Образ Батилимана…

Имение “Профессорский уголок”

…Волны, сонно набегая,
Пусть лобзают знойный брег!
Пусть красавица нагая
Направляет в море бег!..
Пусть, когда звенят цикады,
С гибкой легкостью наяды
Дева тешится себе!
Пусть тебе там и прохладно
И привольно, и отрадно…
Пусть утонешь ты в воде!!

Иван Билибин

“Мыло-Кил”, 1916 г.

Всякий догадывается, что расстояния в Крыму исчисляются не километрами, а часами и даже минутами; что от Ласпи до Ялты — час двадцать, от Ялты до Ласпи — минут сорок. 
Почему так — объяснить невозможно. 

А между Форосом (с мысом Сарыч) и м. Айя,  от которого до Балаклавы высятся несколько гор: Кокия-Кала, Самналых-Бурун, Кала-Фатлар, море сделало в суше глубокий выгрыз, названный Ласпинской бухтой. Со стороны Ласпи в сезон дождей в море стекает с гор мутный поток: название “Ласпи” (глина, грязь) возникло до XVIII в., пока землетрясение не закрыло источники пресной воды. Именно там в 1915–1916 гг. академик архитектуры И. А. Фомин проектировал элитный поселок [1]. Рядом с ним, в районе м. Сарыч (назван по имени адмирала Г. А. Сарычева, построившего здесь в первой четверти XX в. Форосский маяк), в 1917–1918 гг. Г. Д. Дубелир, разрабатывавший генпланы Харькова и Киева, проектировал вместе с П. Ф. Алёшиным поселок “Комперия-Сарыч” [2] по имени редчайшего вида орхидеи, растущего на берегах бухты, — Комперия Компера. Проекты сохранились, но реализованы не были.

Территория и этимология.


С юго-западной стороны Ласпинской бухты разместилось урочище Батилиман (в 30 км от Севастополя и 12 км от Фороса), самое теплое место на ЮБК. Оно тянется узкой лентой вдоль берега, прижатое к морю отвесной стеной гор с вершинами Кокия-Кала (Красноголовая крепость) и Куш-Кая (Птичья скала). У мыса Айя эта полоска вплотную подходит к берегу и лишь около Ласпи отступает на полтора километра. Это крайняя западная часть ЮБК, лесистое побережье под скальными обрывами. Название происходит от тюрк. баты — запад, западный или греч.

батю — проходимый и батос — глубина, и греч. лиман — бухта, залив. Переводите, стало быть, как хотите, но принято переводить — Глубокий залив. Здесь с удивительно чистой и прозрачной водой начинается ЮБК, завершающийся у Коктебеля. Утверждение, что Батилиман — дивное место, ничего не объясняет. Мыс Айя (Святой) — заповедник, оккупированный доцентами, художниками и нудистами, — закрытая зона, впрочем, как всякая зона он вполне доступен. Однако эффективное использование прилагательных качества к Батилиману сделало благородное дело, и в начале 1910-х гг. здесь, в Батилимане, постепенно вырос “Профессорский уголок”. Имена тех, кто хотел выстроить или
выстроил в Батилимане руками татарских каменотесов дачи до 50 м2 все или почти все — на слуху и в энциклопедиях.
В старых навигационных лоциях Батилиман вместе с Ласпи и м. Сарыч обозначен как место встречи двух течений: балаклавского с запада и ялтинского с востока. Издавна эти места привлекали путешественников наличием известной закрытости и скупыми родниками пресной воды. Тем же самым были они любопытны и местным жителям, и вожакам римских легионов, для которых Херсонес и Боспорское царство с некоторых пор стали вотчинной землей (в Херсонес, скажем, римские и византийские кесари ссылали неугодных так же, как русский царь ссылал в Сибирь).

Наверняка скифские, сарматские и гуннские орды находили здесь не только пристанище, но и место для долгого поселения. В Ласпи до недавнего времени обнаруживали амфоры для вина и масла V в. до н. э. — не привезенные, но обожженные на местном керамическом “заводе”. Один из будущих дачников, профессор-античник М. И. Ростовцев отмечал, что в давние времена в Ласпи находился город, поскольку обнаружены остатки средневековых построек, стен, храмов. Тогда же ученые Московского университета и Антропологического института провели раскопки и открыли несколько стоянок первобытного человека. Они обнаружили так называемые “кухонные остатки” — россыпи устричных и мидиевых створок, среди которых попадались кремниевые орудия. В средние века необходимость защиты на крымских перевалах ромейских крепостей Юстиниана Великого требовала создания стен: они начинались от верховьев р. Альма, длились на запад, доходя до Фороса и кончались у скал Батилимана. Сохранились основания коротких — до 100 м — стен на заброшенных ныне дорогах, ведущих из с. Орлиное (быв. Байдары) в Ласпи и Батилиман.

История с географией.


Пресная вода ушла из Ласпи после землетрясения 1790 г. и жители перебрались в Хайтинскую долину, в Батилиман. В 1792 г. байдарскими и батилиманскими землями завладел адмирал, граф Н. С. Мордвинов, ставший облагать поселенцев арендной данью. Поселенцы не выдержали, и выкупили землю (она была плодородна). Весь XIX век Ласпи-Батилиман переходил из рук в руки (русские, французские), здесь выстроили жилье, винные погреба, высадили виноград: особенно удачным был Мускат Александрийский, ныне почему-то не пестуемый. Лишь в 1910 г. у татар деревни Хайты землю Батилимана в складчину за 37 тысяч рублей приобрела группа столичной интеллигенции во главе с инициатором покупки, воронежским купцом А. В. Кравцовым. Его сын Вадим, тогдашний студент
Петербургского политехнического института, путешествуя по ЮБК, напел в отцовские уши, что лучшего места в Крыму, чем Батилиман, не сыскать, наверняка присовокупив звучные эпитеты. Несмотря на собственную состоятельность, кравцовских денег едва бы хватило, чтоб приобрести Батилиман самому, и “складчину” сложили художник И. Я. Билибин, академик В. И. Вернадский, художник и археолог В. Д. Дервиз, врач и писатель С. Я. Елпатьевский, психиатр
П. П. Кащенко, профессор права Ф. Ф. Кокошкин, писатели В. Г. Короленко и
А. И. Куприн, купец А. В. Кравцов, инженер В. А. Кравцов, искусствовед и архитектурный критик В. Я. Курбатов, лидер партии кадетов, профессор истории
П. Н. Милюков, профессор-лесовод Г. Ф. Морозов, авторитетный питерский адвокат В. Д. де Плансон, журналист А. М. Редько, профессор-антиковед М. И. Ростовцев, режиссеры К. С. Станиславский и Л. А. Сулержицкий, писатель
Е. Н. Чириков et quanti tutti [3]. Всего 26 пайщиков (по иным сведениям — 28).
В 1911–1914 гг. некоторые из владельцев выстроили четырнадцать дач коллективного имения “Профессорский уголок”.

