмовать их. Пока с переменным успехом. Однако от границ охраняемых территорий постепенно отщипываются куски, разрабатываются и более амбициозные проекты. В случае их реализации фауна Батилимана — Ласпи будет состоять из одного вида — вредного грызуна Микки-Мауса, с инфраструктурой, разумеется.

    Примечания

    1. Рапана была завезена в акваторию Черного моря из дальневосточных вод в послевоенное время.

     

    Звери, птицы и гады.
    Ботанический экскурс завершен, теперь о живности. Как и весь Крым, особым многообразием фауны Ласпинская долина похвастать не может. Тесно, места людные, заселенные, изрядно изрезанные дорогами, для зверей благородных, геральдических явно неподходящие. Самые значительные обитатели ласпинского горного леса, по-видимому, косули. Впрочем, их более крупный сородич крымский подвид благородного оленя изредка на окраины Ласпинской котловины тоже заглядывает. Так же ведет себя и кабан, менее чувствительный к беспокойству и лучше умеющий переходить дороги.

    Самый крупный хищник, ныне бесчинствующий в крымских лесах (не считая полудиких кобелей на городских окраинах), — барсук. Относительно того, водится ли он ныне в районе Ласпи, мнения расходятся, очевидцев не встречал, но многие компетентные собеседники утверждают, что им таковые (очевидцы, отнюдь не барсуки) известны. Во всяком случае, прадед автора в конце двадцатых годов прошлого столетия где-то в районе мыса Айя барсука добывал. Относительно следующего хищного зверя — лисицы — можно утверждать определенно: есть! На вид довольно мелкая и паршивая, но в каком-то количестве есть. Самые многочисленные, самые лютые здешние хищники, оглашающие Ласпинские ночи леденящим душу воем, естественно, одичавшие кошки. Они освоили все возможные экологические ниши. Встречать котиков и кисок доводилось повсеместно: на батилиманских пляжах, после сильного осеннего шторма, добывающими какие-то морепродукты, на яйле, где исключительно жирный, черно-белый экземпляр вдумчиво промышлял ловлей ящериц. Впрочем, основной источник их пропитания и место сбора, конечно, помойка. Страшные последствия столкновения интересов кошек и туристов на батилиманском берегу нашли отражение в местном фольклоре:

    Мясо съели, сало съели,
    Хлеб погрызли, вот скоты.
    До чего мне надоели
    Эти чертовы коты.

    Дальше совсем страшно: последнюю бутылку водки коты тоже вылакали.

    Все это забавно, однако избыток одичавших кошек для данной местности безусловное зло. Выедается действительно все, что движется. Следует упомянуть и миниатюрных хищников — каменную куницу и ласку. Из зверей неплотоядных, конечно, зайцы, белки, ежи, лесные мыши и землеройки.

    Весьма примечательны встречающиеся в этой местности представители отряда рукокрылых. До недавних времен здесь отмечали не менее пяти видов летучих мышей: большого и малого подковоносов, двуцветного кожана, кожановидного нетопыря, трехцветную ночницу. При близком знакомстве красавцами их не назовешь. Глядя на их злобные ушастые и зубастые мордочки, начинаешь догадываться, откуда воспаленная фантазия голливудских сценаристов вербует контингент отрицательных персонажей для триллеров и фэнтэзи. К сожалению, факторы беспокойства и хозяйственной деятельности сказываются и здесь: число этих примечательных тварей существенно поуменьшилось, но в темное время суток мыши периодически проносятся в свете немногочисленных фонарей, промышляя вкусных мотыльков и бражников.

    Пернатая фауна Ласпи — Батилимана вполне характерна для Южнобережья. Естественно, наиболее примечательны крупные хищники. Некоторые из них нашли в этом районе, возможно, последнее прибежище на крымской земле. Гнезд самых крупных пернатых хищников Крыма, черного грифа и белоголового сипа здесь, даже в обозримом прошлом, не отмечали, однако наблюдать величественное парение этих «птичек» над верховьями котловины и яйлой периодически можно. С середины 80-х годов из издания в издание кочуют сведения о последнем гнезде орлана-белохвоста «на неприступных приморских скалах мыса Айя», много вероятнее, что он уже давно гнездится на страницах популярной литературы. Столь же неопределенны сведения о крупных соколах сапсане и балобане. Здесь их неоднократно наблюдали: несчастного красавца балобана, разбившегося о проволоку старой телефонной линии, приходилось находить и автору. Однако встречаются — это одно дело, а гнездятся ли?

    Одна из бытующих версий происхождения названия мыса Сарыч — по одноименной хищной птице, называемой также канюк (герой сказок Дядюшки Римуса братец Сарыч — это именно он). Эффектный групповой полет этих очень симпатичных хищников неоднократно доводилось наблюдать над ласпинскими скалами. Большинство встреч с ними происходило поздней осенью и зимой; по-видимому, это были мохноногие канюки, пребывающие в наших краях на зимовке. Вполне обычны здесь более мелкие дневные хищники — ястребы. Если повезет, можно наблюдать, как минимум, пару видов сов. Мелкая-сплюшка, не подыскав себе достойное дупло, не брезгует поселиться и на чердаке. Более представительная неясыть предпочитает все же спокойно почивать в дупле в каком-нибудь малопосещаемом углу леса.

    Из примечательных лесных птиц часто можно встретить соек, сизых голубей, реже дятлов. В скалах Ильяс-Кая гнездится несколько пар очень крупных воронов. Однажды довелось наблюдать симпатягу-удода, весьма редкого для Южнобережья. Ближе к скальным гребням довольно часто встречаются аппетитные горные куропатки — кеклики, а на открытых пространствах — перепелы. Пернатая мелочь представлена стрижами, синицами, славками, зябликами, черным и скальным дроздами и прочей шумной братией.

    Судьба самой крупной из крымских птиц — дрофы, безусловно, трагична: от массового вида степей полуострова еще полвека назад остались считанные по пальцам стайки и гнезда на сохранившихся нераспаханными степных островках. С описываемым районом связаны едва ли не самые печальные эпизоды истребления этого вида. Часть популяции дроф была пролетной, и к зиме перед броском «за море» собиралась на Южнобережье в большие скопления, в том числе и на гребне мыса Айя. Естественно, местные добытчики из Балаклавы и близлежащих сел не дремали, на беду дроф, оперение этих 7—12-килограммовых великанов легко намокает и смерзается, птица теряет способность к полету и зачастую может погибнуть от переохлаждения и бескормицы. Охота же в таких условиях, понятное дело, превращалась в бойню. И так из года в год. Печально, но и прадед автора принимал в этом участие. Уже давно никто не наблюдал на вершине Куш-Кая (сам топоним — Птичья скала) огромных пестрых птиц, готовящихся к перелету, да и о многих других обитателях полуострова впору писать труд «О тех, кого сожрали наши предки» — увы, нам досталось то, что осталось.

    У морских пернатых своя стихия и свои проблемы. Самый массовый вид морских птиц здесь, как и повсюду на побережье полуострова, серебристая чайка, она же хохотунья, или мартын. Размеры этих птичек весьма внушительны, размах крыльев зачастую до полутора метров, клюв как долото, по нраву шумны, жадны и скандальны. На скальных обломках в прибрежной полосе и вблизи берега важно восседают крупные черные птицы. Это — профессионалы-рыболовы, большие бакланы. Мастера плавания и ныряния рассаживаются на берегу чопорными рядами, иногда помахивая крыльями — сушат оперение. Здесь же можно наблюдать маленькую морскую уточку, нырка. Чаще всего белоголового нырка, который в Крыму зимует.

    Систематики прошлых веков объединяли всех нетеплокровных в раздел «Гады». Впрочем, не вкладывая в это слово уничижительного содержания. Из «голых гадов», то есть земноводных, тут водится ее превосходительство жаба. В летних сумерках ее можно встретить совершающей по холодку неспешный моцион. «Гады чешуйчатые», точнее пресмыкающиеся в районе Ласпи — Батилимана — Сарыча, водятся как ползучие, так и весьма шустро бегающие. Змей встречается два вида: желтобрюхий и леопардовый полозы. Оба вполне безвредные и весьма немногочисленные. Хотя желтобрюхий полоз и не ядовит, связываться с этой крупной, достигающей чуть не двух метров в длину, змеей, совершенно ни к чему: делить нам с ней нечего, общих интересов у нас с полозом тоже нет, самое разумное — друг друга не трогать. Полоз это знает хорошо, а вот двуногие… В свое раннестуденческое время в Батилимане автор был пребольно укушен возмущенным желтобрюхом и на своей шкуре убедился, что этот красавчик зубов не чистит, а их у него много и все острые. Рука воспалилась, пару дней держалась температура, пришлось употреблять антибиотики. Воспоминания остались яркие, но неприятные. Элегантный леопардовый полоз — змей много меньших размеров и при нежелательной встрече, а для змеи любая встреча с нами нежелательна, может лишь рассчитывать на спасение бегством. Впрочем, этот вид змей нынче настолько редок, что встреча с ним почти невероятна.

    Помимо змей здесь водится крупная, часто более полуметра в длину, змееподобная безногая ящерица желтопузик, одетая в желтоватую, иногда с медным отливом чешую. Если вы в припадке храбрости зачем-то схватили змеюку за хвост, а пойманный бедняга вам грустно подмигнул — будьте уверены, у вас в руках желтопузик. Некогда он был самым обычным видом Южнобережья, сейчас редок и он. Более беззащитное существо представить себе трудно, при необходимости он толком и удрать не умеет.

    Кого на здешних скалах изобилие, так это настоящих ящериц. Самый яркий вид — скальная ящерица. Грациозные отливающие разными цветами экземпляры, стремительно шныряющие по стволам деревьев и между камней, — подлинное украшение горных и лесных угодий полуострова. На вид более упитанная, ярко-зеленая с темным рисунком на спинке — крымская ящерица, второй типичный представитель местных пресмыкающихся. В Ласпи — Батилимане встречается также их примечательный сородич — геккон.

    Крымские гекконы относятся к эндемичному подвиду средиземноморского голопалого геккона. В отличие от суетливого племени ящериц, гекконы ведут сумеречный и ночной образ жизни, услышать его специфическое, мелодичное стрекотание можно чаще, чем встретить геккона лично. С виду он неказист, маленький, окраска выдержана в жанре черно-белой графики — ночному охотнику яркая окраска ни к чему, однако с вполне симпатичной, можно сказать осмысленной глазастой мордашкой. Подобно прочим представителям своего рода, изощрен в акробатике, с равной ловкостью способен перемещаться как по вертикальной стене, так и по потолку, цепляясь миниатюрными коготками за мельчайшие неровности. В отличие от прочих пресмыкающихся, геккон вполне терпим к людям. Если его не пугать, он вполне может препожаловать в открытое окно и погулять по потолку комнаты вокруг светильника, ну а внешняя стена постройки с лампочкой поблизости — его излюбленное охотничье угодье. Да и селится он в рукотворных сооружениях весьма охотно: что в развале средневековой постройки, что в трещине на стене современного дома. Остается сожалеть, что этих забавных жителей в районе Ласпи — Батилимана относительно немного.

    Повествование о местных пресмыкающихся закончу несколько курьезным эпизодом. В 1984 году на пляже Батилимана автор изловил болотную черепаху, бодро плескавшуюся в морской воде, в расселине между камнями. В принципе, в фауне Крыма этот вид присутствует; судя по литературе, встречается и на Южном берегу, однако представить более неподходящее для жизни болотной черепахи место, чем Батилиман, затруднительно. Вероятнее, что попался чей-то домашний любимец, сбежавший от безутешных хозяев. Правда, приходилось слышать о том, что болотных черепах якобы встречали в маленьких пересыхающих ставках в котловине Кок-Кия, но информаторами были люди пьющие…

    Несколько слов о мире насекомых. Встречаются крупные, ярко окрашенные хищные жуки: ярко-фиолетовая крымская жужелица и зеленоватый с бронзовым отливом красотел пахучий, различные богомолы, жуки олень и носорог, обитатели лиственного леса. Из бабочек, пожалуй, наиболее неординарны крупные ночные летуны — бражники. Встречаются и редкие их виды: зловеще декорированная мертвая голова и изысканно окрашенный в розовато-зеленоватой гамме олеандровый бражник.

    И все-таки самое-самое ласпинское насекомое — обыкновенная цикада из семейства певчих цикад. Жаркое время года — их время. В отдельные годы они бывали здесь столь многочисленны, что затянувшийся концерт мешал спать даже не на берегу, а на стоящем на якоре метрах в ста от берега катере, а уж среди дня сотни этих толстеньких крылатых созданий били по ушам не хуже монстров отечественной эстрады.

     


    Растительность

    Хотя и не вполне ясно, кто же первый назвал местность от мыса Айя до мыса Сарыч «Крымской Африкой», однако эту метафору употребляют довольно часто. Поводом к этому послужило обилие солнца и специфическая растительность, приспособившаяся к местным условиям.

Глава 2. Древности Ласпинской долины

Первые исследователи

На протяжении столетий район Батилимана — Ласпи — Сарыча оставался одним из самых уединенных уголков Крыма, тем не менее в отдельные исторические периоды он бывал достаточно плотно заселен, а в иные времена вовсе безлюден. Меж благодатных ландшафтов Южнобережья Батилиман и Ласпи слыли далеко не самыми привлекательными для постоянного проживания местами. Сказывалась излишняя изолированность котловины, явный недостаток пресной воды, сложный рельеф, скудные земли и проблемы с путями сообщения. Приветливая в теплое время года бухта далеко не всегда служила надежным убежищем во время осенне-зимних штормов. Однако на ее берегах и склонах окрестных гор сохранились археологические свидетельства разновременной истории. Жители здешних мест должным образом ценили мягкий климат, обильное солнце, умели обработать тесные земельные наделы и оросить их бережно собранной влагой, использовать, в общем, ограниченные ресурсы на благо немудреных ремесел, добыть богатый улов в подчас негостеприимном море. Относительная труднодоступность этой местности, в смутные времена крымской истории, бывала, пожалуй, даже положительным фактором.

Первые сведения о памятниках древности в лесных урочищах Ласпи — Батилимана стали известны историкам в первой четверти XIX века. В процессе освоения местности при закладке виноградников и строительных работах обнаружились остатки всевозможных построек, разнообразной керамики, были найдены средневековые захоронения. В 1823 году петербургский академик Е.Е. Келлер обследовал тогда еще не дурно сохранившуюся маленькую крепость на вершине мыса Айя и составил ее план. Автор одного из первых путеводителей по полуострову К. Монтадон сообщает об остатках средневекового греческого храма на вершине Ильяс-Кая. В 30-е годы XIX века здешние места привлекли внимание выдающегося исследователя археологических памятников Крыма П.И. Кеппена, описавшего ряд христианских памятников при деревне Ласпи. Следует упомянуть изыскания швейцарского путешественника Ф. Дюбуа-де-Монпере, в 30-х годах XIX века уделившего внимание как изучению геологии, так и историческим памятникам, обнаружившего остатки нескольких средневековых христианских храмов и оставившего интереснейшие зарисовки местности. Много ценной информации швейцарский гость получил от управляющего имением Ласпи К. Компера, ему самому был не чужд интерес к древностям, а окружающую местность он знал досконально.Автор одного из самых популярных и основательных путеводителей по Крыму, изданных во второй половине XIX века, М. Сосногорова также посвятила Ласпи — Батилиману солидный раздел и постаралась обобщить и осмыслить известные ей сведения о ласпинских древностях. Не миновали в своих публикациях и исследованиях ласпинской темы известный популяризатор Крыма В.Х. Кондараки и виднейший из крымских историков и археологов второй половины XIX века А.Л. Бертье-Делагард, сопоставившие местные древности с событиями средневековой истории Таврики.Первые археологические раскопки в 1916 году произвел в Ласпи выдающийся российский археолог М.И. Ростовцев, исследовавший небольшой, окруженный некрополем, христианский храм, располагавшийся на береговой террасе, на территории современного пионерлагеря «Ласпи». В эти же годы в Батилимане и Ласпи проводил археологические разведки крымский археолог Л.А. Моисеев.

Археологическое исследование Батилимана — Ласпи — мыса Сарыч продолжалось в 1965—1966 годах южнобережным отрядом Крымской экспедиции Института археологии АН УССР под руководством известного крымского археолога и искусствоведа О.И. Домбровского. В экспедиционной работе участвовали Е.А. Паршина — научный сотрудник Института археологии НАНУ, в дальнейшем неоднократно возвращавшаяся к ласпинской тематике в своих научных изысканиях, и новосибирский геолог, доктор геолого-минералогических наук Л.В. Фирсов. Его интереснейшая работа, посвященная средневековым укреплениям ЮБК, где обширная глава посвящена Ласпи — Батилиману, была опубликована в 1990 году, к сожалению, уже после смерти автора. Работы были развернуты в связи со строительством новой автодороги Ялта — Севастополь. Основной объем раскопок и разведок был выполнен детским археологическим отрядом, который О.И. Домбровский организовал из кружковцев туристической станции Симферополя. В результате исследований было открыто более десяти новых памятников — поселений, укреплений, храмов, производственно-ремесленных комплексов VIII—XV веков. Исследования продолжались и в 70-х годах. Значительный интерес представляют результаты изучения доисторических памятников Батилимана и Ласпи.