Батилиман — длинная, узкая приморская полоска с огромным хаосом камней, заросшая соснами, вековым крымским можжевельником и земляничным деревом (Аrbutus) — характерным для ЮБК растением (местные люди считают ЮБК то пространство берега, где растет земляничное дерево). Полоса была пустынной, татарами эксплуатироваться не могла, поскольку не было ни полей, ни пастбищ, мало воды, но была она на редкость пригодной для жизни нуждающихся в тепле и купанье. Спуститься к Батилиману можно было лишь по узким крутым тропинкам, поэтому берег оставался почти необитаемым, его посещали только балаклавские рыбаки. Сейчас — ненамного легче.
Добирались до Батилимана от трассы Севастополь–Ялта по Заброшенной асфальтированной дороге (Старой Батилиманской). М. Л. Лезинский упоминает, что эту дорогу строили пленные турки: значит, ей более полутора столетий. Писатели, художники и профессора пользовались своими летними усадьбами недолго: в 1919-м все дачи “национализировали” (отобрали), прежние хозяева разъехались кто куда. Например, почетный академик Императорской академии наук В. Г. Короленко, пожив подле фундамента строящейся дачи в сооруженном из можжевеловых веток шалаше и встретив здесь в июле 1913 г. шестидесятилетие, так и не увидел дом законченным: после 1921 г. в нем отдыхали его родственники. “Чудесный уголок — своего рода редкость в Крыму”, — писал автор “Детей подземелья”.

Гениальный Вернадский, дача которого находилась практически у самого подножия г. Куш-Кая (сейчас — в руинах), в ответ на вопрос своего двоюродного брата Короленко (дача которого — у самого синего моря), почему столь высоко, ответил, мол, предпочитает строить “бунгало” на верхотуре, поскольку у моря слишком шумно. В январе 1920-го В. И. Вернадский писал: “Едут Чириковы в Бати-Лиман — они видели летом моего сына.


писатель Е. Н. Чириков и В. Г. Чирикова (Иолшина) на веранде дачи. Батилиман, конец 1910 х гг. Публикуется по любезно предоставленному М. А. Чириковым оригиналу

Первые только сведения за месяцы. Как расстроилась жизнь”; в марте — то же сожаление: “Денежные разговоры, может быть, придется продать Бати-Лиман”. В июне: “Я все более вдумываюсь в отъезд. Разговор об этом с детьми… Продажа Бати-Лимана” [4]. В конце 20-х дача Вернадского сгорела.

Otium post negotium (оциум пост нэгбциум) — отдых после труда.

Хотя в 1924 году полуразрушенные дома по большей части пустовали, в даче Кравцова–Иоффе был открыт Дом отдыха АН СССР: дикость природы и естественная уединенность способствовали и otium, и negotium академиков. Родников в Батилимане нет, для запаса воды при каждой даче устраивалось в земле водохранилище, куда попадала по трубам вода, бегущая сверху во время дождей или снеготаяния. Отсутствие надежных родников сдерживало развитие курорта. Да и теперь оно ограничено, поскольку заказник “Мыс Айя”, первозданность батилиманской природы представляют научный интерес, а едва тронутый
строительством берег, реликтовые рощи можжевельника (Iuniperus Excelsa), земляничника, крымской сосны Станкевича (единственная в Крыму роща), пушистого дуба (Quercus Pubescens) требуют исключительной охраны не только Красной книгой. Летом воздух полнится ароматами реликтов, трав и моря, а тишина оглашается стрекотом цикад да шумом пыльных автомобилей. У “поселка” несколько маленьких пляжей с намытой мелкою галькой, удобные для купанья, лова рыбы и сушки сетей иногда наезжавших рыбаков, ныне — для подводного плавания (дайвинга). Шестисотметровые горы традиционно годны для скалолазания.

В 1948 г. в Батилимане предполагалось построить новый санаторий

Академии наук, но из-за нехватки пресной воды ограничились восстановлением одной дачи — Кравцова–Иоффе. Инженер В. Н. Славянов, который проводил в конце 1940-х гидрогеологические изыскания в районе Батилимана–Ласпи, писал: “Крутые живописные обрывы известняка, живописные склоны с террасообразными площадками и прекрасные песчано-галечные пляжи вдоль берега издавна привлекали внимание туристов и различных предпринимателей. Относительно этого района неоднократно строились грандиозные планы и предполагались разнообразные проекты. Все эти планы и проекты потерпели неудачу из-за исключительно неблагоприятных гидрогеологических условий района” [5]. Разнообразные проекты множатся и ныне.

Сейчас все побережье от м. Айя до Ласпи занимают восемь баз отдыха (к морю почти не подступиться): ДО “Мыс Айя”, БО Севтроллейбус “Батилиман”, оздоровительный комплекс “Чайка” (главное здание — дача Кравцова–Иоффе), ДОЛ “Чайка” и ДОЛ “Батилиман”, БО подводных сил Военно-морского флота Российской Федерации “Батилиман”, профилакторий Военно-морских сил Украины “Таврида” и БО “Лесной кордон”. Крайней восточной точкой урочища считается здание исследовательской станции Института биологии южных морей имени А. О. Ковалевского НАН Украины (бывший погранпост).