Последние археологические исследования проводились в Ласпи — Батилимане в 1991—1993 годах сотрудниками Севастопольской археологической экспедиции под руководством О.Я. Савеля. Основными объектами стали средневековое поселение и комплекс гончарных печей вблизи источника Капкан, кроме того, были проведены новые археологические разведки и уточнена археологическая карта Ласпинской котловины. В этих работах принимал участие и автор этой книги. Изучение ласпинских древностей далеко не завершено. Как писал О.И. Домбровский: «Научная ценность археологических памятников Ласпи в том, что здесь сохранилась единственная на всем побережье целостная, ничем не нарушенная картина взаимосвязанных поселений, укреплений и производственных комплексов разного профиля. В остальных пунктах ЮБК сохранились лишь фрагменты подобных комплексов». Для решения ряда проблем истории средневекового Крыма памятники Ласпи имеют первостепенное значение, и можно уверенно предсказать новый этап в их изучении.

Эпоха камня и раннего металла

Появление человека на берегах Ласпинского залива восходит к временам весьма отдаленным, эпохе среднекаменного века — мезолита. От нас этот период отделен 9,5—7 тысячелетиями. Крым в те давние времена был заселен племенами так называемой Горно-Крымской культуры. Мезолитическое население Крыма еще не владело навыками земледелия и скотоводства. Однако в качестве изощренных охотников и активных собирателей люди освоили всю территорию полуострова, на их стоянках обнаружены остатки многочисленного зверья, в свое время послужившего добычей древним охотникам. Среди них благородный, и ныне вымерший, гигантский олень, сайгак, зубр, кабан, волк и даже пещерный лев. Хозяйство ласпинских жителей той эпохи отличалось своеобразием и было основано не на охоте на крупных животных, а на добыче и сборе морепродуктов, в первую очередь моллюсков. На протяжении всей береговой полосы, от мыса Айя до мыса Сарыч, на террасах у каменных глыб, на высоте 10—12 метров над уровнем моря, обнаружены скопления морских и сухопутных моллюсков слоем в 20—30 сантиметров.

Всего известно 12 местонахождений. Среди раковин и створок встречаются кости дельфинов и крупных рыб. Материальные свидетельства этой эпохи представлены кремневыми орудиями: резаками, сверлами-проколками, наконечниками стрел с двусторонней обработкой, ножами из кремневых же пластин. Исследователи признают своеобразие ласпинских памятников и выделяют их из общности Горно-Крымской культуры в отдельную группу «стоянок типа раковинных куч».

Последующие эпохи неолита и бронзы представлены встречающимися в Ласпи — Батилимане фрагментами керамики, выполненной еще без применения гончарного круга. Поверхность, достаточно качественно обожженных сосудов, украшалась орнаментом с помощью штампа — гребенки или шнура, эти находки относятся к началу эпохи металла — энеолиту, или медному веку (II—III тысячелетия до н. э.).

Памятники позднейшего времени, вплоть до периода раннего средневековья, в районе Ласпи — Батилимана неизвестны. Имеющиеся в литературе сведения о находках греческих амфор V века до н. э. и якобы существовавших здесь поселениях древних греков и римлян не соответствуют действительности. До настоящего времени в Батилимане — Ласпи находили лишь немногочисленные фрагменты керамики римского времени, что свидетельствует только о периодическом посещении глухих урочищ по берегам Ласпинской бухты. Без внимания искушенных в морском деле греков и римлян Ласпинский залив тем не менее остаться не мог. Римским географам Страбону, Плинию Старшему, Арриану был известен мыс Криуметапонт — Бараний Лоб. Они единодушно свидетельствуют о его важности в черноморской навигации. Мыс служил основным ориентиром при пересечении Черного моря по кратчайшему маршруту от Анатолийского побережья (мыса Карамбис) до крымских берегов. Современные исследователи отождествляют с Криуметапонтом мыс Айя или Сарыч, не исключено, что в трудах разных древних авторов в качестве Бараньего Лба фигурируют оба мыса. Так или иначе, но удобная для стоянки Ласпинская бухта вблизи столь важного для навигации пункта должна была привлечь взоры мореплавателей. И всё же поселения этого времени в Батилимане и Ласпи не известны. Впрочем, о полной археологической изученности этого района говорить преждевременно, берега бухты и горные склоны могут преподнести еще многие сюрпризы.

Средние века

Большинство археологических памятников Ласпинской долины относятся к не менее интересному и богатому событиями средневековому времени. В Ласпинском амфитеатре и на подходе к нему известно семь поселений, время существования которых охватывает фактически всё средневековье — с V по XV век. Нам не известны подлинные названия большинства из них, и в археологической литературе их именуют по названиям близлежащих урочищ.

Из семи поселений котловины в большой мере изучено так называемое поселение Хаспио. Его развалины расположены посреди долины на водоразделе между двумя разветвляющимися оврагами. Оно занимает площадь около 25 гектаров и, по весьма осторожным оценкам, включало до 80 усадеб, состоявших из жилой постройки, примыкавшего к ней надела, ограниченного подпорной стеной или забором и, располагавшегося рядом, крытого загона для скота, иногда своеобразной, напоминающей в плане улитку, формы. Стены домов были сложены на глине, их значительная, свыше метра, толщина позволяет предполагать наличие второго этажа, внутренние размеры помещений составляли 9—12 квадратных метров. Вход в жилища располагался в направлении склона. Крыши домов были черепичными. Большинство построек примыкало к скалам, отдельным глыбам или подпорным стенам сельскохозяйственных террас, сложенным из дикого камня, как правило, насухо. Никаких улиц между усадьбами не прослеживалось, отдельные усадьбы лепились друг к другу по мере роста поселения. На возвышенности в центре деревни были исследованы остатки маленькой церкви, сложенной из рваного камня на известковом растворе и крытой черепицей. От источника Камперия к постройкам поселения был проложен водопровод из керамических труб, найденный экспедицией О.И. Домбровского в 1965 году. Постройки и земледельческие террасы были обнесены мощной, хотя и примитивной стеной из дикого камня, в некоторых местах наружу выступали массивные башнеобразные выступы. Иногда их заменяют как бы встроенные в стену отдельные скальные глыбы. Это поселение возникло на рубеже VI—VII веков и просуществовало, по-видимому, до второй половины XV века, после чего здесь больше никто не жил.

На территории современного пионерлагеря «Ласпи», вдоль дороги к пляжу, исследовалось так называемое Приморское поселение, остатки его построек прекрасно видны в срезе морского берега над пляжем пионерлагеря. Дома стояли под углом к берегу и были обращены входами на юго-восток. Планировка этого поселения, возникшего на рубеже VIII—IX веков, также продиктована условиями рельефа. Здесь были исследованы весьма основательные, иногда многокомнатные жилища, с полами, выложенными плинфой (плоским кирпичом), крытые добротной выделки черепицей, со следами цветной штукатурки на остатках стен. В центральной части поселения располагался террасами большой (площадь развалин более 100 кв. м), видимо двухэтажный, зажиточный дом. Стены его помещений были оштукатурены и расписаны, полы декорированы своеобразной мозаикой из керамических и мраморных плиток, в одном из помещений были найдены фрагменты колонны с изображениями листьев и звериными головами по углам. Уникальной для сельских поселений Крыма стала находка моливдовула — подвесной свинцовой печати с греческой надписью «Нотарию Димитрию» на одной стороне и «Богородица помоги твоему рабу» — на другой. Такая печать могла принадлежать чиновнику византийской администрации конца VIII — начала IX века. Из массовых находок отметим многочисленные фрагменты узкогорлых красноглиняных кувшинов, амфор, поливной (глазурованной) столовой посуды. Изредка встречались обломки синих стеклянных браслетов и медные поясные пряжки.

С поселением был связан некрополь XII—XIV веков, прорезанный дорогой от пионерлагеря к пляжу. Хоронили в могилах из поставленных на ребро каменных плит, содержавших от 1 до 4—5 захоронений, располагавшихся иногда в два яруса так, что перекрытие нижней, более ранней могилы служило полом позднейшего захоронения. В 1833 году путешественник Франсуа Дюбуа-де-Монпере видел здесь значительное количество надмогильных памятников, вытесанных из известняка и имевших вид крышки гроба, на одной из них даже была надпись, прочесть которую он, впрочем, не смог. Такие погребальные сооружения весьма характерны для средневекового христианского населения Таврики. Находок в могильнике было немного: мелкие бубенчикообразные пуговки, бронзовые перстни, орнаментированные поливные миски. Средневековое население особым достатком похвастать не могло. С некрополем, по-видимому, был связан исследованный М.И. Ростовцевым в 1916 году храм, местоположение которого ныне точно не известно.

Перерывы в жизни ласпинских поселений были связаны скорее не с историческими, а с природными катаклизмами. К примеру, на Приморском поселении уже упоминавшийся геолог Л.В. Фирсов отметил признаки по меньшей мере трехкратного его разрушения оползнями и селевыми потоками на протяжении одного-двух столетий. Более того, значительная часть берега над Ласпинским пляжем ежегодно разрушается морем. По оценке Л.В. Фирсова, скорость абразии (разрыва берега) в юго-восточной части Ласпинского пляжа составляет около 10 метров в столетие, следовательно, береговая линия XV века в этой части залива проходила где-то на 50 метров дальше в море. Добавляли неприятностей местным жителям и землетрясения, на которые особенно чутко реагировали немногочисленные здешние источники, непредсказуемым образом менявшие свой режим и местоположение.

Однако продолжим экскурсию по средневековым поселениям Ласпи — Батилимана. В восточной части котловины, несколько восточнее строящегося корпуса базы отдыха «Изумруд» объединения «Атлантика», рядом с источником Капкан Средний, исследована целая группа гончарных печей, обслуживавших население долины. Основной продукцией здешних гончаров была кровельная черепица. Собственно, и зафиксированы были печи по пятнам прокаленного грунта и грудам фрагментов бракованных изделий.

Черепица-керамида, служившая кровельным материалом в средневековой Таврике, характерна крупными размерами до полуметра в длину при ширине сантиметров сорок, имела вид плоских керамических пластин с бортиками вдоль длинных сторон. Бортики имели разную высоту и профиль. Встречаются высокие и низкие, прямоугольные и с косым или скругленным вовнутрь срезом. Такие признаки помогают археологам датировать эту группу находок. Черепица формировалась при помощи деревянного ящика, на дно которого укладывалась доска. Толщина доски и ее срезы давали высоту и скос бортика. Часто на доске вырезалась метка мастера, которая давала рельефный оттиск на сырой глине. На крымских керамидах известны многие десятки меток: изображения птиц, животных, всадников, крестов, букв греческого алфавита. Для ласпинских мастерских характерны буквенные метки, изображения креста и странной фигуры из трех соединенных колец, не поддающейся толкованию.

Датируется этот материал в пределах XI—XII веков. Укладывалась черепица на стропила и обрешетку правильными рядами борт к борту. Верхний ряд слегка перекрывал предшествующий, для этого нижний край керамид делался несколько уже, швы перекрывались особыми полукруглыми черепицами — калиптерами, напоминающими всем хорошо известную более позднюю желобчатую черепицу — «татарку». Система кровли с использованием черепиц-керамид была унаследована еще от античной строительной традиции; отличаясь долговечностью и надежностью, она десятилетиями не требовала ремонта. Отмечены случаи многократного использования черепицы на разных постройках, сменявших друг друга, кроме того, такая кровля обладала отменными декоративными качествами, придавая нарядный вид даже неказистой постройке. Однако отличавшаяся изрядным весом черепица требовала и прочных стен, и надежных стропил, да и не всем была доступна по цене. Посему жилища победнее имели крыши из плит песчаника или туфа, а зачастую и земляные. Именно такие тесноватые, убогие хижины лепились к склонам, окружавшим комплекс гончарных печей.

Далее на юго-восток, в сторону Сарычского маяка, среди скал урочища Чабан-Таш заметны следы, по-видимому, скотоводческого поселения. Оно не имеет четких границ. На значительном пространстве, среди скальных глыб, разбросаны руины мелких хижин и крупных крытых загонов для зимовки скота, летом выпасавшегося на яйлах. На руинах жалких построек выросли дубы и можжевеловые деревья, возраст некоторых достигает 900 лет. Жизнь на этом поселении прекратилась не позже XIII века.

Обзор нижней приморской части ласпинского амфитеатра мы завершим в Батилимане на западном берегу залива, где в районе современного пионерлагеря «Батилиман» располагалось еще одно из поселений, очень небольшое. Весьма вероятно, что здесь было селение рыбаков, рядом практически нет пригодных для обработки участков земли, да и одичавшие плодовые деревья не встречаются. Прочной основой жизни здесь могло служить только море и небольшие виноградники на обращенных к солнцу склонах. Отдельные маленькие усадьбы были разбросаны на значительной площади близ берега моря. В 200 метрах к востоку была отмечена еще одна гончарная печь — небольшой холмик из пережженного глинозема и массы черепичных фрагментов, вблизи мощного выхода глины в восточном склоне небольшого оврага.

Отсюда мы поднимемся вверх, к трасе Ялта — Севастополь, и осмотрим поселения «верхней зоны» ласпинского амфитеатра, горы Ильяс-Кая и урочища Кок-Кия. Ближайшее к Батилиману небольшое поселение находилось на восточном склоне горы Куш-Кая, несколько выше старой батилимановской дороги. Судя по подъемному материалу, оно существовало в XII—XIV веках. В центральной части котловины над современным кордоном лесничества, на склонах гор Каланых-Кая и частично горы Шабурла, давшей название всему урочищу, расположилось одноименное поселение. Это было достаточно крупное поселение, располагавшееся вблизи самого мощного источника Ласпинской котловины. Наиболее плотно была застроена юго-восточная часть поселения, а его общая площадь оценивается приблизительно в 15 гектаров. В ходе исследования было обнаружено более 55 пифосов — громадных глиняных сосудов, выполнявших функции бочек, относящихся к VIII—X векам. Судя по всему, они предназначались для хранения запасов воды (лишь в одном из пифосов были обнаружены остатки мелкой рыбы): вероятно, у жителей Шабурлы возникала напряженность с водоснабжением, несмотря на близость мощного родника. После X века в жизни поселения наблюдался двухвековой перерыв, и его территория была заселена вновь в XII—XV веках.

Пожалуй, наиболее интересные памятники долины сосредоточены в районе седловины между горами Мачук и Ильяс-Кая, вдоль старой дороги, ведущей на яйлу и далее в село Тыловое (бывшее Хайто). Собственно, здесь в XV — конце XVIII века и располагалась греческая деревня Ласпи, название которой распространилось на всю котловину. На площади в 10—12 гектаров отмечены следы довольно густой застройки — более 60 небольших усадеб, многочисленные подпорные стены — «крепиды». Вокруг в большом количестве произрастают одичавшие плодовые деревья, встречаются лозы винограда. На северо-западном склоне горы Мачук над родником, к которому прилегали деревенские постройки, в 1965 году был исследован небольшой храм. Размеры здания составляли всего 6,3 на 2,7 метра, однако возведен он был основательно из плит сланца и известняка на известковом растворе, был перекрыт коробовым, т. е. полукруглым каменным сводом. Храм существовал довольно долго, по-видимому до конца XVIII века, и неоднократно перестраивался и ремонтировался. Во время раскопок были найдены фрагменты его очень скромного декора — известняковый карниз, капитель маленькой колонны, фрагменты мраморной колонки и известнякового оконного наличника, орнаментированного резной плетенкой. Под плитами пола обнаружили серебряный перстень и бронзовую чашу с кладом из 26 мелких серебряных монет Крымского ханства, датированных концом XVII века. Примечательно, что эта маленькая позднесредневековая церковь была возведена на фундаментах значительно более крупной и, естественно, более древней церковной постройки, возможно трехабсидной базилики. Отсюда еще К. Компер доставил в ласпинское имение мраморную капитель «неправильного ордера». Не исключено, что часть архитектурных деталей, использованных в более поздней постройке, первоначально принадлежала ее более представительной предшественнице.

Южнее, на склоне горы Ильяс-Кая, были отмечены руины еще одной, более крупной церкви. Документы конца XVIII века свидетельствуют о существовании до 1778 года при греческой деревне Ласпи двух церквей — Святого Георгия и Святого Пророка Илии; во всей видимости, их руины и были обнаружены исследователями. При раскопках первого из храмов найдены клиновидные каменные блоки его сводчатого перекрытия, они выполнены из мягкой, хорошо поддающейся обработке породы — известкового туфа, или травертина. Добывали его неподалеку, в русле пересыхающего ручья, у подножия западного склона горы Ильяс-Кая, вблизи верхнего источника Капкан, тут же, на месте, его обрабатывали, изготавливая архитектурные детали, плиточные камни для сводов и оконных проемов, карнизов и др. Жилища каменщиков располагались здесь, вокруг источника.