Далее начинается географо-топонимическая прерогатива Ласпи. Здесь нет ресторанов, дискотек и глупой праздности, и потому на какое-то время нетрудно сделаться философом.

***Т. Брагина.
«Путешествие по дворянским имениям Крыма»
Батилиман
В западной части Ласпинской бухты, упирающейся в высокий обрывистый мыс Айя, находится небольшой поселок, который называют Батилиман, что в переводе с греческого означает «глубокий залив». «Чудесный уголок, своего рода редкость в Крыму, потому что уголок совершенно еще пустынный», — писал своему другу Ф.Д. Батюшкову о Батилимане известный русский писатель Владимир Галактионович Короленко, который вместе с другими представителями русской интеллигенции выбрал это тихое живописное место для отдыха в Крыму.
В начале XX в. здесь возник небольшой курортный поселок писателей, художников, артистов, юристов. «Однажды, — вспоминала баронесса Людмила Сергеевна Врангель, — завтракая в ресторанчике на «Байдарских воротах», я узнала от его хозяина, местного грека, что татары деревни Хайта в Байдарской долине не знают, что делать с купленной ими у графа Мордвинова вместе с удобной пахотной землей прибрежной скалистой полосой, негодной для их нужд. В несколько дней мы нашли среди наших знакомых желающих купить «на паях» эту скалистую землю Баты-Лимана. Уплатив всю стоимость купленной татарами земли у гр. Мордвинова (40 тысяч рублей), отдав пахотную землю хайтинцам и отстроив им заново их ветхую мечеть, мы оставили за собой Баты-Лиман. Все казалось нам чудесным в Баты-Лимане, и мы были в восторге от его приобретения».
Так в 1911 году у общества крымских татар деревни Хайту (с 1948 года село называется Тыловое) группа российских интеллигентов купила склон горы и побережье в северной части Ласпинского залива. Вся территория была разбита на участки, на которых и стали строить дачи счастливые владельцы земли, стремясь воплотить в своей колонии идею гармонии человека, общества и природы. Организаторами стали петербургский присяжный поверенный Виктор Антонович Плансон и супруги Кулаковы, Петр Ефимович, директор-распорядитель Товарищеского издательства «Общественная польза», и его жена Людмила Сергеевна, писательница, дочь Сергея Яковлевича Елпатьевского, известного ялтинского врача и общественного деятеля. (Вторым браком она была замужем за бароном Николаем Александровичем Врангелем, инженером путей сообщения).
К 1912 году число пайщиков достигло 26 человек и с каждым годом увеличивалось. Среди них были замечательные писатели В.Г. Короленко и Е.И. Чириков, известные ученые В.И. Вернадский, А.Ф. Иоффе, Г.Ф. Морозов, С.И. Метальников, талантливые художники И.Я. Билибин и В.Д. фон Дервиз, знаменитые мхатовцы К.С. Станиславский, О.Л. Книппер-Чехова, Л.А. Сулержицкий, популярные общественные деятели П.Н. Милюков, С.Я. Елпатьевский и другие. Все они — представители русской дореволюционной интеллигенции, цвет нации, люди разных профессий и возрастов — были не только хорошо знакомы друг с другом, но некоторые состояли и в родстве. Обладающие талантами, исполненные благородных и возвышенных чувств, они составили тесный круг близких по духу людей, единомышленников, знающих друг о друге все или почти все. Совпадение профессиональных и творческих интересов, отношения к жизни, искусству, природе создавали теплую, радостную атмосферу общения.
Купленные участки справедливо разделили по жребию. Кому-то досталась земля около моря, такая была наиболее желанной, поэтому и участки самыми маленькими. Участки среднего яруса были побольше, а в верхней части склона самыми большими. Дома оказались разного размера, но все они были каменные. Художнику Ивану Яковлевичу Билибину повезло больше всех: он купил у балаклавских рыбаков домик у самого моря, подремонтировал его, пристроил мастерскую, разбил виноградник, посадил розы.
Среди небольших батилиманских домиков выделялась красивая дача воронежского помещика Андрея Васильевича Кравцова, построенная одной из первых в поселке, на высоком участке над глубоким обрывом. Она была двухэтажная, каменная, с парадной лестницей, залом и библиотекой. Наружные стены оригинального дома украшало множество барельефов на сказочные сюжеты. И здание, и барельефы выполнены по специальным рисункам И.Я. Билибина, что делает дом уникальным памятником творчества русского художника. Эту дачу Андрей Васильевич построил для своего сына, инженера Вадима Андреевича, а вторая дача, в которой жил он сам, находилась ниже, ближе к морю. В доме Вадима Кравцова жил выдающийся советский физик Абрам Федорович Иоффе, муж сестры хозяина Веры Андреевны. Будущий Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, Государственной премии СССР, один из создателей отечественной физической школы Абрам Федорович Иоффе работал в 1918—1921 годах в Таврическом университете — Крымском университете им. М.В. Фрунзе.
Недалеко от дома В.А. Кравцова находилась дача Павла Николаевича Милюкова, историка, общественного и политического деятеля, председателя ЦК кадетской партии. Павел Николаевич был приверженцем дачной жизни, до революции их у него было две: одна в Финляндии, а другая в Крыму, в Батилимане. Он пользовался любой возможностью оказаться на одной из своих дач, чтобы скрыться от шума и суеты городской жизни. «По утрам, — шутливо говорил Билибин, — от всех волнений далеко Милюков пьет молоко… и… играет на скрипке». Превосходный скрипач, Павел Николаевич действительно часто играл на скрипке, любовь к которой родилась у него в детстве. С ранних лет Милюков сочинял стихи, но музыка все больше и больше захватывала его. По просьбе сына отец купил ему скрипку и пригласил учителя. Юный музыкант с увлечением собирал ноты увертюр, арий из опер, танцев, маршей, составив приличную музыкальную библиотеку. Особенно он любил оперу М. Глинки «Жизнь за царя». Музыка, как и книги (в течение жизни им были собраны четыре библиотеки), стали настоящей страстью Павла Николаевича. Игре на скрипке он всегда отдавал свой досуг и позже, в эмиграции, и в период жизни в Батилимане. Но большую часть времени будущий министр иностранных дел Временного правительства проводил тогда за работой над «Историей русской культуры».
В те годы в Батилимане уже ощущался недостаток воды, поэтому рядом с домами хозяева устанавливали цистерны, в которые собирали дождевую воду для полива и хозяйственных нужд. Иногда приходилось возить воду из Хайтинской долины, куда вела узкая конная тропа через горы, через перевал. Несмотря на многие неудобства, которые испытывали дачники, и недолгий срок существования колонии, всего семь лет, батилиманский период оставил заметный след в жизни и творчестве всех без исключения колонистов, свидетельство тому — написанные ими позже воспоминания.
Художник Иван Яковлевич Билибин, блестящий график, иллюстратор, декоратор, член «Мира искусства», приехал в Крым из Петербурга, полный восторженных впечатлений от валдайских озер, новгородских лесов, где он охотился каждую зиму. Первое время, живя в Батилимане, он говорил, что никогда не изменит красоте русского севера, с которым, по его словам, ничто в мире не может сравниться. Но постепенно и его пленил этот южный край. Приезжая каждое лето в Крым, Билибин с упоением рисовал окружающие Батилиман горы, где сохранились еще развалины монастырей с одичавшими садами, хаосы громадных камней, разбросанных на берегу лазурного моря. С этого времени в пейзажах художника обозначились две темы — русская зима и Крым, который он воспринимал как «русский Восток». Его зимние пейзажи лиричны по настроению, по рисунку, по цвету.Иван Яковлевич Билибин