У деревни Ласпи, поселения относительно позднего, был более древний предшественник, селище XII—XIV веков, находившееся на самой седловине между вершинами Мачук-Кая и Ильяс-Кая, возле упоминавшейся группы скал Тышлар. Где-то в этой местности располагался средневековый некрополь деревни Ласпи, известный исследователям XIX века; на нем сохранялись надгробные памятники с изображением орудий труда, характерные для позднесредневекового греческого населения Крыма. П.И. Кеппен опубликовал рисунок надгробия с высеченным на нем изображением плуга-сабана. Был здесь и Дюбуа-де-Монпере:

«На кладбище я увидел надгробия, чей облик для меня совершенно нов, это саркофаги от 3 до 5 фт. длины и от 8 дм. до 1 фт. ширины, некоторые стоят на цоколе нескольких дм. высотой. Крыша саркофага выполнена в виде двускатной кровли. Ее верхний конец представлен в виде маленькой четырехугольной башни с крышей. Под башней обычно находится маленькая дверь с треугольным или арочным завершением проема, внизу двери нередко высечена ступень. Украшенный фигурами крест над дверью показывает священное настроение памятника. Стороны саркофага почти всегда украшены розетками или другим орнаментом в плоском или высоком рельефе. Иногда это бывают атрибуты труда — пастушеский посох, двойной или односторонний топор, пяльцы, плуг, стол. Эти памятники, принадлежавшие прежнему греческому населению Мангуша, Бия-Салы, Качи-Кальена и т. д. (исторические названия поселений Качинской долины. — А.И.), не имеют ни одной надписи, за исключением одного памятника в Ласпи. Маленькие дверцы на передней стороне указывают на памятник того же типа, что и предыдущие, хотя я не нашел на нем никакой башенки. Я прочел следующую надпись: Хотцис Аби-Оглу Моска 1772».

Однако с тех пор вновь обнаружить могильник никому не удавалось. Несмотря на усердные поиски, затерявшийся в лесу памятник еще ждет своего исследователя.

***

Храм Святого Ильи (X-XIII век)

2 августа — день церковного воспоминания святого и славного пророка Божьего Илии, восхождение на гору Ильяс-Кая. Молитва на высоте 681 метр над уровнем моряВершина Ильяс-Кая, или Святого Ильи (681 метр), — наивысшая точка всего Ласпинского амфитеатра в Крыму. Величественный утес, напоминающий нос каменного корабля, доминирует над всей Ласпинской долиной. Дорога туда поднимается через лес от усадьбы Ласпинского лесничества. Неспешный подъем проходит через развалины построек обширного позднесредневекового поселения, собственно деревни Ласпи, покинутой жителями в 1778 году, при переселении местных христиан в Приазовье.
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Вершина Ильяс-Кая, или Святого Ильи (681 метр), — наивысшая точка всего Ласпинского амфитеатра в Крыму. Величественный утёс, напоминающий нос каменного корабля, доминирует над всей Ласпинской долиной. Дорога туда поднимается через лес от усадьбы Ласпинского лесничества. Неспешный подъём проходит через развалины построек обширного позднесредневекового поселения, собственно деревни Ласпи, покинутой жителями в 1778 году, при переселении местных христиан в Приазовье.
Несколько восточнее и выше дороги и руин деревни непременно привлечёт внимание группа отдельных скал, имеющих вид вертикально стоящих зубцов, называемых Тышлар (в переводе с тюркского «зубы»). В старых изданиях их также называют Сахарные Головки, они прекрасно просматриваются и с трассы Ялта — Севастополь. Интереснее всего они выглядят, когда смотришь на них сверху, со склона горы Ильяс-Кая. Выделяясь на фоне леса, расположенные почти правильным кольцом, гигантские вертикально стоящие глыбы производят впечатление едва ли не рукотворной мегалитической постройки, на манер британского Стоунхенджа, капища неведомых древних народов. Окружающий ландшафт вполне соответствует подобным настроениям. Однако Тышлар — это затейливое творение природы.
Непосредственно на гребень Ильяс-Кая предстоит взбираться как бы по огромным каменным ступеням. Уплощённую вершину Ильяс-Кая, некогда отторгнутую от единого горного массива, справедливо сравнить с маленьким ломтиком крымской яйлы, словно отрезанным ножом и поставленным отдельно какой-то гигантской неведомой силой.
Автору старейшего, изданного в 1834 году на французском языке путеводителя по Крыму К. Монтандону было известно, что на вершине Святого Ильи «можно осмотреть остатки маленькой часовни» и что недавно там нашли «колонну с капителью неправильного ордера».
В сезон 1966 года археологов ожидали здесь интересные находки. Археологическим отрядом под руководством Е. А. Паршиной были исследованы руины укреплённого средневекового монастыря X-XIII веков, располагавшегося на северном склоне гребня горы Ильяс-Кая. У подножия северного склона и к югу от перевала Мачук-Ильяс-Кая были отмечены остатки оборонительной стены, ныне имеющей вид задернованного каменного вала. Её толщина превышала метр, а высоту по мощности развала приблизительно можно оценить метра в три-четыре. Стена перегораживала единственный удобный подход к склону горы, на котором располагалась группа небольших, но вполне основательных, сложенных с применением известкового раствора и крытых черепицей построек.
Предположительно, тут располагался десяток маленьких аккуратных келий. Над ними, на гребне горы, менее чем в 50 метрах от ее вершины, стоял храм. В своё время Ф. Дюбуа де Монпере описал его следующим образом: «Верные старым греческим традициям, жители Ласпи построили храм на наивысшей точке скалы, видимой издалека с поверхности моря. Здесь чувствуешь величие богов. Церковь, посвященная святому Илье, была местом частых паломничеств. Перешеек служил мостом, для того чтобы добраться пешком до подножия утёса. Отсюда можно довольно легко подняться на вершину горы, идя по тропе, которая извивается между лежащими здесь развалинами домов, через мох и заросли. Часовня Святого Ильи, занимающая наивысшую точку горы, сейчас лишь развалина, украшения которой были выполнены из инкерманского известняка».
По местным меркам храм был немалых размеров. Его площадь составляет около 25 квадратных метров. Здание состояло из одного прямоугольного в плане помещения, завершённого с восточной стороны алтарным полукружием — апсидой. Сводчатое перекрытие храма покоилось на трех полукруглых арках. Вдоль продольных стен располагались каменные скамьи. Их использовали в часы долгих ночных служб, практиковавшихся в монастырских общинах, особенно при чтении нескончаемых псалмов. Справа от входа, находившегося в западной стене, располагалась ниша — аркосолий, под которой находилась гробница, содержавшая более десятка погребений. Полом храму служила поверхность скалы, подтёсанная неравномерно, посему отдельные части помещения храма приподняты друг над другом на две-три ступени.
Внутри храм был оштукатурен и расписан фресками, от которых сохранились лишь разрозненные фрагменты разноцветной штукатурки. Предполагается, что в сюжетах росписи присутствовали восточно-византийские орнаменты, фигуры и лики святых, а местами стены были оформлены под ценные сорта камня. Как уже отмечалось, храм расположен на гребне, в 60–70 шагах от вершины горы. Не исключено, что средневековые строители обезопасили своё творение от поражения молнией. Нужно отметить, что пережидать здесь грозу — дело жутковатое, но само зрелище весьма величественно.
Оставляя вершину, археологи выложили на скале фрагменты кровли храма, использовав сохранившиеся керамиды, и одну из арок свода из найденных здесь же клинчатых блоков. К сожалению, ныне от этой импровизированной экспозиции не осталось и следов, да и сами фундаменты храма Святого Ильи заметно разрушаются под натиском стихий и невежественных экскурсантов.

На гору Ильяс-Кая
От Храма Солнца до Ильяса, 
Где над расщелины витком, 
Торс облаками опоясав, 
Незримый жрец пьёт молоко 
Ночного неба… 

И с рассветом
Прозрачность обретает звук: 
Листвы монисты, кастаньеты 
Ветвей замшелых, всплески рук, 

Перебирающих богатство 
Узоров осени цветной… 
Шагами мерится пространство 
Между вершиной и волной, 
И звук метущегося моря, 
Где скал незлобивый оскал, 
И чайки на ветру в фаворе, 
И древний миф, что отыскал 
Не в книге под обложкой с глянцем, 
А в ощущении пути 
От Храма Солнца до Ильяса 
И от Святилищ до Светил… 

(Андрей Агарков)

Гора Ильяс-Кая является одним из замечательных мест горной гряды Южного берега Крыма, которая своими обрывами прикрыла от северных ветров самую южную точку Крыма – мыс Сарыч. Название горы в переводе с крымско-татарского языка означает гора Ильи. Названа она так в честь пророка Ильи Фесвитянина, именем которого был назван греческий мужской монастырский храм, который находился здесь в X–XV в.в.

С острозубой вершины Ильяса высотой 681 метр открываются великолепные, захватывающие дух панорамы гор и побережья. Маршрут очень красивый, интересный для любителей неопознанного и, самое главное, довольно простой и небольшой по протяжённости.

Подняться к вершине Ильяса и скалам Тышлар проще и удобнее от автобусной остановки «Ласпи».

За остановкой отыскиваем тропинку, которая плавно поднимается вверх вдоль оврага. Далее тропинка приводит нас к коптажу (урочище Ялын-Чур). Из крана можно набрать родниковой воды, т.к. больше, пригодной для питья воды, без кипячения, не будет.

Идём далее, выбирая для своего движения более натоптанную тропу. Петляя тропа, через примерно два километра, приведёт нас к воротам из двух «чудо-богатырей».

От богатырей идём вправо. Через двести метров оказываемся у начала подъёма к вершине Ильяс-Кая. Соблюдая осторожность, преодолеваем небольшой подъём по скальной тропинке.

Немного не доходя до вершины, можно заметить место с едва заметными остатками каменной кладки, где по различным описаниям находился средневековый (X–XV в.в.) монастырский храм Святого Ильи. В Интернете можно много найти подробного описания оригинальной архитектуры храма и святилища по сохранившимся руинам. Но сейчас от него практически даже руин не осталось.

Вот и вершина. От открывающейся со всех сторон красоты захватывает дух.

С севера хорошо видна Байдарская долина с голубым зеркалом Чернореченского водохранилища, отделённая от побережья массивом хребта Каланых.

С южной стороны — мыс Сарыч, в районе которого хорошо просматривается оранжевая крыша дачи и пляж последнего президента Советского Союза – Горбачёва. Рядом расположились элитные коттэджные посёлки и виллы.

На западе – ласпинская бухта, Батилиман, над которым поднялись к небу обрывы горы Куш-Кая. На востоке – цветок хоровода скал Тышлар и, уходящая в голубые дали, цепь горных зубцов Ай-Петринской яйлы над бескрайней синью моря.

Вершина горы промаркирована. В скале закреплено крепление для альпинистских тросов.

Теперь спускаемся вниз, чтобы посетить ещё одно интересное место паломничества эзотериков, уфологов и других многочисленных исследователей неопознанного. Это — скалы Тышлар. В кругу туристов и на просторах всемирной паутины это место ещё имеет ряд названий, таких, как: Кебан-Кая (стог-скала), Сахарные головки, Семь пальцев, Чертовы пальцы, 9 Монахов, Ромашка, Цветок силы, Крымский Стоунхендж, Зубы Дракона и, наконец, Храм Солнца.

В средние века в районе этого места располагалась деревня Ласпи. Руины деревенских построек можно обнаружить в лесу. О былом наличии здесь поселения также свидетельствуют и старинные карты.

Спустившись вниз по той же тропинке, выходим к нашим знакомым богатырям. Теперь от них идём влево. Находим дорожку к средней скале. Её ещё называют «Алтарь». С неё видны все шесть пальцев.

Версий образования Тышлара много. Возможно – это рифы тёплого Юрского моря, возможно – остатки разрушенной карстовой воронки, возможно перед нами реликт древних теплых и влажных эпох, когда на нашей земле действовали природные процессы, характерные теперь для района влажных тропиков. А может быть и нечто иное. Ведь своей круглой формой это место напоминает тарелку гигантской антенны, направленной в бескрайний и ещё малоизученный космос. Это и манит к себе исследователей и любителей необъяснимого, фантастического и магического. 
Давно интересует оно и учёных-уфологов. Их открытия, наверное, ещё впереди.

Люди верят в сказания и легенды и оставляют на центральном камне – алтаре свои дары в виде фруктов, вина, конфет и монеток для исполнения своих сокровенных желаний. Одно мы можем сказать точно. Здесь очень красиво и, Слава Богу, чисто.

Оставшиеся здесь на ночёвку могут воспользоваться родником, который расположен неподалёку от скал Тышлар. Правда найти его не очень легко. При возможности используйте GPS-навигатор. Родник расположен под большой каменной глыбой. Вода еле сочится и накапливается в расчищенном углублении, поэтому без кипячения её употреблять не следует. В жаркое лето родник может пересохнуть.

От скал Тышлар можно спуститься к мысу Сарыч через живописное урочище Камперия.

Вид горы святого Ильи (Ильяс-Каясы) из долины Ласпи в Крыму (лист LVI второй части атласа к «Путешествию по Кавказу…» Фредерика Дюбуа де Монпере. Париж. 1843 год)

Дюбуа де Монпере, Фредерик
фр. Frédéric Dubois de Montpéreux
археолог, путешественник, этнограф, натуралист

По некоторым данным, именно последний из них оказал огромное влияние на дальнейшую судьбу молодого ученого, порекомендовав ему совершить путешествие на Кавказ и в Крым.

В 1831-34 Фредерик Дюбуа предпринял самостоятельную экспедицию на Юг России, которую он впоследствии описал в своем шеститомном сочинении «Путешествие вокруг Кавказа…» (1839—1843). Особенный интерес представляет атлас иллюстраций, приложенный к этому произведению и содержащий большое количество рисунков и схем с описанием историко-архитектурных ценностей Крыма и Кавказа, многие из которых не дошли до наших дней.
После открытия в 1838 году Академии Невшателя Фредерик Дюбуа де Монпере начинает преподавать в ней археологию. В 1843 году с появлением кафедры археологии он становится её руководителем в звании профессора. В 1848 году швейцарский учёный оставил преподавательскую деятельность и покинул академию, что бы целиком посвятить себя археологическим исследованиям Невшателя. В частности, в это время он произвел раскопки в Cressier и Colombier, где он открыл остатки римской виллы.
Материалы исследований Фредерика Дюбуа, относящиеся к России, были приобретены Им

Основные труды 
⦁ Conchiologie fossile et aperçu géognostique des formations du plateau Wolhyni-Podotien. Schropp, Berlin 1831 (⦁ Ссылка)
⦁ Voyage autour du Caucase, chez les Tscherkesses et les Abkhases, en Colchide, en Géorgie, en Arménie et en Crimée, 6 Bände, Librairie de Gide, Paris, 1839—1849, mit zusätzlichem Atlas, (⦁ Ссылка) = Reise um den Kaukasus zu den Tscherkessen und Abchasen, nach Kolchis, Georgien, Armenien und in die Krim. 3 Bände, Leske, Darmstadt 1842—1846 
⦁ La bataille de Granson. Zürich 1844
⦁ Les monuments de Neuchâtel. Zürich 1852
Крыма. // Боспорский феномен. Греки и варвары на евразийском перекрёстке. Материалы международной конференции. — СПб.: Нестор-История, 2013. — С. 737-744. — 828 с.
ru.wiki2.org

«Путешествие вокруг Кавказа…»

Титульный лист Атласа иллюстраций.
Главное произведение Фредерика Дюбуа де Монпере до сих пор остается одним из самых уважаемых специалистами в области истории и археологии
за трудов, как первоисточник, зафиксировавший состояние ряда исчезнувших или полуразрушенных памятников в начале 1830-х годов.
Финансовую помощь в издании атласа иллюстраций Фредерика Дюбуа де Монпере оказало русское правительство и лично император Николай I. На сегодняшний день атлас является библиографической редкостью. В России сохранилось всего три экземпляра этого издания: в Российской
и в Геленджикском историко-краеведческом музее.

Атлас состоит из 5 серий карт, планов, зарисовок, таблиц, расположенных по темам:
⦁ I серия — География древняя и современная, содержит детальные карты различных частей Кавказа. Карты античной географии этого региона, планы достопримечательностей на 24 листах.
⦁ II серия — Пейзажи и виды. Состоит из 75 рисунков.
⦁ III серия — Архитектура. Иллюстрирует стилевое разнообразие памятников Кавказа и Крыма.
⦁ IV серия — Археология. Содержит детальные зарисовки артефактов, гробниц, барельефов, подписей.
⦁ V серия — Геология. Изображены карты, схемы, разрезы, виды, панорамы наиболее интересных в геологическом отношении мест, зарисовки окаменелостей.

      Дюбуа де Монпере, Фредерик (08.05.1798—05.05.1850) — известный путешественник, швейцарский француз, происходил из обедневшего дворянского рода; отец его занимался торговлей кружевами, а дед был художником по эмали, который работал по приглашению испанского двора, в том числе в Эскуриале (монастырь-дворец испанских королей. — Прим. авт.). Видимо, отсюда одаренность Дюбуа де Монпере в области рисунка и графики, позволившая ему выполнить огромную работу по зарисовке всех достопримечательностей своих путешествий. Он изучал главным образом южную Россию — Крым, Кавказ и Закавказье, которым посвящено его фундаментальное произведение. Склонность к изучению древностей 
он проявил с юности: при посещении римских руин Авентикума, построенного при Веспасиане, обнаружил, что он сооружен из камня, добываемого близ Невшателя. Завершив образование в г. Невшатель (Швейцария), где последние годы жизни состоял профессором академии, Дюбуа отправился в Курляндию в качестве наставника в знатную польскую семью, пребыванием здесь он воспользовался для изучения памятников культуры балтийских народов и особенно Литвы. Вместе со своим подопечным Дюбуа был направлен в Берлин. Здесь его друзьями стали такие энциклопедически образованные светила европейской науки, как естествоиспытатели Александр Гумбольдт, Леопольд Бух, известный 
географ Карл Pиттер. Влияние последнего было особенно плодотворным при разработке направлений будущих исследований. Тогда-то и созрел подробный план путешествий в Южную Россию, Крым и на Кавказ, которые Дюбуа де Монпере смог осуществить: 1831—1834 годах при поддержке русского правительства. Этот план отличался огромным размахом, свойственным эпохе энциклопедистов. Вот он 
в изложении самого путешественника: «Вначале обойти вокруг Кавказского хребта и подняться к верховьям его долин; изучить древнюю Колхиду или Грузию — от истоков Фазиса (Риони) до Арагви; спуститься в бассейны этих рек, где сосредоточены его памятники, его столицы; посетить соседнюю Армению, отделенную высокими горами расположенную у подножия таинственного Арарата, с увенчанной снегами и ледниками вершиной; проследовать вдоль бурного Аракса вплоть до мест, где он спокойно течет по равнинному побережью Каспийского моря; затем пересечь Кавказ по его центральной линии и вернуться в другие равнины – в эти бескрайние степи, обширные пастбища и поля битв, пути великих переселений стольких разных народов, которые потекли из Азии как бурливый поток, отклоняемый к северу горными отрогами Кавказа, будучи не в силах туда проникнуть; посетить стоянки и гробницы скифов, сарматов, готов, славян, варягов; посетить полуостров Таврический — это уменьшенное подобие Кавказа, истинное место соприкосновения Европы и Азии, великое торжище античной Греции, которое еще таит столько сокровищ, — таков был примерный план, который я набросал себе». Такой размах давал обширный материал для сравнений и культурно-исторических сопоставлений, не говоря уже о том, что Дюбуа де Монпере, в совершенстве владея западноевропейским материалом, также вводил его в оборот. Если он и допускал погрешности в деталях, то нельзя не оценить широту обозрения, полет мысли, как во времени, так и в пространстве всесторонне образованного и увлеченного энциклопедиста. Черед узких специалистов наступит позднее, и стройная картина мироздания распадется на ряд отдельных дисциплин, которые будут гордиться большей скрупулезностью 
исследований и точностью результатов. Но что-то будет утрачено; и целостная картина по-прежнему сохраняет свою привлекательность. Во всяком случае, его сочинение зафиксировало для нас не только состояние Кавказа и Крыма на первую треть XIX столетия; оно сохранило и неповторимое восприятие этого неизменно вызывавшего восхищение уголка, свойственное культуре начала прошлого столетия. 
Путешествие свое Дюбуа начал с Крыма; он посетил наиболее интересные города и урочища 
полуострова, и, наконец, прибыл в Севастополь. Оттуда в мае 1833 г. он на русском военном корабле отправился в морское путешествие на Кавказ, испытав, по его словам, «огромное наслаждение» от возможности созерцать с моря великолепную панораму Таврического побережья. Это стало возможным благодаря безветрию; через три дня парусное судно поймало ветер, ушло в открытое море и через сутки прибыло в Геленджик. Отсюда началось плавание вдоль Кавказского побережья с заходом в основные порты, во время которых наш любознательный и трудолюбивый путешественник успевал совершать экскурсии (обычно под охраной солдат из-за постоянной угрозы нападения), зарисовывать, снимать планы, копировать высеченные в камне рельефы и надписи. Это было оценено в ученом мире: 
«Г-н Дюбуа, ученый-археолог, который совершил путешествие по Грузии и Армении в 1831 и 1832 гг., собрал, кроме множества других предметов древности, более 40 грузинских надписей, начертанных очень красиво и четко. Некоторые из списанных им надписей были объяснены г-ном Броссе в докладе, читанном в одном из заседаний Парижского Азиатского общества». Описание путешествия Дюбуа де Монпере, по зрелом размышлении, решил осуществить в обратном порядке, начав его с Кавказа и закончив Крымом. Оно было сделано в шеститомном сочинении «Путешествие по Кавказу, к черкесам и абхазам, в Колхиду, Грузию, Армению и в Крым», 1838—1843, с приложением Атласа рисунков и чертежей в 200 листов литографии инфолио. Русский ученый, академик Петр Кеппен, извещал русского читателя о скором появлении этого труда в следующих выражениях: «Изыскания г-на Дюбуа уже обратили на себя внимание в просвещенной Европе. В Берлине наследный принц Прусский удостоил его 
портфель внимательного просмотра и приказал срисовать некоторые виды и планы. Сам Гумбольдт послал отрывки в Париж, где они напечатаны в одном из ученых журналов Франции. Первая часть труда этого добросовестного, трудолюбивого и ученого путешественника готова к печати. Она любопытна особенно для нас, ибо касается страны ныне подвластной скипетру русского царя. Да, поспешим же быть первыми вестникам о появлении книги, по содержанию своему столь близкой для каждого образованного русского».

Это произведение имело большой успех и удостоилось самых лестных знаков отличия. Почти 
одновременно с изданием «Путешествия» на французском языке публиковалось его полный перевод на немецкий. Географическое общество Лондона, Берлина и Санкт-Петербурга приняли его в качестве своего члена-корреспондента; Общество изящных искусств в Париже почтило его медалью. Русский император Николай I наградил автора орденом св. Станислава с приложением 20 тысяч ливров. Ему предлагали остаться в России, обещая дальнейшую поддержку исследований, но он предпочел вернуться на родину. Здесь он получил скромную кафедру профессора археологии в новооснованной Академии г. Невшателя, которую и занимал с 1843 по 1848 год. В его уходе из Академии, вероятно, не лучшую роль сыграло поведение его коллег, о чем имеются глухие упоминания; ему завидовали, а покровительство русского императора в условиях ухудшения отношения к России в Европе 40-х годов было обыграно не в пользу Дюбуа. Так или иначе, но, удалившись в свое небольшое имение, он успел еще подготовить исследование «Невшательские древности». Все эти годы его мучила перемежающаяся лихорадка, которая и свела его в могилу в 1850 году.

В некрологе Дюбуа де Монпере, автор, академик Броссе (P.Brosset) говорит о самом путешествии и о подытожившем его труде как о «главной его заслуге перед Россией»: «Один, на свои собственные средства Дюбуа не побоялся предпринять подобное путешествие, справедливо считающиеся тогда опасным; он черпал силы в энергии своего характера, и, в то же время, своими личными качествами сумел заслужить и оправдать постоянное покровительство императорского правительства. В самом деле, редко чтобы исследователь дальних стран соединял в себе столько данных для успеха. 
Мастерски владея карандашом рисовальщика, молотком геолога, точными инструмента топографа; эрудированный знаток нумизматики и древностей, каковы бы они ни были; с умом, образованным обширным чтением; внимательный и просвещенный наблюдатель всякого рода фактов, к тому же умеющий придать своему стилю колорит пылкого воображения, — он сумел создать своего рода кавказко-крымскую энциклопедию, которую можно было бы превзойти в частностях, но с которой трудно сравниться….»

Знаменитый Атлас, куда Дю6уа зарисовал виды и руины старинных зданий, археологические памятники, составляет часть его труда, не менее достойную интереса». Главный памятник научной и творческой деятельности Дю6уа — его шеститомное сочинение — стало одним из самых цитируемых произведений в отечественных исследованиях, посвященных Кавказу и Крыму, с момента его появления и до наших дней, но при этом его так и не удосужились перевести на русский язык. Обстоятельства его жизни остались неисследованными — как на его родине, так и в России. Поэтому мы имеем в нашем распоряжении преимущественно собственный рассказ Дюбуа о главном научном подвиге его жизни — путешествии, отчасти изложенный в предисловии, где он сообщает некоторые подробности о себе. 
Прежде всего, автор, как водится, просит снисхождения читателей к труду, на подготовку которого затрачены 4 года путешествий и несколько лет редактирования записей. Перед нами встает образ ученого-романтика, который прибыл в Россию без рекомендаций и предпринял свое путешествие без помощников и провожатых, движимый, в первую очередь, стремлением «послужить науке». «Зачастую без предшественников, без путеводителя, я должен был полагаться на себя: и после долгих поисков у всех авторов, с трудами которых консультировался, находил у них менее того, что мог увидеть сам. 
К тому же я был совершенно один и полагался лишь на свои собственные силы; поэтому невозможно было все предусмотреть, все увидеть и все изучить. Те, кто намеревался сопровождать меня, в момент отъезда устрашились войн, лихорадки, нередко смертельной во влажном и жарком климате Колхиды, черкесов, курдов и особенно тягот и всевозможных лишений такого путешествия», — пишет Дюбуа. Поэтому сочинение, предлагаемое публике — это «труд ученого-одиночки, и его не следует судить с той же строгостью, что и результаты крупных научных экспедиций во главе с выдающимися научными авторитетами, стремившимися воздвигнуть солидный памятник ученых изысканий». Однако он сумел привлечь к собранным им коллекциям внимание выдающихся специалистов в области геологии, минералогии, античных и восточных древностей и т.д. Дю6уа приводит целый список лиц, которым приносит живейшую благодарность. Это геологи А. Бух и Эли де Бомон, с которыми он обсудил спорные вопросы геологии Кавказа и Крыма; специалисты в области минералогии и ископаемых моллюсков Агассиз, Розен, Трошель; знатоки грузинского и армянского языков Броссе-младший, генерал Бебутов, Ф. Курганов и др.

По ходу путешествия Дю6уа познакомился и подружился с русскими учеными, которые лично помогали ему. Это Петр Кеппен, Христиан Стевен, Карейша и др. Знаменитый Стевен, директор Никитского ботанического сада, задолго до Дю6уа посетивший Кавказ и Крым, предоставил в его распоряжение свои путевые дневники и свою библиотеку. Кеппен, подготовивший в то время свой известный труд «Крымский сборник» (опубликован в 1837 г.), принимал Дюбуа в своем поместье на Южном берегу Крыма, в Карабахе. Оба ученых мужа подружились и вели переписку до конца дней Дюбуа. Но особенную благодарность он адресует русскому правительству, которое, «едва узнав» о намерениях ученого, «оказало мне столь широкое покровительство, сколь возможно: все, что могло способствовать безопасности моего путешествия — проводники, эскорты, конвой, приказы, отданные повсюду — ничто 
не было забыто. Чиновники всех рангов и простые подданные наперебой спешили поочь мне в моих изысканиях. Повсюду находил я искреннее и радушное гостеприимство, отличающее народы Восточной Европы и Северного Кавказа: с умилением воскрешаю я в своих воспоминаниях трогательные знаки внимания, неподдельного интереса, призывая небо вознаградить их всех, и особенно многочисленных покровителей и друзей, обретенных мною в моем долгом странствовании».

И, наконец, возможность издать собрание рисунков, схем и карт в виде огромного роскошного 
«Атласа» — всецело заслуга русского правительства и лично императора Николая I. «Предоставленный моим собственным усилиям, — пишет Дюбуа де Монпере, — я не мог и мечтать о том, чтобы присоединить к моему рассказу Атлас, который сейчас публикуется у меня на глазах в Невшателе, в Швейцарии, — если бы русское правительство своей щедростью и поощрениями не пришло мне на помощь. 
Благодаря его великодушному покровительству я оказался в состоянии начать это грандиозное 
предприятие; я прошу также поддержки у благосклонной публики, которая, посредством широкой подписки помогла бы мне его завершить, сделав сей труд еще более достойным ее внимания». В посвящении императору Николаю I, написанному с несколько старомодной высокопарностью, глубоко трогательно звучат продиктованные искренним чувством строки благодарности (не будем забывать, что их автор не был царским подданным): «Сир, в момент, когда я публикую это произведение, плод моих усилий под благодетельной сенью Вашего Императорского покровительства. Вы снисходительно отнесетесь к тому, что, мысленно обозревая проделанный мною путь, я одновременно вспоминаю об опекающей руке, которая поддерживала мои шаги.
Могу ли я забыть, как появился в пределах Вашей империи один, безвестный, не имея иной надежды на Вашу благосклонность, кроме твердого устремления посвятить мои досуги исслсдованиям, полезным для науки. И, однако, Ваше Величество соблаговолило отнестись ко мне с благосклонностью, устранило все препятствия с первых же моих попыток следовать по избранному пути». Дюбуа упоминает о том, каким счастьем для него было вести изыскания «на земле, которая хранит в себе тайну новой цивилизации, являя свету самые любопытные памятники трудов человеческих посреди великолепия пышной и разнообразной природы» (Atlas).

Атлас издан с поистине царской пышностью, и неудивительно, что он остался библиографической редкостью. Разрозненные графические листы из него хранятся в собраниях разных музеев; полные экземпляры в переплете удалось обнаружить в Музее Книги ГБР, Москва, и в Русском географическом обществе Санкт-Петербурга. Этот атлас, на который Дюбуа постоянно ссылается в тексте, состоит из пяти разделов или серий, причем каждая из них, по мысли автора, образует ансамбль, облегчающий общий обзор всего труда в целом. Географическая часть на 24 листах содержит детальные карты различных частей Кавказа, карты античной географии, специальные планы самых достопримечательных местностей.

Живописная часть coстоит из 75 видов: здесь особенно проявился талант Дюбуа, сочетавшего перо историка и художника-рисовальщика, умевшего выбрать точку обзора не просто живописную, но передающую характер расположения древних памятников и руин на местности. Архитектурная серия иллюстрирует стилевое разнообразие памятников, среди которых представлены мотивы византийские, армянские, грузинские и персидские. Археологическая серия — это детальные зарисовки античных ваз, изделий из терратоты, статуй, крипт, гробниц и погребального инвентаря, барельефов, надписей. 
Геологическая серия содержит карты, схемы, разрезы и виды-панорамы наиболее интересных в геологическом отношении мест, зарисовки окаменелостей.
Пусть не все это равноценно, пусть в рисунках допущены неизбежные упрощения и порой искажения, они, тем не менее, доносят до нас облик памятников и предметов, сегодня либо совсем разрушенных, либо вообще исчезнувших. К тому же, в отличие от ряда других, эти графические листы воспроизводились крайне мало и практически не введены в научный и литературный оборот. 
Необходимость публикации перевода двух томов Дюбуа де Монпере, посвященных Таврическому полуострову, в сопровождении соответствующих листов его Атласа все более осознается в наши дни обращения к забытым и редким изданиям о Крыме. Исследователи и широкий круг читателей, наконец, получат возможность напрямую ознакомиться с известным — пока, увы, в цитатах, — произведением ученого-энциклопедиста, созданным одновременно пером историка, археолога, геолога и естествоиспытателя, а также и художника, написанным живо и эмоционально, с неподдельной любовью к предмету.

Переводчик благодарит библиотеку Русского географического общества Санкт-Петербурга, основанного в 1845 году, за предоставленную возможность ознакомить читателя с листами «Атласа», посвященными Крыму.

Лимены: От Кикенеиза до ФоросаИЮЛ 31, 2013автором ADMINв рубрике ИСТОРИЯ КРЫМА
От Кикенеиза до Фороса, на протяжении 20 верст, юрский известняк образует настоящую стену, отвесную и неприступную. Высота ее от 500 до 800 футов. Весь сланцевый склон, разрезанный оврагами, который служит ей подножием или опорой, покрыт обломками, нагроможденными вперемешку и образующими преграды, морены, все эти фрагменты обязаны своим происхождением отнюдь не древним поднятиям, как в Лимене, Гурзуфе и Карабахе: напротив, каждый год можно видеть, как новая разрушительная сила воздействует на эти массы. Сланцевое подножие — отнюдь не прочная опора для подобной стены, особенно когда это подножие размывается и уносится ами. Скала утрачивает свою опору, рушится и покрывает своими обломками величиной с целые дома или небольшие горы, сланцевые склоны. Это приводит к оползням и хаосам, сравнительно недавним, погребающим деревни и образующим рифы в море. Кучук-Кой, в 4 верстах от Кикенеиза, был таким образом погребен в результате оползня, возникшего по подобным причинам, с 10 по 28 февраля 1786 года. Деревня была вновь построена на древних и более новых остатках, которым греки дали название Аязьма.
Те, кто хочет отправиться в Байдарскую долину по Скале (Лестница. Ситалъян.) — Прим. пер.), выберут дорогу, идущую вдоль подножия юрской стены. Поднявшись выше Мухалатки, близ остатков старинного укрепления, они найдут знаменитую Скала — переход, устроенный в обрывах скалы с помощью деревянных ступеней и многочисленных поворотов. Татарские лошади, привычные к этому переходу, поднимаются и спускаются по нему без труда, надо только предоставить им идти свободно и крепче держаться в седле. Продолжение в следующей статье.
Лит.: Дюбуа де Монпере Фредерик. Париж, 1843 г. // Путешествие в Крым. // Перевод с французского Т.М. Фадеевой.