Иван Яковлевич Билибин

Крымские — более монументальные по композиции, темпераментнее и ярче по живописи. Особенно
интересные работы были созданы им за период с конца сентября 1917 года и до конца декабря 1919-го, до отъезда его в Новороссийск, а затем в эмиграцию. В это время, живя постоянно в Батилимане, он создал большую серию пейзажей, изображающих различные уголки любимого им теперь Крыма. Древняя эллинская культура не сыграла определяющей роли в становлении Билибина как художника.

Он страстно полюбил обворожительную крымскую природу и позже, в Египте и во Франции, писал по памяти южнобережные пейзажи, но никогда не переводил их в исторический аспект. Серия крымских этюдов осталась одной из лучших в наследии Билибина-пейзажиста, а тоска по Крыму, Батилиману будет сопровождать его всю жизнь.

Постепенно дачники благоустраивали пустынный уголок, прижатый огромной каменной стеной к морю. Строить приходилось не только жилище для себя, но и дорогу, так как, кроме узкой тропинки, пути в Батилиман тогда не было.

«Дорогу сверху, из Байдарской долины, пришлось строить петлями вниз, по обрывам, к большому пляжу и ко многим небольшим бухточкам. На востоке был виден мыс Св. Ильи, где для нас вековечно вставало солнце», — вспоминала в эмиграции дочь известного в начале XX века писателя Е.Н. Чирикова Людмила Евгеньевна. Пройдут годы, и, находясь далеко от Крыма, с грустью и щемящей ностальгией будут вспоминать жители этого удивительного поселка свою жизнь в Батилимане, в уютном тихом местечке на берегу прекрасной Ласпинской бухты.

Воспоминанья — вечные лампады,
Былой весны чарующий покров,
Страданий духа поздние награды,
Последний след когда-то светлых снов.

Так образно воспевал воспоминания писатель и поэт К, К. Случевский.

Навсегда останутся в памяти бывших крымских дачников теплые летние вечера, когда можно было беспечно сидеть на берегу с рыбаками, смелыми и ловкими тружениками моря, и наблюдать, как они чинят сети, рассказывая друг другу легенды и небылицы. Опасный промысел и море сделали из них отважных моряков, нередко смотрящих в лицо смерти. В поисках рыбы они часто отплывали на своих суденышках далеко от берега, и никогда нельзя было знать заранее, чем закончится очередная ловля, будет ли она успешной, с большим количеством хамсы, скумбрии, ставриды, кефали, камбалы или султанки — этих бесценных даров моря. Постоянная борьба с морской стихией становилась привычным делом этих свободолюбивых людей. Им было что рассказать друг другу и любознательным столичным отдыхающим. За разговором время бежало быстро, солнце плавно заходило за горизонт, окрашивая в розовые краски высокие горы, окружающие Батилиман, с моря дул легкий ветерок, с берега доносился несмолкаемый птичий гомон. Рыбаки коптили рыбу, а затем ее, позолоченную, ароматную, теплую и вкусную, укладывали в ящики для отправки на севастопольский базар.

Запомнился дачникам и оригинальный способ сохранения икры осетровых рыб, которые были тогда не редкостью в Черном море. Крымские рыбаки очищали икринки от перепонок и волокон, солили и ставили в горячую печь после того, как оттуда вынимали хлеб. От тепла жир распускался и связывал осетровое яйцо. Когда икра густела, ее складывали в бочонки, опять заливая жиром самой рыбы. Икра была очень вкусная, долго не портилась, и в таком виде ее можно было далеко везти.

Икра в те времена в России входила в меню не только царственных особ, она была доступна и простому люду. Головокружительному успеху одного из самых изысканных и дорогих деликатесов в мире способствовали братья Петросян, прибывшие из России и открывшие в 1915 году первый Дом икры в Париже. Позже в икорных домах Европы стали предлагать закуску «а ля рюс» — икра плюс водка, которую особо почитал Федор Иванович Шаляпин. Великий певец любил лакомиться большими бутербродами с черной икрой, запивая их холодной водочкой. Посмеиваясь над европейскими традициями, превратившими дегустацию икры в сложный ритуал, Шаляпин говорил:«На Руси-то ее испокон веков едят, настоящий толк в ней знают и особых церемоний не разводят».