Форос и Ласпи: Ласпинская бухта
АВГ 01, 2013автором ADMINв рубрике ИСТОРИЯ КРЫМА

Дорога, ведущая в Ласпинский порт, петляет среди прекрасных восточных можжевельников (excelsa) с черными плодами и стволами в фут и более толщиной и красными можжевельниками (oxycedrus) с красными плодами. (*Паллас колеблется между Jun. Lycia и Jun. Bermudensis в определении сорта можжевельника, который татары называют Сам-ла-Агач или Кара-Агач. Таблиц в «Физическом описании Тавриды» называет его Yun. Sabina Линнея или Донской можжевельник. Во «Флоре» маршала Биберштейна это определенно uniperus excelsa, восточный можжевельник, экземпляр которого был посажен перед новым музеем минералогии в Саду Растений. Я нарисовал это прекрасное дерево в углу пейзажа на листе 66 серии II. Красный можжевельник (genevrier oxycedre cade) на следующем листе.). Таврическая сосна растет на голых скалах, теребинт и micocouier (celtis) произрастают по всей долине. Водится здесь, как и вдоль всего побережья, дуб пушистый, поскольку обычный дуб (Quercus robur) не выходит за пределы Яйлы. Наконец, основу здешнего леса составляет бук. Я решил нарисовать мыс Айя на высоте Ласпинского порта, ибо отсюда он выглядит особенно величественно. Я еще вернусь к этому пейзажу.
Часть Ласпинской бухты ограждена скоплениями глыб черного известняка, разбитых и расколотых во всех направлениях, и сверх того пронизанных известняковым шпатом. Катастрофа, разбившая скалу на куски, раздробила и разбросала часть фрагментов, которые были соединены и вновь сцементированы все тем же известняковым шпатом. На берегу можно обнаружить вперемешку с булыжниками черного известняка обкатанные голыши лавы, куски пемзы, порфиры всех цветов, серпентины. Мне неизвестно, откуда происходят все эти вулканические остатки, хотя господин Компер уверял меня, будто бы он видел внезапно поднявшийся посередине бухты столб дыма из дымовой трещины в вулкане.
Лит.: Дюбуа де Монпере Фредерик. Париж, 1843 г. // Путешествие в Крым. // Перевод с французского Т.М. Фадеевой.

Форос и Ласпи: Форосский богаз
ИЮЛ 31, 2013автором ADMINв рубрике ИСТОРИЯ КРЫМА
Форосский богаз — один из произведенных силой природы разрывов. Постепенно повышаясь, он примыкает к известняковой стене и в ходе его образования залежи сланца и песчаника перевернуты до неузнаваемости. К тому же, он, по-видимому, сохраняет нечто от своей вулканической природы, находясь в постоянном движении, ибо нигде известняковая гряда крымской стены не подвержена более оползням и обрушениям. Не проходит и года, чтобы какой-либо фрагмент не обрушился, скатываясь по крутому склону и пополняя хаос обломков. Одно из самых недавних обрушений за Форосом заслуживает посещения, дабы можно было судить о его мощи, две глыбы, остановившиеся на середине склона, взгромоздились на их узком основании таким образом, что наибольшая напоминает пирамиду 150 футов высотой. Добавим, что нигде слои не перевернуты в большей степени, чем в этой части Таврической гряды.
Вулканические силы, продолжая формировать почву, создали затем долину Ласпи, отделив гору Илья от основной горной гряды, как это объясняет рисунок V серии, лист 20. Гора Илья, резко сдвинутая, сползла по сланцевому склону, обнажившемуся при этом разрыве. Естественно, эта долина, которая тянется по оси гряды, должна была бы открываться как в сторону Фороса, так и Ласпи, если бы выбросы амигдалоидного порфира не заполнили ее, поднимаясь на высоту более 1000 футов. Здесь, приподняв сланец и небольшой слой песчаника, отделяющий его от известняка, они образовали преграду в 100 шагов шириной, которая подобно мосту соединяет гору Илья с главной горной грядой.
На довольно плоской вершине этого перешейка находятся с десяток огромных пиков, в большинстве пирамидальной или конической формы, от 40 до 50 футов высотой. Можно было бы предположить, что они составляют часть сооружения, подобного Стоунхенджу в Англии, если суметь объяснить возможность сдвинуть подобные массы весом 30—40 тонн (quintaux). Но здесь геология предлагает вполне готовое и легкое решение. Заметим, что основная гряда у горы Чабурла имеет свои вертикальные слои, мне кажется, что эти пики представляют собой остатки подобных слоев или залежей, отделившихся и поднятых на сланце во время разделения обоих массивов.
Лит.: Дюбуа де Монпере Фредерик. Париж, 1843 г. // Путешествие в Крым. // Перевод с французского Т.М. Фадеевой.

Форос и Ласпи: экскурсии вокруг Ласпи
 
 
В ходе моего двухнедельного пребывания в феврале 1833 года у предупредительного г-на Компера я совершил много экскурсий с моим другом, столь же образованным, сколь и любезным; я совершал их также и в одиночестве, и могу сказать, что эти пятнадцать дней пролетели как сон.
Я был окружен дружескими заботами, и массой интересных для меня объектов из области геологии и археологии, щедро рассыпанных вокруг Ласпи. Целью одного из моих первых походов было посещение порта Ласпи и горы Илья. Мороза не было совсем, цвели желтые крокусы и, за исключением двух дождливых дней, погода стояла прекрасная.
Я часто видел странный феномен растворения туманов, которые, наполнив Байдарскую долину, в то время как у нас было солнечно, сдерживались как в резервуаре высокими скалами, ограждающими долину, подобно тому как воды озера сдерживаются его берегами. Только понижение близ Кайту давало им выход в нижележащую долину, и я видел, как по ущельям меж скал скопившиеся туманы ускользали из своей тюрьмы и стекали подобно густому белому дыму или вспененной воде водопада, ниспадающего в пропасть. Но едва они устремлялись вперед, как теплый воздух Ласпи поглощал их и задерживал их падение. Таким образом, весь день шла живописная борьба и редко туману удавалось заполнить какую-либо часть долины*. (*Различие, существующее между морским побережьем в Ласпи и Байдарской долиной, примерно такое же, как между берегом озера в Невшателе и долиной Валь де Руз.)
Лит.: Дюбуа де Монпере Фредерик. Париж, 1843 г. // Путешествие в Крым. // Перевод с французского Т.М. Фадеевой.

Форос и Ласпи: новое селение Ласпи

От старого Ласпи я спускаюсь по прекрасной лесистой долине к новому Ласпи, где проживает г-н Компер, выпускник Политехнической школы, которому генерал Потье поручил управление этой областью, на мой взгляд, самой прекрасной на побережье и наиболее подходящей для усовершенствований и новых способов использования. Генерал Потье получил Ласпи от своего тестя генерала Рувье, который проводил здесь свои опыты по освоению виноградных культур, выписанных из Малаги (Испания). Жилой дом размещен в центре амфитеатра, отделяющего гору Илья от горы Айя, и вид со всех сторон восхитительный. Между двумя горами глубоко вдается море, образуя портЛаспи, удобный и надежный для вывоза леса.
О местности вполне можно составить представление по панораме на листе 10 V серии. Чтобы понять ее в деталях, можно взглянуть на лист 57 II серии, где я стремился передать ансамбль верхней части долины Ласпи. Первая гора слева с вздыбленными вертикально пластами отделяет Ласпи от татарской деревни Каиту в Байдарской долине, вторая гора, Чабурла, с руинами церкви, третья — Скала с двумя вершинами, которую обходят слева, направляясь в Форос, затем следуют Ласпинские Пики с руинами, и, наконец, ближе к морю — гора св. Ильи. Такая прекрасная долина, вероятно, была плотно заселена, это доказывают руины семи деревень, которые г-н Компер успешно обнаружил. Я посетил все места их расположения, ни на одном не встретил чего-либо достопримечательного, это остатки грубых оград, кирпичей, черепки битой посуды, ничего, что напоминало бы церковь. Г-н Компер не припоминал, чтобы среди этих остатков были найдены монеты, правда, он и не предпринимал специальных раскопок.
Единственная из этих старых деревень, заслуживающая упоминания, после того, что я сказал о старом Ласпи, — это та, что простирается вокруг порта в долине. Ее кладбище содержит множество гробниц в форме гроба из инкерманского камня. Та, которую я зарисовал (фиг. 8, лист 27, IV серия), примечательна вырезанной надписью, что редко в Крыму, я не могу дать ее объяснения.
Лит.: Дюбуа де Монпере Фредерик. Париж, 1843 г. // Путешествие в Крым. // Перевод с французского Т.М. Фадеевой.

В Крыму есть множество мест посвященных Илии Фесвитянину, Илии пророку, который занимает в контексте христианской традиции особое место, вот и мы решили не остаться в стороне, побывать на этой горе, тем более, что на её вершине находился средневековый монастырский храм св. Ильи, в Х-ХV в.в. по тропе, что рвется ввысь, тысячи богомольцев, монахов и прихожан поднимались в этому храму.

Святой Илья пророк в пантеоне русских Святых занимает одно из самых почетных мест. Народное мировоззрение наделило Святого грозным и решительным характером. В одних поверьях и легендах он предстает как непобедимый воин, мчащийся по небу на огненной колеснице и мечущий стрелы-молнии в убегающих бесов, а в других это старец еврейского типа, сед, лицом худ, волосы прядями; одежды: милоть, т.е. кожа, снятая с козла, подпоясанная кожаным поясом, как бы ремнем (по-славянски усмен); ноги босые, в одной руке нож, в другой хартия. В подчинении у Ильи-Пророка находятся грозы. Народное сознание видело в неистовых потоках дождя, в ослепительных вспышках молний и оглушительных раскатах грома полную драматизма борьбу Святого Ильи-Пророка с бесчисленными полчищами нечистых духов, которых он «разит на смерть» своими огненными стрелами.
 
Ильин день в русской народной традиции принято считать одним из самых «строгих» праздников. По старому стилю – 20 июля, а по новому – 2 августа. «Вместе с тем в народном календаре этот день связан с идеей обновления жизненного цикла, физического и духовного очищения, исцеления от болезней. И противоречивое осмысление Ильина дня, возможно, объясняется тем, что этот праздник «пограничный» — между летом и осенью. Как говорят: «На Илью до обеда — лето, после обеда – осень».

За этим и идут многие на Ильяс-Кая. Они могут даже не понимать, что их вынуждает подниматься сюда: красивый вид на Ласпинский залив или нечто иное. Само место очищает посетителей не только на физическом, но и на эмоциональном, душевном и духовном уровнях.
Знали монахи когда размещали православный храм на вершине горы. Знали, что место даст им опору и надежду, веру и любовь, силы для преодоления всех тягот монашеской жизни. Используйте и вы эти возможности. Почерпните из кладезя мудрости и силы для своего духовного роста.
 
С восточной стороны доступ на вершину преграждала крепостная стена протяженностью 50 м, линия которой сегодня прослеживается лишь по развалу камней. Защищенная стеной и обрывами площадь не когда составляла чуть менее 2 га. Когда подниметесь на вершину Ильяс-Кая, сразу увидите место, где стоял храм. Почти у самого обрыва здесь растет дерево. Это ли не чудо! На голой скале, продуваемая всеми солеными ветрами шелестит листиками дикая груша. Возле нее остатки средневекового храма, посвященного св. Илье. На вершине скалы в средние века находился укрепленный монастырь. Монастырский храм отличает оригинальная архитектура. Храм имел ступенчатую композицию внутреннего пространства: притвор, средний неф, алтарь приподняты одни над другим, образуя три ступени.Слева от входа, вдоль северной стены — каменная скамья, справа — аркосолий с 11 погребениями. Коробовое сводчатое перекрытие покоилось на широких арках. Любопытной особенностью постройки является ступенчатая композиция внутреннего пространства: притвор, средний неф, алтарь приподняты один над другим на три ступени каждый. Из найденных в руинах блоков мшанкового известняка со скошенными «на клин» концами удалось реконструировать три полукруглых арки, которые поддерживали своды из травертина (туфа). Сохранились клинчатые камни от арок оконных проемов, дверных перекрытий, сводов конхи и аркосолия.
Рядом с руинами храма на вершине горы св.Ильи находилось местное святилище, которое описал Дюбуа де Монпере: «С церковью соседствовала священная пещера, высеченная в скале, со сводом из инкерманского камня. Туда спускаются по узкому отверстию, также высеченному в скале. Место отверстия — ключ свода — отмечено крестом; из этой пещеры выходит теплый и влажный воздух, основная причина суеверия тех, кто приходит молиться святому о выздоровлении. Рядом с этими святыми местами повергает в дрожь зрелище разверзающейся под ногами пропасти, каких мало найдется в Крыму; ибо скала отвесна, и подножие ее ограждено чудовищными обрушениями, которые настолько сузили гребень горы, что невозможно рискнуть выбраться за пределы пещеры. Впрочем, отсюда открывается во всем великолепии вид, как того и следует ожидать от столь высокого и изолированного места»…
Монастырь на Ильяс-Кая
Вершина Ильяс-Кая, или Святого Ильи (681 метр), — наивысшая точка всего Ласпинского амфитеатра в Крыму. Величественный утес, напоминающий нос каменного корабля, доминирует над всей Ласпинской долиной. Дорога туда поднимается через лес от усадьбы Ласпинского лесничества. Неспешный подъем проходит через развалины построек обширного позднесредневекового поселения, собственно деревни Ласпи, покинутой жителями в 1778 году, при переселении местных христиан в Приазовье.
Несколько восточнее и выше дороги и руин деревни непременно привлечет внимание группа отдельных скал, имеющих вид вертикально стоящих зубцов, называемых Тышлар (в переводе с тюркского «зубы»). В старых изданиях их также называют Сахарные Головки, они прекрасно просматриваются и с трассы Ялта — Севастополь. Интереснее всего они выглядят, когда смотришь на них сверху, со склона горы Ильяс-Кая. Выделяясь на фоне леса, расположенные почти правильным кольцом, гигантские вертикально стоящие глыбы производят впечатление едва ли не рукотворной мегалитической постройки, на манер британского Стоунхенджа, капища неведомых древних народов. Окружающий ландшафт вполне соответствует подобным настроениям. Однако Тышлар — это затейливое творение природы.
Непосредственно на гребень Ильяс-Кая предстоит взбираться как бы по огромным каменным ступеням. Уплощенную вершину Ильяс-Кая, некогда отторгнутую от единого горного массива, справедливо сравнить с маленьким ломтиком крымской яйлы, словно отрезанным ножом и поставленным отдельно какой-то гигантской неведомой силой.
Автору старейшего, изданного в 1834 году на французском языке путеводителя по Крыму К. Монтандону было известно, что на вершине Святого Ильи «можно осмотреть остатки маленькой часовни» и что недавно там нашли «колонну с капителью неправильного ордера».
В сезон 1966 года археологов ожидали здесь интересные находки. Археологическим отрядом под руководством Е. А. Паршиной были исследованы руины укрепленного средневекового монастыря X-XIII веков, располагавшегося на северном склоне гребня горы Ильяс-Кая. У подножия северного склона и к югу от перевала Мачук-Ильяс-Кая были отмечены остатки оборонительной стены, ныне имеющей вид задернованного каменного вала. Ее толщина превышала метр, а высоту по мощности развала приблизительно можно оценить метра в три-четыре. Стена перегораживала единственный удобный подход к склону горы, на котором располагалась группа небольших, но вполне основательных, сложенных с применением известкового раствора и крытых черепицей построек. Предположительно, тут располагался десяток маленьких аккуратных келий.
Над ними, на гребне горы менее чем в 50 метрах от ее вершины, стоял храм. В свое время Ф.Дюбуа де Монпере описал его следующим образом: «Верные! старым греческим традициям, жители Ласпи построили храм на наивысшей точке скалы, видимой издалека с поверхности моря. Здесь чувствуешь величие богов. Церковь, посвященная святому Илье, была местом частых паломничеств. Перешеек служил мостом, для того чтобы добраться пешком до подножия утеса. Отсюда можно довольно легко подняться на вершину горы, идя по тропе, которая извивается между лежащими здесь развалинами домов, через мох и заросли. Часовня Святого Ильи, занимающая наивысшую точку горы, сейчас лишь развалина, украшения которой были выполнены из инкерманского известняка».