Вспоминали на чужбине русские эмигранты и поэтические крымские легенды, рассказанные местными жителями. Одна из них связана с высоким обрывистым утесом, известным под названием «Молящаяся Дева», что находится в Балаклавских горах, верстах в 15 от развалин древнего Херсонеса и недалеко от Батилимана. Резко, как на пьедестале, выделяется его вершина, напоминающая, особенно под вечер, фигуру коленопреклоненной женщины. О ее происхождении у татар существовало поучительное предание.

В знойный день витал над долиной с виноградниками, окруженной высокими скалистыми горами, Горный Дух. Все, казалось, было в порядке в небольшом его ханстве: по горам прыгали и прятались от жары под тенью скал косматые бараны, овчарки зорко стерегли стада своих хозяев, а виноградные лозы в долине наливались тяжелыми гроздьями. Изнемогая от жары, Горный Дух опустился на прибрежную невысокую скалу, откуда открывалась беспредельная даль изумрудного моря. Но он не любил воды и никогда не погружался в нее, так как сухой воздух, лучи солнца и каменные горы породили его. И только когда он уставал, осматривая свои владения, носясь над утесами хребтами и каменными глыбами, — прохлада моря освежала его. Отдыхая на прибрежной скале, увидел Горный Дух, как морская чайка подлетела к своему белокрылому другу и стала целовать его. Позавидовал старик чайке, и бессильная злоба вскипела в нем.

«Гпупое, ничтожное созданье воды! — подумал он, — я могуч и силен: захочу — горами завалю море. А между тем ты наслаждаешься счастьем, когда я не имею его!». Огненным взглядом он посмотрел на чаек, и бедные птицы тут же упали замертво. «Я одинок и никем не любим. Но я тоже хочу быть счастливым и иметь подругу», — подумал Горный Дух.

Когда луна широкой полосой посеребрила морские воды, Горный Дух принял свой вечерний вид, он алел с каждым мгновением, становясь все ярче и прозрачнее, и, когда совсем стемнело, воздушное тело его стало огненным. Он полетел над горами, лесами, долинами, но ничто не привлекало его, все это он уже видел на протяжении тысячи лет, все надоело ему.

В небольшом селении Кадык-Кой жила одна девушка, взгляд которой для мужчин был опаснее жала скорпиона. Она красила свои черные волосы в золотисто-рыжий цвет и заплетала их в многочисленные косички. Беда тому, кто увидел Амназ, так звали красавицу, он больше не мог ни спать, ни сажать табак, ни ставить сети в море для хамсы, скумбрии, макрели — так тянуло его к красавице.

Но только на чувства молодого татарина по имени Ахмет отвечала девушка. К нему одному она выходила без покрывала на лице.

Бьет полночь. Топот двух коней:
Моя вернулася соседка.
Наверно, скачет рядом с ней
Бессменный проводник — Ахметка…
Как весел смех ее живой!..
Но шорох слышится с балкона:
То за счастливою четой
Следит суровая матрона.
А завтра — суд: во все концы
Польется шепот сплетни низкой
И закачаются чепцы,
Как рожь в минуту бури близкой.
Но завтра ж в сумраке ночном,
Презрев холодность, смех и взоры,
Она с Ахметкою вдвоем
Опять как вихрь умчится в горы!

Летел Горный Дух над виноградником и вдруг услышал, как шуршат в нем листья, остановился и осветил своим светом кусты. Под виноградной лозой сидела Амназ, а у ног ее в сафьяновых туфлях, шитых золотом в Бахчисарае, лежал юноша Ахмет. Чадра не прикрывала, как обычно, прекрасное лицо девушки, и, увидев его, Горный Дух решил, что красавица станет его подругой.

На следующий день Ахмет запряг волов в арбу и повез на рынок в Белый Ахтиар (так тогда называли Севастополь) арбузы и дыни. Вечером, как всегда, в винограднике ждала его Амназ, но вместо юноши явился Горный Дух и льстивыми речами стал уговаривать девушку лететь вместе с ним в горы. Но Амназ не поддалась на уговоры и, не желая больше слушать его, побежала прочь от шайтана. В ярости Горный Дух стал бросать в девушку камни. Видя, что ей не убежать, Амназ упала на колени, прося прощения у всемогущего Аллаха. Мусульманка, она не имела права снимать чадру при мужчине, показывать свое лицо и, тем более, любить до замужества. В этот момент один из камней попал в голову несчастной, заливая ее кровью. Так и осталась она навеки коленопреклоненной. А фигура «Молящейся Девы», стоящая на сером уступе, имеет красновато-бурый цвет крови.

С того времени Горный Дух покинул свое ханство, удалившись с балаклавских гор в глубь полуострова. Нашел ли он там себе подругу — о том никому неизвестно. Окаменевшая же девушка напоминает остальным правоверным мусульманкам, как Аллах наказывает тех из них, кто не выполняет его волю, не умеет беречь себя.

Много поэтических легенд слышали жители Батилимана от рыбаков, и каждая из них имела в своей основе традиции многонационального и многоязычного Крыма.

Будут вспоминать в эмиграции батилиманцы и свое увлечение археологией, которой всех заразил Михаил Иванович Ростовцев, историк античности, археолог, академик Санкт-Петербургской Академии наук. В научных кругах были хорошо известны его крымские исследования по истории упоминаемого Птолемеем римского поселения Харакс, что находилось на мысе Ай-Тодор и около него, работы о характере царской власти в Скифии и на Боспоре. В Эрмитаже хранится до сих пор чудный бронзовый бюст, по заключению М.И. Ростовцева, представляющий портретное изображение единственной в истории Крыма женщины, правившей государством, — царицы Динамии, внучки знаменитого Митридата VI Евпатора.