По местным меркам храм был немалых размеров. Его площадь составляет около 25 квадратных метров. Здание состояло из одного прямоугольного в плане помещения, завершенного с восточной стороны алтарным полукружием — апсидой. Сводчатое перекрытие храма покоилось на трех полукруглых арках. Вдоль продольных стен располагались каменные скамьи. Их использовали в часы долгих ночных служб, практиковавшихся в монастырских общинах, особенно при чтении нескончаемых псалмов. Справа от входа, находившегося в западной стене, располагалась ниша — аркосолий, под которой находилась гробница, содержавшая более десятка погребений. Полом храму служила поверхность скалы, подтесанная неравномерно, посему отдельные части помещения храма приподняты друг над другом на две-три ступени. Внутри храм был оштукатурен и расписан фресками, от которых сохранились лишь разрозненные фрагменты разноцветной штукатурки. Предполагается, что в сюжетах росписи присутствовали восточно-византийские орнаменты, фигуры и лики святых, а местами стены были оформлены под ценные сорта камня. Как уже отмечалось, храм расположен на гребне, в 60–70 шагах от вершины горы. Не исключено, что средневековые строители обезопасили свое творение от поражения молнией, по-видимому, вполне осознавая крутой нрав своего небесного патрона — Святого Ильи. Нужно отметить, что пережидать здесь грозу — дело жутковатое, но само зрелище весьма величественно.
Оставляя вершину, археологи выложили на скале фрагменты кровли храма, использовав сохранившиеся керамиды, и одну из арок свода из найденных здесь же клинчатых блоков. К сожалению, ныне от этой импровизированной экспозиции не осталось и следов, да и сами фундаменты храма Святого Ильи заметно разрушаются под натиском стихий и невежественных экскурсантов.

В западных обрывах горы Ильяс-Кая над приметным скальным балконом находятся Ласпинские гроты. В скальных полостях обнаружены культурные слои, содержащие керамику VII—X столетий и значительное количество костей коз и овец. Вероятнее всего, гроты служили сезонной пастушеской стоянкой и убежищем для населения котловины в неспокойные времена. Над входом в один из них авторы XIX столетия видели высеченный на стене крест.

Интересные находки ожидали археологов в сезон 1966 года. Археологический отряд под руководством Е.А. Паршиной исследовал руины укрепленного средневекового монастыря X—XIII веков, располагавшегося на северном склоне гребня горы Ильяс-Кая. У подножия северного склона и к югу от перевала Мачук — Ильяс-Кая были отмечены остатки оборонительной стены, ныне имеющей вид задернованного каменного вала, ее толщина превышала метр, а высоту по мощности развала приблизительно можно оценить метра в три-четыре. Стена перегораживала единственный удобный подход к склону горы, на котором располагалась группа небольших, но вполне основательных, сложенных с применением известкового раствора и крытых черепицей построек. По всей видимости, тут располагался десяток маленьких аккуратных келий.

Над ними, на гребне горы, не доходя метров пятидесяти до ее вершины, располагался храм. В свое время Ф. Дюбуа-де-Монпере описал его следующим образом:

«Верные старым греческим традициям жители Ласпи построили храм на наивысшей точке скалы, видимой издалека с поверхности моря, здесь чувствуешь величие богов. Церковь, посвященная Св. Илье, была местом частых паломничеств. Перешеек служил мостом, для того чтобы добраться пешком до подножия утеса, отсюда можно довольно легко подняться на вершину горы, идя по тропе, которая извивается между лежащими здесь развалинами домов, через мох и заросли. Часовня Св. Ильи, занимающая наивысшую точку горы, сейчас лишь развалина, украшения которой были выполнены из инкерманского известняка».

По местным меркам храм был немалых размеров, его площадь составляла около 25 квадратных метров. Здание состояло из одного, прямоугольного в плане, помещения, завершенного с восточной стороны алтарным полукружием — абсидой. Сводчатое перекрытие храма покоилось на трех полукруглых арках. Вдоль продольных стен располагались каменные скамьи. Их использовали в часы долгих ночных служб, практиковавшихся в монастырских общинах, особенно при чтении нескончаемых псалмов. Справа от входа, находившегося в западной стене, располагалась ниша — аркасолий, под которой находилась гробница, содержавшая более десятка погребений. Полом храму служила поверхность скалы, подтесанная неравномерно, посему отдельные части помещения храма приподняты друг над другом на две-три ступени. Внутри храм был оштукатурен и расписан фресками, от которых сохранились лишь разрозненные фрагменты разноцветной штукатурки, предполагается, что в сюжетах росписи присутствовали восточно-византийские орнаменты, фигуры и лики святых, а местами стены были оформлены под «ценные» сорта камня. Как уже отмечалось, храм был расположен шагах в 60—70 от вершины горы. Не исключено, что средневековые строители обезопасили свое творение от поражения молнией, по видимому, вполне осознавая крутой нрав своего небесного патрона — Святого Ильи. Следует отметить, что пережидать здесь грозу — дело жутковатое, но само зрелище весьма величественно.

Оставляя вершину, археологи выложили на скале фрагменты кровли храма, использовав сохранившиеся керамиды, и одну из арок свода из найденных здесь же клинчатых блоков. К сожалению, ныне от этой импровизированной экспозиции не осталось и следов, да и сами фундаменты храма Св. Ильи заметно разрушаются под натиском стихий и невежественных экскурсантов.

От развалин деревни Ласпи на яйлу поднимается старая дорога, веками служившая для сезонных перегонов скота на летние пастбища. На перевале между горами Шабурла и Каланых-Кая, метрах в двухстах от обрывов, посреди яйлы сохранились остатки мощной кольцеобразной ограды из рваного камня. Очевидно, это сооружение — укрепленный загон, служивший убежищем пастухам, подолгу пребывавшим здесь со стадами и в периоды частых смут находившихся под угрозой внезапного нападения. Вероятно, для них же предназначался и еще один маленький храм X—XIII веков, располагавшийся возле скотопрогонной дороги при подъеме на яйлу.

Своеобразным памятником ласпинского средневековья является уникальная сеть древних дорог, остававшихся здесь до строительства современных трасс единственными путями сообщения. Древние дороги соединяют между собой поселения котловины и отдельные урочища, через перевалы выводят в Байдарскую долину и близлежащие районы Южного берега Крыма. Пути проложены очень экономично, с удивительным знанием рельефа, в нужных местах укреплены прочными подпорными стенами-крепидами. Древние строители много лучше их современных коллег справились с задачей защиты дорог от размыва и оползней. Значительные участки средневековой дорожной сети остаются проезжими до сих пор.

Шагая по пологим маршам старых дорог, как бы незаметно, без особой усталости, одолеваешь долгие подъемы, вид которых со стороны не внушает оптимизма, впрочем, строители этих дорог знали, что путешественнику придется полагаться на одну-две лошадиные или, скорее, ослиные силы, а чаще — на собственные ноги. Особенно хорошо древние дороги сохранились в районе пансионата «Изумруд», в урочищах Чабан-Таш, Камперия и на Ласпинских перевалах.

Экскурсию по древним памятникам Ласпинской котловины мы продолжим на другой, западной, ее стороне, в урочище Кок-Кия, что над мысом Айя, за хребтом Кок-Кия-Бель.

В уединенном ныне заросшем лесом, окруженном горами урочище, на высоте более 600 метров над уровнем моря, располагался своеобразный феодальный мирок — два поселения и доминирующая над ними небольшая крепость-замок. Крепость Кок-Кия-Исар стояла на выступающем мысе — вершине одноименной скалы, давшей название всему урочищу. Мыс перегораживала весьма аккуратно и основательно выстроенная оборонительная стена, усиленная двумя башнями: прямоугольной, прикрывавшей воротный проем на южном участке обороны, и полукруглой, ближе к северному флангу. Еще относительно недавно сохранность крепостных сооружений была неплоха, в отдельных местах стена сохранилась до 4-метровой высоты.

На старых планах крепости отмечены руины церкви, цистерны для воды, фундамент маяка. Ф. Дюбуа-де-Монпере и П. Кеппен в 40-х годов XIX века опубликовали описания памятника. В сочинении швейцарца оно звучит так:

«На вершине я достиг крепости, обнесенной стеной приблизительно в два туаза, сложенной из кусков мраморовидного известняка и песчаника, соединенных известью. Чтобы войти в нее, я был вынужден идти вокруг, пока не достиг обращенного на восток входа шириной 8 фт., который находился между краем отвесной скалы и четырехугольной башней, длина башни составляла 9 шагов, ширина 6, посередине стена была защищена полукруглой формы конструкцией, длина всей стены от одной пропасти до другой ок. 470 шагов (на самом деле 470 шагов — периметр укрепления. — А.И.). Я нашел остатки балок, которые показывают, что это укрепление, называемое татарами Кок-Кия исар, было оставлено не так давно. Внутри стен неправильный четырехугольник, образованный стенами. На наиболее возвышенной самой изолированной точке я изучил фундаменты обнесенной стенами капеллы, а по соседству — четырехугольную вырубленную в скале дыру, про которую говорят, что она ведет к морю. Она засыпана камнями, и ее настоящая глубина составляет от 12 до 15 фт.».

К сожалению, в середине 60-х годов XX века на территории памятника была устроена воинская часть — один из постов ПВО. Камень древних сооружений пошел на строительные нужды. Кое-что, конечно, сохранилось, но теперь некогда грозная оборонительная стена имеет вид задернованного вала, максимум полутораметровой высоты, внутренние постройки не видны совсем. Как уже отмечалось, памятник известен исследователям более 150 лет, но до сих пор он остается практически не изученным, даже его датировка не вполне определена. По аналогии с подобными замками горного Крыма (их известно немало) ряд авторов полагают, что он существовал в XIV—XV веках, однако вокруг памятника встречается керамика значительно более раннего времени, многие особенности строительной техники также не вполне характерны для позднего средневековья. Видимо, лишь планомерное исследование позволит решить все вопросы, связанные с этой небольшой крепостью.

Ближайшее к замку поселение располагалось вокруг ныне пересыхающего источника на восточном склоне горы Самналых-Бурун (тюрк. салмалык — выгон). В центральной части поселения отмечены руины церкви. Второе поселение также тяготело к источнику воды, роднику Демир-Капу-Чокрак (тюрк. демир-капу — железные ворота; чокрак — родник), в восточной части котловины. Судя по фрагментам керамики, жизнь на поселении продолжалась на протяжении X—XII веков. Доступ в урочище возможен лишь с севера, из Варнутской долины по балкам Фундуклы-Дере, Демир-Капу и Караных-Дере (тюрк. караных — темный), или с северо-востока за хребтом Кок-Кия-Бель. Доступные для подъема места были укреплены оборонительными стенами, позволяющими задержать противника на подступах к поселениям урочища и замку.

Еще во времена не слишком отдаленные, как свидетельствовали некоторые балаклавские старожилы и О.И. Домбровский, до Ялтинского землетрясения 1927 года, поселения в урочище Кок-Кия имели хоть и неудобный, но выход к морю, через труднодоступное прибрежное урочище Шайтан-Дере, расположенное на берегу под шестисотметровым обрывом мыса Айя. Ныне сюда можно попасть лишь морским путем. А прежде существовала крутая извилистая тропа, позволяющая спуститься с вершины к морю. Мягкий климат приморского урочища позволял горным жителям Кок-Кия упражняться в виноградарстве, на своей полукилометровой высоте этого удовольствия они были лишены. В первой половине XIX века П.И. Кеппен отмечал здесь многочисленные одичавшие лозы белого, черного и желтого винограда. В тихую погоду здесь можно было попытать счастья в рыбной ловле. Под скалами, вокруг слабенького пересыхающего родника, просматриваются развалины десятка поросших терном средневековых построек. В урочище Шайтан-Дере в симпатичной компании севастопольских и заезжих нудистов мы и завершим наш археологический вояж.

 

К настоящему времени исследователи получили достаточно полное представление об исторической топографии долины Ласпи, данные датировки поселений, храмов, некрополей. Собранный материал позволяет судить о характере занятий местного населения и организации хозяйства. Различия типов жилых построек и планировки поселений, на разных этапах их существования, свидетельствуют об изменениях в социальной структуре и взаимоотношениях жителей долины.

Поселения центральной части котловины представляли собой многочисленные комплексы самостоятельных хозяйств, принадлежавшие свободным общинникам, по-видимому, не состоявшим в прямой зависимости от какого-либо сюзерена. Такие сооружения, как водопроводы, дороги, внешние ограды поселений, удовлетворяли общим нуждам и строились, вероятно, коллективными усилиями. Поселения, сгруппировавшиеся в возвышенной части ласпинского амфитеатра, вокруг горы Ильяс-Кая не случайно соседствуют с укрепленным монастырем на ее вершине. Не исключено, что здешние общины как-то зависели от обители, служившей им убежищем при нападениях. Урочища Кок-Кия представляется примером небольшого феодального удела, включавшего замок местного владетеля и два-три зависимых от него сельских поселения, расположенных в естественных границах горного урочища. В целом складывается весьма интересная, многоплановая картина жизни уголка средневековой Таврики, однако на общеисторический фон пока накладываются лишь ее отдельные эпизоды.



В период раннего средневековья район Ласпи — Батилимана входил в периферию крымских владений Византийской империи, осуществлявшей здесь свою политику через администрацию Херсона (Херсонеса Таврического). Здешние жители были связаны с рынком этого значительного городского центра. Потрясения VIII—X веков, связанные с вторжением хазар и подчинением ими почти всей территории Таврии, и последующее восстановление влияния Византии к концу X века прямо не сказались на жизни здешних поселений: следов явных погромов вроде бы зафиксировано не было. Однако временное запустение ряда селений могло быть следствием этих бурных событий. Удаленность долины и ее относительная труднодоступность являлись естественной защитой для местного населения от постоянной угрозы со стороны крымских степей, в течение X—XII веков исходившей от печенегов, половцев, татар.

Южный берег и противостояние Генуи и Феодоро

 

Кому принадлежала Ласпинская котловина в XIV—XV веках? Этот вопрос остается открытым. Район оказался в зоне соперничества по крайней мере двух политических сил — итальянской республики Генуи и местного княжества Феодоро.

Укрепившиеся в Крыму во второй половине XIII века генуэзцы основали здесь мощную систему колоний с центром в Кафе (современная Феодосия). В течение двух столетий она планомерно укрепляла свое торговое и военное могущество, основывая крепости и фактории, ведя активную дипломатическую политику и не останавливаясь перед применением открытой силы. В середине XIV века в современной Балаклаве ими была основана третья по значимости — после Кафы и Солдайи (Судака) — фактория Чембало и, со временем, отстроена внушительная крепость. Южный берег Крыма латиняне рассматривали как законную зону своих коммерческих и политических интересов, именуя его в документах «Капитанство Готии». В отдельные периоды они более или менее основательно контролировали побережье, восстановив и построив заново крепости в Алуште, Гурзуфе, Ялте, Симеизе, разместив в них небольшие гарнизоны и организовав периодические крейсерство военных галер между Чембало (Балаклавой) и Судаком. Другими реальными претендентами на контроль над Южнобережьем были правители княжества Феодоро со столицей на Мангупе, в их владения входила территория горного Крыма от Севастопольской бухты на западе и долины реки Кача на севере до окрестностей современной Алушты на востоке. Особую заинтересованность в контроле над Южным берегом мангупские князья стали проявлять с начала XV века. В известной строительной надписи 1427 года мангупский князь Алексей-старший именует себя «Владетелем Феодоро и Поморья». Свои притязания он подкрепил рядом военных акций, в том числе строительством крепостей Каламиты в Инкермане, Фуны в районе современной Алушты и ряда опорных пунктов вблизи ЮБК. Помимо этого, сознавая относительную слабость своего небольшого государства, мангупские князья опирались на сильные династические связи своего дома с правящими фамилиями Константинополя, Трапезунда и княжества Молдовы, при случае стремясь расширить их круг.В 1422—1423 и 1433—1434 годах между соперниками происходят военные столкновения, разворачивающиеся по сходному сценарию: кратковременный тактический успех феодоритов, захват крепости Чембало, энергичные контрмеры латинян, возвращение утраченного и чувствительный ответный удар по позициям противника. Однако сил на развитие успеха в обоих случаях у генуэзцев недоставало, и ситуация возвращалась в предвоенное состояние. Периодически обе стороны искали поддержку у третьей реальной силы — татарского хана Хаджи-Гирея, основателя Крымского ханства, и его правящей династии. Татары вели себя лукаво и поддерживали то одних, то других. Так в 1434 году они фактически избавили мангупского князя от неприятных последствий неудачной военной кампании в Юго-Западном Крыму, разгромив под Салхатом (Старым Крымом) воинство генуэзского полководца Карло Ломелино, снаряжение которого стоило коммуне Генуи огромных издержек. Захват турками черноморских проливов, падение Константинополя в 1453 году и угроза вторжения османов в Крым заставило все конфликтующие стороны стремиться к политическому равновесию и ограничиться торговым соперничеством. Как образно отметил О.И. Домбровский, крымское Южнобережье этого времени походило на «тесную кухню в недружной коммунальной квартире, где каждый стряпал на общей плите, скрывая раздражение против соседа за любезными фразами и норовя исподтишка плюнуть ему в суп».

В «Уставе для генуэзских колоний на Черном море», изданном в Генуе в 1449 году, Ласпи непосредственно не упоминается, однако в качестве восточной границы акватории, промысел рыбы в которой облагался пошлиной в пользу консула Чембало, фигурирует Loco Caiton, «местность Хайто». Село с таким названием расположено в непосредственной близости от Ласпинской долины, за перевалом, на северном склоне горы Каланых-Кая. Ныне оно называется Тыловое. На одной из вершин скал Чобан-Таш, что над маяком на мысе Сарыч, были обнаружены руины башнеобразной постройки. Не исключено, что здесь находились маяк и наблюдательный пункт, фиксирующий восточную границу владений генуэзцев в этом районе, но прямых свидетельств этому нет, как и нет оснований полагать, что укрепления в долине Ласпи могли контролироваться латинянами, конечно если они еще функционировали к середине XV века.

Местное православное население благоволило единоверным мангупским князьям. Во всяком случае, последний князь Феодоро, Александр, выбрал именно Ласпинскую бухту для высадки своего отряда в первой половине 1475 года. Он отправлялся на серьезное, по его мнению справедливое, дело — добывать престол своего родителя князя Олубея, на котором утвердился потомок его дяди Исаака, в свое время узурпировавшего власть. Законный наследник, княжич Александр, проживал при дворе своего родственника, мужа своей сестры, господаря Молдавии Стефана Великого. На благое дело шурин выделил отряд из трехсот воинов-валахов. Вряд ли столь ответственную акцию Александр мог начать с высадки во владениях скрытых недоброжелателей — генуэзцев. Поход на Мангуп окончился победой князя Александра, увы победой эфемерной.

После османского нашествия

Тем же летом 1475 года турки предприняли поход на Крым. Военачальник Гедик-Ахмед-паша предводительствовал более чем тридцатитысячной армией, оснащенной огнестрельным оружием и осадной артиллерией.

Османы сумели быстро сломить сопротивление генуэзцев, собственно лишь Солдайя оказала сопротивление, ее гарнизон во главе с консулом Христофоро-ди-Негро и значительная часть жителей погибли в бою. Кафа сдалась практически без боя, консул Чембало и вовсе попытался удрать, бросив вверенную ему крепость.

Судя по материалам археологических исследований, ряд небольших южнобережных крепостей оказал сопротивление и погиб в пожарах. Столица Феодоро Мангуп держалась не менее трех месяцев, выдержала пять штурмов. Голод и болезни заставили защитников открыть ворота, последовали разгром и резня. Плененный князь Александр погиб в заключении в Константинополе. На первых порах, по-видимому, досталось и татарам, хану также пришлось побывать в плену, прежде чем единоверные турки решили, что, собственно, с ним делать. Из владений генуэзцев и мангупских князей была образована административная область — санджак, составивший личное владение султана Великой Порты. Район Ласпи — Батилимана вошел в его более мелкую административно-судебную единицу — Мангупский кадылык. Впрочем, местные общины, по всей вероятности, во многих вопросах оставались предоставленными самим себе. Несмотря на мусульманское окружение, жители Ласпи сохраняли православное вероисповедание и считали себя крымскими греками, правда, греческим языком во второй половине XVIII века они уже на владели, употребляли крымскотатарский язык и даже церковные службы проводили на нем.

В отношении вероисповедания и языка на территории Крымского ханства да и Османской империи в целом существовала известная терпимость, неудобства для представителей других конфессий состояли во взимании особой подати и в затруднениях в получении каких-либо официальных должностей. Впрочем, если под угрозой была карьера, то ренегатов во все времена хватало. Безусловно, отдельные вспышки правоверного фанатизма были явлением не столь уже редким, но в целом крымским христианам жилось сравнительно спокойно, если сами они были спокойны. Относительно же тюркоязычия части крымских греков существует несколько теорий. По-видимому, это одна из иллюстраций сложной этнической истории народа, в составе которого единое этническое самосознание и общие черты материальной культуры объединили различные по происхождению группы населения. Как мы уже отмечали, в топонимике Ласпи — Батилимана усматривается пестрая смесь из тюркских и греческих названий.

К концу XVIII века в Ласпинской котловине сохранялось единственное постоянное поселение — собственно деревня Ласпи, состоявшая из 42 дворов, населенных 128 жителями. При деревне функционировал церковный приход, включавший храмы Св. вмч. Георгия и Св. Пророка Ильи. Впрочем, к 1778 году службы в церкви Св. Георгия уже не велись, однако при приходе числилось шесть священников. Интересно, что на карте Крыма, изданной в Париже в 1776 году и имевшей несколько более ранний русский первоисточник, на вершине горы Ильяс-Кая отмечен греческий монастырь, но данные раскопок не выявили здесь материалов более поздних, чем XIV—XV веков. Разграбленные развалины вряд ли могли попасть на карту второй половины XVIII века. Явный избыток священнослужителей для одного скромного прихода также наводит на мысль о возможности функционирования здесь какой-то монашеской общины, но известные документы об этом молчат.

Глава 3. На окраине Ялтинского уезда

Первые десятилетия после «покоренья Крыма»

В 1778 году жители греческой деревни Ласпи навсегда покинули родные места, переселившись вместе с остальным более чем 30-тысячным христианским населением Крыма в приазовские владения Российской империи. Этой акцией, задуманной правительством России и блестяще осуществленной под руководством А.В. Суворова, была непоправимо подорвана экономика Крымского ханства, что, в сущности, предопределило его присоединение к России четыре года спустя. Вместе с тем единоверное население избавлялось от преследований со стороны местных мусульман, изрядно оголодавших и одичавших в смутное время русско-турецкой войны 1769—1774 годов и последовавших за ней внутрикрымских усобиц.

Переселившиеся в Приазовье греки основали новую деревню с названием Ласпа, и поныне стоящую на реке Кальмиус к северо-востоку от Мариуполя. Крымское же поселение опустело, руины дворов, усадеб и церквей поросли лесом, почти поглотившим произведения рук человеческих. Среди байдарских татар местность стала именоваться Харт-Кой, «Старая деревня». Ласпинская долина на многие годы обезлюдела.

Накануне присоединения Крыма к России в здешних краях завелся некий Али Коккия-Айдамах — местный разбойник, облюбовавший для себя логово в ласпинских гротах и державший в известном напряжении всю округу. Согласно легенде, Коккия-Айдамах, подобно многим более знаменитым собратьям по ремеслу, отличался своеобразной придурью, он установил дань с проезжих в соответствии с цветом их одежды, заставив всех облачиться в наряд самого «дешевого» цвета. По занятии Крыма русскими войсками этого былинного героя довольно оперативно изловили и отправили в места, соответствующие его званию.

В 1787 году императрицей Екатериной II было предпринято длительное путешествие в Тавриду с целью осмотра новоприобретенных владений и утверждения планов их дальнейшего обустройства. Посетив недавно основанный Севастополь, древнюю Балаклаву, проведя день в Байдарской долине, матушка-государыня в сопровождении австрийского императора Иосифа II и многочисленной свиты совершила верховую прогулку из деревни Скеля (ныне Родниковское) к Ласпинскому перевалу, откуда любовались видами Южнобережья. Далее августейшие путешественники ехать не решились по причине отсутствия благоустроенной дороги.

Около 1790 года район Ласпи и Батилимана вкупе с землями Байдарской долины был пожалован во владение графу Н.С. Мордвинову, однако обширные вотчины достались ему малонаселенными, много земли лежало в запустении. Граф начал было взимать арендную плату за обрабатываемые в Ласпи — Батилимане участки с жителей деревушки Хайто, что стоило ему и его потомкам растянувшейся на десятилетия судебной тяжбы. Дальнейшему хозяйственному освоению угодий сильно повредили землетрясения, случившиеся в марте 1790 года и феврале 1793 года, сильно повлиявшие на режим здешних источников и сделавшие район Батилимана практически безводным.

Имение Ласпи

 

В 1804 году часть ласпинских земель в центральной части котловины приобрел французский подданный генерал Карл Потье. В этом ему содействовал французский консул в Севастополе г-н Веккие. Обустройством имения, составлявшего 564 десятины, занялся отчим генерала коммерции советник Вильгельм Рувье со своим зятем Рене Вассалом. В свое время родственники покинули Францию, спасаясь от революции и, прежде чем осесть в Крыму, изрядно поколесили по Европе. Пребывая в Испании, они заинтересовались тонкорунным овцеводством. На юге России Рувье и Вассала по праву можно считать основателями этой весьма прибыльной и прогрессивной отрасли хозяйства. К концу XIX века наследники Р. Вассала владели в имениях Северной Таврии, Буркут и Ново-Софиевка, стотысячным стадом племенных мериносов. Помимо овцеводства компаньонов интересовало промышленное виноградарство. В том же 1804 году В. Рувье занялся опытами по акклиматизации в Крыму виноградных лоз, вывезенных из Малаги. Первоначально предприятие планировалось в Судаке, однако тамошний климат оказался не вполне благоприятным для испанских лоз; район Ласпи, напротив, оказался подходящим по всем показателям.

Идея организации «Училища для насаждения в Крыму иностранных виноградных лоз» была положительно оценена правительством. В. Рувье получил значительную ссуду в 12 тысяч рублей с условием возврата ее в течение 12 лет и обязательствами обучать бесплатно присылаемых на протяжении шести лет мальчиков и ежегодно распространять 20 тысяч чубуков лозы по 25 копеек за экземпляр. Образцовый виноградник ласпинского имения был разбит на площади в 10 десятин. Мероприятие имело исключительный успех. Вскоре были отстроены винный подвал, четыре небольших дома экономии, каптирован самый крупный ласпинский источник. Опыты были продолжены с французскими сортами винограда. Особенно хорошо на ласпинской земле прижился Мускат александрийский. Еще до Крымской войны вина из вассаловских подвалов получили известность в Севастополе, Одессе, затем и по всему югу России.

Ласпинские вина в полной мере сохраняли вкус и прелесть малаги и были весьма похожи на испанские. В литературе прошлого века неоднократно отмечалось их превосходное качество, что, не в последнюю очередь, объясняли уникальными климатическими условиями Ласпи, сравнимыми с окрестностями Ниццы. Здесь вызревали самые поздние сорта винограда, а более скороспелые достигали необходимой сладости, позволяющей «выделывать» ликерные вина, ничем не уступающие знаменитым в XIX веке мускатам Лионеля и Ривзальта.

Кроме винограда в имении Ласпи выращивали табак и огородные культуры, «…дававшие продукты необыкновенных размеров, к примеру капусту весом в пуд». Кроме участка под виноградники г-н Рувье получил в пользование 20 десятин казенного леса с разрешением на торговлю строевыми материалами и дровами. Современники не скупились на комплименты в адрес владельцев имения, по достоинству оценивая его как одно из превосходнейших на всем Южном берегу, хотя здесь не было ни сколько-нибудь значимых строений, ни выдающихся парковых ансамблей, ни художественных коллекций. Возможно, что и спустя полтора столетия деятельность владельцев имения Ласпи сохраняет значение положительного примера «цивилизованного предпринимательства».

В середине XIX века Крымский полуостров воспринимался просвещенными европейцами и россиянами как край малоизученный, диковатый и полный экзотики. Этими настроениями полны путевые заметки путешественников и первоисследователей Крыма. В феврале 1834 года гостеприимством ласпинского имения пользовался швейцарский путешественник Франсуа Дюбуа-де-Монпере, упоминавшийся уже в предшествующей главе. Отсюда он совершил ряд геологических и археологических экскурсий. Впечатления о Ласпи — Батилимане, описание здешних геологических и исторических достопримечательностей нашли отражение на страницах фундаментального шеститомного труда, посвященного путешествию по Крыму и Кавказу. Ему же принадлежат три рисунка, запечатлевшие ландшафты котловины и вид скромной усадьбы в ее центральной части.

В то время ласпинским имением управляли братья Кампер. Имением в основном занимался младший брат, Осип Филимонович Кампер. Старший, Карл Филимонович Кампер, глава многочисленного семейства, слывший человеком образованным, в свое время окончившим парижскую Политехническую школу, уделял основное время воспитанию своих детей и занятиям науками.

В записках немногочисленных путешественников, посещавших имение в те годы, сохранились теплые слова о его обитателях. «Да помоги им боже! У них мы испытали истинное гостеприимство, и на этой странице я записываю благодарность», — писал в 1825 году польский врач К. Качковский. В 1838 году Камперы принимали в имении экспедицию академика А.Н. Демидова, отметившего в своих записях атмосферу доброжелательности и гостеприимства, окружившую путешественников:

«В этом небольшом доме мы, люди совершенно незнакомые, были приняты как старинные друзья. Хозяин показывал нам свое большое собрание трав, минералов, окаменелостей, он был так добродушен, что мы могли бы выпросить у него все эти предметы, если бы только были способны употребить во зло благородное умиление, сердечную радость, внушенные ему неожиданною встречею соотечественников, умевших понимать его жизнь, его занятия и иные удовольствия, доставляемые наукою».

Ф. Дюбуа-де-Монпере свидетельствует об археологических интересах К. Кампера, неизменно сопровождавшего путешественника в ласпинских вояжах:

«…Отсюда вверх до долины Ласпи распространяется хвойный лес с руинами семи деревень, которые постепенно обнаруживал господин Кампер. Мы посетили эти места, остатки ни одной из деревень не представляют особого интереса. Это только лишь толстые белые стены, кирпичи и посуда. Не нашлось ничего, что могло бы указать на след старой часовни. Г-н Компер не припоминал, чтобы здесь находились монеты, ни одна раскопка не была представлена чем-либо особенным».

Можно сожалеть, что К.Ф. Кампер не оставил после себя никаких письменных материалов, однако его по праву можно причислить к первоисследователям древностей Ласпи.

В районе мыса Сарыч Карл Кампер описал неизвестный ранее вид крымской орхидеи, которую основатель Императорского Никитского ботанического сада Христиан Стевен назвал в честь открывателя Comperia Compera. Память о семействе Камперов сохранилась и в названии урочища Камперия у мыса Сарыч.

Помимо усадьбы Ласпи, на картах середины XIX века в восточной части Ласпинского залива отмечены еще два имения — Михайловка и Елизаветино. К сожалению, сведений об их владельцах не нашлось. Далее в сторону Фороса за горой Суучкан располагалось одно из имений рода Шаховских.

Ласпинская яйла и урочище Кок-Кия традиционно использовались жителями близлежащих деревень Хайто (Тыловое), Байдары (Орлиное), Кучук-Мускомья (Резервное) и Варнутка (Гончарное) для сезонного выпаса скота и под сенокосные угодья, кое-где располагались горные сады — чаиры. Побережье Ласпинской бухты оставалось пустынным, здесь размещались лишь два-три рабочих балагана и стоянка лесоторговцев, наладивших заготовку дров и их вывоз морем на продажу через Ласпинскую бухту. На возвышенности на территории современного пионерлагеря «Ласпи» находился кордон пограничной стражи. По тропе вдоль бухты вплоть до мыса Айя велось патрулирование берега — низкие места были весьма привлекательны для балаклавских контрабандистов. Пограничную стражу на Южном берегу Крыма нес Балаклавский греческий батальон, впрочем, и контрабандой промышляли все больше их единоплеменники как российского, так и турецкого подданства.

В годы Крымской кампании и чуть позже

 

События Крымской войны не обошли стороной Ласпи — Батилиман. К этому времени на Южном берегу Крыма, с 1837 года входившем в Ялтинский уезд Таврической губернии, располагалось около 20 крупных и 50 мелких имений, но русское население оставалось в меньшинстве. Защищать побережье, особенно с моря, возможности не было. Из войск здесь присутствовало лишь незначительное количество казаков и пограничной стражи. Противник занял Байдарскую долину, где расположились многочисленные военные лагеря, на Южном берегу появились турецкие лазутчики, «склонявшие к неповиновению» местных татар, и без того зачастую содействовавших противнику. Зимой 1854/55 года на Южный берег начались периодические набеги оголодавших союзников.

Ласпинское имение Вассалов было разграблено одним из первых. В середине января 1855 года из Байдарской долины прибыл французский отряд в сопровождении татар-провожатых. По распоряжению исправника на берегу бухты были сожжены склады приготовленных к вывозке дров, и перемерзшие в палаточных лагерях французы лишились, пожалуй, самой нужной для них добычи, из той, которую можно было здесь отыскать. Свое горе вояки залили вином из подвалов экономии. «Доблестные походы» в Ласпи продолжались вплоть до заключения перемирия.

По описанию современников, поведение союзников на Южном берегу отличалось исключительным свинством и приводило процветающие хозяйства в полный развал. Более 20 усадеб на побережье пребывали в руинах, пока не сменились их владельцы. У прежних не было средств на их восстановление.

Наступило время реформ. Для помещиков Южного берега оно было трудным. Разваливалось хозяйство не только у легкомысленных кутил, но и у наиболее культурных и интеллигентных хозяев. Однако более хищные и алчные воспользовались тяжелыми временами и даже разбогатели за счет своих собратьев.