Во время своего краткого пребывания в Батилимане Михаил Иванович и его неутомимая помощница, жена Софья Михайловна, постоянно вели археологические исследования. Почти каждый день они ходили в соседнее имение Ласпи в сопровождении юного помощника Мити Дервиза и с большим увлечением занимались раскопками. Недалеко от старинных домов экономии Кампера ими было обнаружено маленькое готское кладбище. Всех жителей поселка Михаил Иванович предупреждал, что Ласпи лежит на костях древних людей, и просил при рытье фундаментов для дач быть очень осторожными, внимательно смотреть, нет ли археологических следов, а если они находились, просеивать землю и делать фотографические снимки.

И действительно, при строительстве дороги в Ласпи обнаружилось целое кладбище с останками древних людей, лежавших один над другим в 3—4 яруса. Необыкновенное волнение, знакомое каждому археологу, охватило тогда наблюдавших за работой строителей жителей Батилимана, воочию увидевших доказательства многовековой истории Крыма, полной еще не разгаданных тайн.

Часто вспоминали на чужбине крымские дачники последние трагические дни пребывания на родной земле. И чем дальше от них будут уходить события тех далеких лет, тем ярче и глубже станут эти дорогие их сердцу воспоминания.

В 1918 году, когда революция была уже в полном разгаре, многие обитатели колонии застряли в Крыму в своих недостроенных домах, которые тремя ярусами спускались по живописному склону к морю. Батилиманская жизнь становилась все суровее: «Приходилось по очереди всем жителям ходить с осликом по крутой дороге в соседнюю Байдарскую долину за провизией. Кроме рыбы, что мы покупали у рыбаков, все уже выдавали по карточкам, включая керосин. Для экономии по вечерам мы собирались все в одном месте и зажигали одну общую лампу. Дамы могли рукодельничать, художники рисовать и, главное, могли что-нибудь читать вслух», — писала Людмила Евгеньевна Чирикова.

Уже в Париже баронесса Людмила Сергеевна Врангель, вспоминая время, проведенное в Батилимане в годы революции и Гражданской войны, рассказала такой случай. Однажды, сидя на пустынном пляже, она увидела, как к берегу подплыла лодка с мужчиной и женщиной. Мужчина, «темный и грубый, с татуированными руками, в каскетке и бушмете», спросил у нее: «Где здесь, гражданка, поесть можно?». Она ответила, что, кроме молока, ничего нет. Матрос направился к дому Билибина. Людмила Сергеевна видела, как Иван Яковлевич отвел матроса на дачу писателя Чирикова, где, по словам Билибина, он занимал их забавными морскими рассказами. Когда начало смеркаться, послышался свист из лодки. Услышав его, моряк, не попрощавшись с гостеприимными хозяевами, бросился к берегу, сбросил свои чувяки и босой добрался до лодки, которая вскоре скрылась в темноте за мысом Айя. Возвратившись на свою дачу, Иван Яковлевич с удивлением увидел картину полного разгрома, его серебряные канделябры XVII века, его костюмы и другие вещи исчезли вместе со спутницей матроса. Иван Яковлевич был в отчаянии и отправился в Севастополь с жалобой на грабеж. Через некоторое время его вызвали в тюрьму, где он опознал моряка, забавлявшего их рассказами и укравшего со своей спутницей его вещи. Грабителя потом расстреляли за это и другие преступления.

В период Гражданской войны оказались в Батилимане и герои романа Евгения Николаевича Чирикова «Зверь из бездны», который был написан им в 1926 году в Чехословакии.

«Здесь, в глухом уголке Крыма, где по скалистым, поросшим природным лесом из столетних можжевельников, дубов и терпентиновых деревьев (склонам) прилепилось несколько домиков, словно случайно упавших от плывшего на облаках города, было так удивительно спокойно, что все лично пережитое и все, что творилось во всей стране, представлялось теперь страшным сном. Казалось, что, как и в далекие старые годы, здесь все еще течет мирное, беспечно ленивое время, что не было никакой всемирной войны, не было страшной гражданской бойни с ее ужасами и кошмарами. Не стреляли, не кричали, не плакали, не расстреливали. Совсем не было видно людей… Какое это счастье — жить в уединенном белом домике с колоннами и видеть, слышать и говорить только с близкими людьми!.. И никого не бояться! Да, здесь можно еще было не бояться. «Батилиман», так называлось это дикое местечко, точно спрятался от революции… В Крыму уже были однажды «красные» и в течение трех месяцев пировали свою победу кровавыми тризнами в Ялте и Севастополе.

«Красный синодик» Крыма за эти три месяца, несомненно, войдет в историю революции одной из страшных страниц по жестокости и тупой мстительности людей, очутившихся во власти «зверя из бездны». Он успел пройти окровавленными следами по всем центрам крымской культуры, по всем главным путям и дорогам, ведущим к дворцам и гнездам так называемого старого мира, но сюда не заглянул. Может быть, не знал, что в этом уголке спасается «секта интеллигентных бегунов», а может быть, просто потому, что здесь не было никаких «дворцов» и «жемчужин» и не стоило «грабить награбленное»: времени было немного и нельзя было тратить его по пустякам. Так или иначе, но за время первого трехмесячного владычества большевиков в Крыму в Батилимане их не видели. И ни одной капли крови не пролилось еще в этом позабытом временем уголке».

Владимир Галактионович Короленко

В декабре 1918 года жила в Батилимане жена писателя В.Г. Короленко Авдотья Семеновна, об этом свидетельствуют письма Владимира Галактионовича к ней из Полтавы.

Крым писатель знал и любил. Сюда он приезжал не единожды. Первый раз осенью, с 1 сентября по 20 октября 1889 года гостил у своих знакомых Кеппенов в имении Карабах. Урочище с таким названием, означающим в переводе с тюркского «черный сад», «черный виноградник», раскинулось на обрывистом мысу у берега моря недалеко от Алушты. Море завораживало писателя, он наблюдал его часами. «Что за прелесть море ночью, при лунном свете, — писал он жене. — На земле все спит, а на море таинственная жизнь сверкает и движется».