Дела в Ласпинском имении у окончательно обрусевших наследников Р. Вассала, братьев Евгения и Владимира Романовичей Вассалов, тоже постепенно приходили в упадок. Сказывалась удаленность усадьбы от поместий и населенных пунктов Южнобережья. Далеко не лучшие времена переживал Севастополь, где традиционно реализовывалась основная часть продукции из имения. В 1880 году до Крыма добрался бич виноградников Европы — филлоксера. Ее первой жертвой стали виноградные плантации Южнобережья от Ласпи до Симеиза. Все это заставило наследников Р. Вассала постепенно свернуть хозяйственную деятельность имения и обратить все внимание на развитие овцеводства в своих степных вотчинах.

Рыбаки и контрабандисты

 

В прибрежной полосе Батилимана — Ласпи располагалось несколько сезонных рыбацких стоянок. В 80-х годах XIX века местные рыбаки освоили прибыльный промысел — крючный лов белуги в зимнее время.

Открытие этого промысла русские рыбаки приписывали И. Тищенко, предприимчивому и наблюдательному жителю Балаклавы. Впрочем, греки полагали, что начало было положено их соплеменником, однако его имя в начале XX века уже не помнили. Ласпинская бухта стала постоянной зимней стоянкой артелей балаклавских и севастопольских рыбаков. В удачный сезон уловы бывали столь обильны, что «каждый из рыбаков уносил с промысла небольшой капиталец».

В западном конце Ласпинского пляжа сохранились руины трех каменных хижин — всё, что осталось от рыбачьего хуторка «Паратино», в свое время получившего название по фамилии одного из крепких балаклавских хозяев. В известном цикле рассказов А.И. Куприна «Листригоны» Юрий Паратино — один из колоритнейших персонажей, близкий приятель писателя. «Весом и уважением окружало его имя на всем побережье Черного моря», — писал А.И. Куприн о рыбаке в рассказе «Макрель».

В зимние месяцы на Ласпинском пляже стояло до 20 артелей. Помимо белых яликов и баркасов русских и греческих владельцев, встречались и пестро раскрашенные пузатые турецкие фелюги. В те времена турецкие гости вели себя в российских водах, а тем более на берегу, вполне прилично, заранее обзаводясь всеми документами, пройдя таможню и заплатив все пошлины, зная: с браконьерами обойдутся достаточно решительно. Гарантом этому служил Ласпинский (№ 39) кордон пограничной стражи, стоявший на берегу залива.

Никаких причальных сооружений в бухте не было. Мелкие рыбацкие суденышки вытаскивались на пляж, каботажные парусники, вывозившие из Ласпи дрова, швартовались у кордонного поста прямо за груду береговых камней. При восточных ветрах, дующих вдоль берега, иногда довольно долго, в бухте скапливалось до полутора десятков судов. Определенные трудности составляло снабжение моряков водой. Ее приходилось черпать кружками в небольшом прибрежном родничке на восточном берегу бухты, шлюпкам приходилось приставать к берегу между камнями, что в свежую погоду было небезопасно.

Совершенно пустынный берег, ближе к мысу Сарыч, продолжали периодически посещать контрабандисты. В прибрежных каменных холмах находилось немало укромных мест для сокрытия товара. По воспоминаниям балаклавских старожилов, последнюю партию нелегальных грузов доставили сюда в 1927 году, но навыки старого ремесла и память о стоянках неожиданно пригодились в 1942—1943 годах.

Маяк на мысе Сарыч

 

Мыс Сарыч, как и в древности, считался важным навигационным пунктом, а условия плавания вдоль Южного берега Крыма и к концу XIX века считались достаточно сложными. В июне 1893 года специальная комиссия Департамента гидрографии Черного и Азовского морей приняла решение об установке на мысе Сарыч маяка и выбрала место для него.

Транспорт «Ингул» доставил из Николаева детали 12-метровой чугунной башни, напоминающей гигантскую шахматную фигуру. В мае-августе 1898 года конструкции были смонтированы на мысу. Работы выполнял личный состав транспорта «Ингул» под руководством инженера Ваковского и судового инженер-механика Гузевича. 20 августа (по ст. стилю) 1898 года Гидрографический департамент России официально уведомил об открытии маяком мыса Сарыч регулярного освещения. Примечательно, что участок земли, на котором возвели маяк и службы, долгое время оставался в частной собственности местной помещицы Н.К. Прикот, владевшей имением «Камперия», и лишь в 1912 году был перекуплен морским ведомством.

Уже к моменту установки на мысе башня Сарычского маяка была весьма заслуженным инженерным сооружением. Она была изготовлена на петербуржском заводе «Сен-Галли» для знаменитого Воронцовского маяка в Одессе и с 1863 по 1888 год исправно несла службу на Карантинном молу одесского порта. Именно на нем 14 мая 1868 года, в 14-ю годовщину победы при Синопе, впервые в России зажегся электрический маячный огонь. Впоследствии, при реконструкции мола, маячную башню демонтировали, следующие десять лет она хранилась на складах Николаевского порта, пока не была доставлена на самую южную точку Крыма. Громоздкое электрическое хозяйство маяка установить здесь было невозможно, и более 50 лет освещение маяка велось с помощью керосинофитильных горелок с концентрическими светильнями. Вся светооптическая техника была доставлена из Франции от парижской фирмы «Борьбе и Ко». Маячная башня стоит на каменной платформе, на высоте 20 метров над уровнем моря. У подножия маяка разместился 36-пудо-вый туманный колокол, отлитый в 1864 году на пермском заводе. В тогдашних руководствах по навигации этот колокол пышно именовали «резервной звукодинамической установкой». Считалось, что его звук надежно слышен в тумане в радиусе километра. Ранее на Сарыче была традиция приветствовать тремя ударами в колокол каждое новопостроенное судно, впервые проходящее мыс. Корабль же отвечал тремя гудками, как бы представляясь маяку. Позднее традиция была забыта, а колокол относительно недавно был передан в Форосский храм Воскресения Господня. Хотя место ему, конечно, в экспозиции морского музея.

В наше время маяк оснащен вполне современным оборудованием, его перевели на электрическое освещение, оснастили радионавигационной системой, установили радиооборудование и подводный звуковой маяк. Свет маяка мыса Сарыч открывается с расстояния в 20 миль. Всякий маяк имеет лишь ему присущий световой сигнал, у Сарычского огонь белый. Четыре секунды свет, шесть секунд перерыв и снова проблеск — и так уже сто шесть лет.

Основательность, с которой российские гидрографы возводили маячные сооружения, заслуживает всяческого уважения, а сами старинные маяки можно справедливо рассматривать как интереснейшие памятники инженерного искусства и отечественной истории. История черноморских маяков, жизнь и труд маячных служителей заслуживают отдельной книги. Даже в наши дни их работа сопряжена с известными трудностями, подчинена строго заведенному регламенту, тем более непроста она была столетием раньше. Во главе небольших, как правило не более двух-трех человек, команд стояли маячные смотрители, обличенные всей полнотой ответственности за вверенный им маяк. Эту должность обычно занимали отставные унтер-офицеры или младшие офицеры военного флота.Их наиглавнейшей обязанностью было обеспечить исправность освещения, чтобы зажженный на закате огонь исправно горел до восхода. В продолжение всей ночи дежурные служители несли вахту при фонаре, следили за высотой и силой огня, снимали нагар с фитилей, обеспечивали действие механизмов. Вахтенный должен был вести наблюдения за всем происходящим вокруг, как на море, так и на суше, при ухудшении видимости предписывалось непрерывно подавать строго установленные туманные сигналы. В обязанности смотрителя входило лично присутствовать при зажигании и тушении огня, контролировать дневную подготовку осветительной аппаратуры, вести маячный журнал и прочее делопроизводство, он же был ответствен за гидрометеонаблюдения.Умело руководить маленьким коллективом в условиях уединенной жизни на маяке, где минимально общение с другими людьми, отсутствует надежная связь и сообщение с населенными пунктами, когда не гарантировалась даже своевременная помощь врача, мог только человек, обладающий авторитетом, немалым жизненным опытом, уживчивостью и доброжелательностью к подчиненным, владеющий многими ремесленными навыками, без которых жизнь при маяке была бы невозможна. В отчете Гидрографического департамента конца XIX века сообщалось, что «дела, как служебные, так и касающиеся до внутренних или домашних отношений между людьми, живущими на маяках, отмечаются замечательной добропорядочностью».

Практика показала, что чем дольше маяк пребывал в ведении одного смотрителя, тем исправнее велась служба. Первые 14 лет существования Сарычского маяка смотрителем на нем был В.М. Стукалин, в 1915 году его сменил печально известный М.М. Ставраки — однокашник П.П. Шмидта по Морскому корпусу, которому досталось участвовать в расстреле мятежного лейтенанта и его соратников по декабрьскому Севастопольскому восстанию 1905 года.

С 1917 по 1923 год смотрителем маяка был В.Ф. Джунковский, человек весьма необычной судьбы, личность заметная в истории России начала XX века. В.Ф. Джунковский имел чин генерал-майора, занимал должность генерал-губернатора Москвы, коменданта Зимнего дворца в Петербурге, занимал пост товарища (заместителя) министра внутренних дел Российской империи, противостоял придворной клике во главе с Распутиным, пытаясь оградить правящую фамилию от развратного авантюриста, командовал дивизией на фронте Первой мировой войны. После февраля 1917 года был отстранен от дел и удалился в свое крымское имение. В «белом движении» участвовать отказался и семь лет вместе со своей сестрой, бывшей фрейлиной двора, обеспечивал работу маяка на мысе Сарыч. После 1924 года бывшего генерала с должности «вычистили». Оставив службу на маяке, В.Ф. Джунковский арендовал заброшенный участок в Ласпи, восстановил старый виноградник, устроил огород и бахчу и жил в высшей степени скромно плодами своего надела. В воспоминаниях Л. Разгона примечателен эпизод встречи с благообразным старцем, в котором невозможно было узнать блестящего представителя элиты империи. О чем-то догадываться можно было, лишь застав его за чтением книг на европейских языках (книги остались от прежних хозяев в библиотеке Дома отдыха в Батилимане). К своему новому состоянию В.Ф. Джунковский относился философски, формулируя свои жизненные воззрения в духе античных стоиков:

«Есть только один способ достойно заканчивать жизнь: стараться быть здоровым, чтобы никому не быть в тягость и иметь возможность спокойно размышлять о всем хорошем и злом, умном и глупом, что ты совершил в прошлой жизни. Многие мои бывшие коллеги к тому глупому и недоброму, что они сделали до революции, немало прибавили. А думать об этом — выполнять программу естественного конца жизни — им некогда: нужно держаться на поверхности, вернее, барахтаться… Мне — лучше. Мы с сестрой ни от кого не зависим, только от себя, от своего труда. Мы независимы в своем мышленье, привычках, слабостях. Бывает ли на свете лучшая старость? Поверьте мне, друзья, я по своим обязанностям знал многих стариков, которые в прошлом были известны, облечены властью… Я наносил им визиты, навещал, когда они заболевали, провожал их в последний путь. Все они были уже глубоко несчастные люди, мучавшиеся от немощи, болезней, удрученные тем, что лишились власти, к которой привыкли, тяжко страдавшие от недостаточного внимания государя и властей к ним… Какие же мы счастливые!»

Времена были суровые. Спокойно умереть под шум прибоя и шелест ласпинского леса старому аристократу, конечно, не дали.

Глава 4. Земля нереализованных прожектов

Курортные дела

Южнобережная железная дорога

Дачный посёлок «Батилиман»

Бой у мыса Сарыч

Между революцией и войной

Ласпи и «краеведы»

Киногород

Война и оккупация

Итальянцы

Глава 5. Дела морские, дела земные

Литература

Аплаксин Б. Крымская южнобережная железная дорога // Крым. — 1929. — № 1 (9).

Багров Н.В., Ена В.Г., Лавров В.В., Седин М.С., Филлимонов С.Б. В.И. Вернадский и Крым. — К., 2004.

Боргезе В. Десятая флотилия МАС. — М., 1957.

Вернадский В.И. Дневники, 1917—21. Январь 1920 — март 1921. — К., 1997.

Вернадский В.И. Дневники, 1926—1934. — М., 2001.

Вернадский Г.В. Крым. Воспоминания // Крымский архив. — № 1. — 1994.

Галиченко А.А. Южный берег Крыма в период Крымской войны // Известия КРКМ. — № 12. — 1995.

Грибовский В.Ю. Черноморский флот в боях с «Гебеном» // Гангут. — 1996. — Вып. 10.

Дегтярев П.А., Вуль Р.М. У литературной карты Крыма. — Симферополь, 1965.

Демидов А. Путешествие в Южную Россию и Крым. — М., 1853.

Добрынин Б.Ф. Ласпи (географический очерк) // Крым. — 1927. — Вып. 1 (3).

Домбровский О.И. Из археологических исследований на Южном берегу Крыма // Археологические исследования на Украине. — К., 1967. — Вып. 1.

Домбровский О.И. Средневековые поселения и «исары» крымского Южнобережья // Феодальная Таврика. Материалы по истории и археологии Крыма. — К., 1974.

Журид Б.А., Верижникова С.А. Мы понимаем друг друга. — Севастополь, 1997.

Завадовский А.Г. Сто лет жизни Тавриды. — Симферополь, 1885.

И.Я. Билибин. Статьи, письма, воспоминания о художнике. — Л., 1970.

Иванов А.В. Два плана крепости Кок-Кия исар из архива Херсонесского заповедника // Арсений Иванович Маркевич. I Таврические международные научные чтения. — Симферополь, 2000.

Иванов А.В. Древности Ласпинской долины в сочинениях П.И. Кеппена и его современников // О древностях Южного берега Крыма и гор Таврических. Материалы конференции, посвященной 210-летию со дня рождения П.И. Кеппена. — Симферополь, 2004.

Иванов А.В., Иванова А.Г. Из истории имения Ласпи // Мир усадебной культуры. 1-е Крымские международные чтения. Материалы. — Симферополь, 2002.

Кеппен П.И. О древностях Южного берега Крыма и гор Таврических // Крымский сборник. — СПб., 1837.

Лашков Ф.Ф. Статистические сведения о Крыме, сообщенные каймаканами // ЗООИД. — Одесса, 1886. — Т. 14.

Лорей Г. Операции германо-турецких морских сил в 1914—18 гг. — М., 1934.

Лоция Черного моря. — Николаев, 1897.

Мальгин А.В. Русская ривьера. — Симферополь, 2004.

Махнева О.А. Средневековые памятники на побережье от Ласпи до Голубого залива // Археологические исследования на Украине. — К., 1967. — Вып. 2. Михайловский С.И. Некоторые сведения о геологическом строении Ласпи // Крым. — Вып. 1 (3). — 1927.

Моисеев Л.А. Об организации научно-исследовательской и экскурсионной базы РОПИКа в Ласпи — Батилимане // Крым. — Вып. 1 (3). — 1927.

Монтадон К. Путеводитель путешественника по Крыму. — Симферополь, 1998.

Мыц В.Л. Укрепления Таврики X—XV вв. — Киев, 1991.

Новороссия и Крым // Россия. Полное географическое описание нашего отечества. — СПб, 1910. — Т. XIV.

Паллас П.С. Путешествие по Крыму академика Палласа в 1793 и 1794 гг. // ЗООИД. — Одесса, 1881. — Т. 12.

Памятная книга Таврической губернии. — Симферополь, 1864.

Паршина Е.А. Исследования в урочище Ласпи // АО. — 1976.

Паршина Е.А., Мыц В.Л. Исследования в урочище Ласпи // АО. — 1977.

Паршина Е.А. Раскопки на городище Эски-Кермен и урочище Ласпи // АО. — 1981.

Разгон Л. Непридуманное // Юность. — № 6, 7. — 1988.

Славянов В.Н. Отчет по гидрогеологическим работам 1946 г. в районе Батилиман — Ласпи. — Симферополь, 1948—49.

Станков С.С. Южный берег Крыма // Ботанические экскурсии по Крыму. — Н. Новгород, 1926.

Фирсов Л.В. Исары. Очерки истории средневековых крепостей Южного берега Крыма. — Новосибирск, 1990.

Хибин А., Лубянов А. Акванавты Черноморского флота // Наследники легендарного ЭПРОНА. — Севастополь, 2000.

Dubois de Monpereux F. Voyage autour du Caucase, cher les Tcherkessen et les Abchases, en Colhide, en Georgie, en Armenie et en Crimee. — Paris, 1843. — Т. 6.

Montandon C.H. Guide du voyageur en Crimee. — Odessa, 1834.

Источник: http://www.krimoved-library.ru/books/laspi-ot-aya-do-saricha40.html

Архивные материалы

Веймарн Е.В. Материалы к археологической карте // Бахчисарайский историко-краеведческий заповедник. Архив Веймарна. П. 4, альбом 1.

Маликов В. Об археологических памятниках в урочище, примыкающем к м. Айя // Архив НЗХТ. — Д. 767. II.

Паршина Е.А., Савеля О.Я. Отчет Севастопольской археологической экспедиции 1991 г. // Архив НЗХТ. — Д. 3068.

Источник: http://www.krimoved-library.ru/books/laspi-ot-aya-do-saricha41.html


Иллюстрации

 

Н. Фомин. Проект курорта «Ласпи». 1916 г

 

 

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s