Перед отъездом, 17 октября Владимир Галактионович отметил: «Вчера вечером и сегодня утром набросал небольшой рассказец, совершенно фантастический. Давно не писалось с таким наслаждением». В течение нескольких дней он написал черновой вариант рассказа, работа над которым продолжалась и позже, а в 1891 году фантастический рассказ «Тени» был напечатан в журнале «Русская мысль». Идея, положенная в основу повествования, интересовала Короленко давно. Работая над рассказом, писатель занимался греческой философией, изучал диалоги Сократа, Платона, Ксенофонта, об этом свидетельствуют записи в его дневниках. Некоторые детали «Теней» были заимствованы из этих диалогов, но в целом образ Сократа отразил философские мысли и искания самого писателя, который полемизирует с толстовским учением о непротивлении злу насилием. И не случайно именно в Крыму, который в давние времена населяли греки, так хорошо и легко работалось писателю.

В тот приезд он побывал и в Керчи.

«Перед заходом солнца наш пароход прошел через пролив и издали огибал керченские горы.

Керчь расположена у подножия высокого холма, над которым господствует полукруглая большая гора. На самой ее верхушке виднеется еще холм, рисующийся в небе своеобразным, как будто искусственным силуэтом. Самое положение этого кургана порождает невольную идею о ком-то, стоящем на его вершине и обозревающем с наиболее возвышенного пункта плоский простор Азовского моря, Кубанские степи, пролив, перешеек и за ним — бесконечную даль Черноморья» — так начинается вторая глава рассказа Короленко «В Крыму» под названием «Рыбалка Нечипор». Рассказ был написан писателем в 1907 году, и в нем нашло отражение все то, что видел и слышал автор во время своего первого пребывания в Крыму. Впечатления оказались очень тяжелыми, и заглушить их не смогла даже чудная южная природа.

«Впечатления и воспоминания путались, покрывая одно другое. Порой я совсем забывался, и мне чудились в дремоте то темные своды пещеры, то тропинки виноградников, то трон золотого Митридата, то неведомая черниговская невеста… И кто-то над всем этим безнадежно махал рукой и говорил:

— Э!.. Неужели вы не поймете? Никогда, никогда не поймете того, что море своим языком говорит вам о людях, которым нет счастья… А вы все не слышите… А, впрочем… Э! … все судьба…».

Там, где нагорный воздух чище,
Меж кипарисов и кустов
Раскинулось пустынное кладбище.
Густая рать надгробий и крестов
Ревниво мир усопших охраняет
И смерти час живым напоминает.
О, сколько их, спасаяся, сюда,
К заветным берегам пристало,
Чтоб не вернуться никогда!
Надежда робкая действительность скрывала:
Казались им вернее друга
Сосна в горах и солнце юга!
Какой насмешкою, средь мертвой тишины,
Доносится сюда и смех детей беспечный,
И аромат таврической сосны,
И моря ропот вековечный…
      А. В. Жиркевич. «Друзьям», 1899 г.

В мае 1902 года, приехав в Крым, В.Г. Короленко не упустил случая посетить Льва Николаевича Толстого, жившего на даче графини Софьи Владимировны Паниной в Гаспре. «Я съездил в Ялту, — писал Короленко 28 мая 1902 года, — частью, чтобы повидаться с Чеховым, частью, по телеграмме брата. Был у Толстого. Поездкой чрезвычайно доволен… С Толстым об академии почти не говорили (я этого не хотел), но очень интересно провели часа три».

Последовавшие затем заявления Короленко и несколько позже Чехова об их выходе из состава почетных академиков общеизвестны. Скандал был связан с писателей А.М. Горьким, талант которого и Чехов, и Короленко очень ценили. Начинающий писатель Горький привлек внимание Владимира Галактионовича, и впоследствии Короленко руководил его первыми литературными опытами. Рассказ «Челкаш», написанный под влиянием беседы с уже известным писателем, впервые был опубликован в столичном журнале, до этого Горький печатался в провинциальных газетах.

Приезжал Владимир Галактионович в Крым и весной 1910 года. Местом отдыха он тогда выбрал Алупку, утопающую в зелени бескрайних цветущих садов. Именно в Алупке советовал всем отдыхать известный знаток крымского побережья Евгений Марков: «Если у вас есть несколько времени, которое вы можете посвятить отдыху и наслаждению, и если вы не боитесь оставаться наедине с собой, — поживите это время в Алупке». Любитель активного отдыха, Короленко обошел все окрестности и, конечно, совершил подъем на гору Ай-Петри, которая, по словам того же Маркова, «придает Алупке всю ее характерность и красоту». Сохранилась фотография, на которой запечатлен Короленко после восхождения на Ай-Петри вместе со своим знакомым учителем В.В. Сытиным в марте 1910 года.

В последний раз Владимир Галактионович посетил полюбившийся ему Крым 10 августа 1913 года. О приезде известного русского писателя сообщила местная газета «Курортный листок», отметив, что в этот день Короленко исполнилось 60 лет. Тогда он отдыхал в Батилимане, где незадолго до того приобрел небольшой участок земли у самого моря. Жил в скромной времянке, на месте которой позже был построен каменный дом. Среди пайщиков батилиманской колонии был и его друг, ялтинский врач С.Я. Елпатьевским крестный отец младшей дочери писателя Наташи. С ним Короленко был знаком еще с юности, им не раз приходилось встречаться в студенческие годы. Общались они и в далекой Сибири, в Енисейске, находясь в ссылке. Позже Елпатьевский вспоминал: «Любимым его (Короленко) развлечением был физический труд, к которому, по-видимому, пристрастился во время жизни в якутской ссылке, — я встречал его особенно веселым и оживленным, когда заставал за рубкой дров, тасканием воды или видел его возвращающимся после длинных путешествий пешком, после плавания в лодочке».

Наслаждаться южной природой и безмятежным отдыхом на батилиманской даче В.Г. Короленко долго не пришлось. Начавшаяся вскоре война, а затем революционные события нарушили все планы, и в Крым писатель больше не приезжал.

Дом В.Г. Короленко, расположенный недалеко от моря, в отличие от многих других дач, принадлежавших российским интеллигентам, сохранился до наших дней, правда, в перестроенном виде — по стандартным образцам советского времени.

Пять последних лет жизни Владимира Галактионовича Короленко совпали с революцией и Гражданской войной. Октябрьскую революцию писатель не принял, так как отвергал средства, которые использовали большевики для достижения своей цели. Об этом прямо и открыто говорил он в своих публицистических работах. «Над Россией ход исторических судеб совершил почти волшебную и очень злую шутку», — писал он и в своих знаменитых письмах к А.В. Луначарскому, с которыми советский читатель мог впервые познакомиться только в 1988 году в журнале «Новый мир».

Инициатором вступления Луначарского в контакт с Короленко был В.И. Ленин, который надеялся, что именно Анатолию Васильевичу удастся убедить писателя прекратить критику советской власти. Однако с поручением Ленина тот не справился и не ответил ни на одно из шести писем к нему В.Г. Короленко. Получив первое послание писателя, Луначарский обратился за советом к Ленину, как ответить, но совета не получил. Так и остались письма Короленко без ответа, правда, он и не надеялся на это, рассматривая их как общественную трибуну, возможность высказаться при отсутствии в стране свободной печати. В последнем письме Владимир Галактионович писал:«Политических революций было много, социальной не было еще ни одной. Вы являете первый опыт введения социализма посредством подавления свободы.

Что из этого может выйти? Не желал бы быть пророком, но сердце у меня сжимается предчувствием, что мы только еще у порога таких бедствий, перед которыми померкнет все то, что мы испытываем теперь. Россия представляет собою колосс, который постепенно слабеет от долгой внутренней лихорадки, от голода и лишений. Антанте не придется, пожалуй, долго воевать с нами, чтобы нас усмирить. Это сделает за нее наша внутренняя разруха. Настанет время, когда изнуренный колосс будет просить помочь ему, не спрашивая об условиях… И условия, конечно, будут тяжелые…».

Владимир Иванович Вернадский

Разделял политические взгляды писателя его троюродный брат, известный русский ученый, сосед по даче в Батилимане Владимир Иванович Вернадский.

Посвятив 60 лет научной работе, написав около 400 научных трудов, Владимир Иванович Вернадский стал основоположником новой науки биогеохимии, находящейся на стыке биологии, геологии и химии.

Человек энциклопедических знаний, академик Вернадский считал, что ничего случайного в этом мире нет. Неслучайна и личность каждого отдельного человека, она создана, утверждал ученый, долгим ходом прошлых поколений. Вот почему, проявляя интерес к окружающему миру, он интересовался собственной родословной и с завидным упорством проследил по документам жизнь своих далеких предков. История семьи Вернадских оказалась чрезвычайно интересной.

Один из предков, литовский шляхтич по фамилии Верна, во время войны Богдана Хмельницкого с Польшей перешел на сторону казаков и сражался с ними против панства. Когда же Запорожская Сечь Екатериной II была распущена и рассеяна, прадед Вернадского, Иван Николаевич Бернацкий бежал в Черниговскую губернию. Там после нескольких лет тихой семейной жизни односельчане выбрали его священником. Через некоторое время священник, ссылаясь на свидетелей из 12 дворян, подал просьбу о внесении его с детьми в список дворян, так как его дед и отец состояли войсковыми товарищами, значась свободными крестьянами. Но по чьим-то наветам Ивана Николаевича Бернацкого в список дворян не внесли. Дворянство выслужил дед Василий Иванович, фамилия которого с тех пор и стала писаться Вернадский. Он был военным врачом у А.В. Суворова, участвовал в нескольких походах, в том числе и знаменитом переходе через Альпы. Попав в плен к одному из маршалов Наполеона вместе с госпиталем, русский штаб-лекарь получил в Париже из рук Наполеона орден Почетного легиона за гуманное отношение к раненым без различия национальностей и армий, в рядах которых они находились.

Василий Иванович был женат на сестре Афанасия Яковлевича Короленко — Екатерине Яковлевне. Внук их, Владимир Галактионович Короленко, приходился, таким образом, троюродным братом Владимиру Ивановичу Вернадскому. Сын Василия Ивановича Иван, окончив университет, защитил магистерскую диссертацию, а вскоре и докторскую, преподавал политическую экономию в высших учебных заведениях страны. 12 марта 1863 года у профессора Ивана Васильевича Вернадского и его жены Анны Петровны, урожденной Константинович, дочери украинского помещика, в Петербурге, на Миллионной улице родился сын Владимир, будущий крупнейший естествоиспытатель XX века. Высшее образование будущий академик получил в Санкт-Петербургском университете, между прочим, сокурсником его оказался народоволец Александр Ульянов, брат В.И. Ленина, казненный за покушение на царя Александра III. На мировоззрение студента Владимира Вернадского оказали в большой мере произведения его брата, бывшего на 10 лет старше него, Владимира Галактионовича Короленко и творчество великого писателя Льва Николаевича Толстого. Позднее, определив свои политические взгляды, Вернадский стал членом ЦК кадетской партии, а председателем ЦК в 1905—1915 годах был его друг Иван Ильич Петрункевич.

Иван Ильич был женат на Анастасии Сергеевне, урожденной Мальцовой, ее дочь от первого брака, Софья Владимировна Панина, была последней владелицей прекрасного имения в Гаспре. В знаменитом гаспринском дворце, некогда построенном князем А.Н. Голицыным, по приглашению графини в 1901—1902 годах отдыхал Л.Н. Толстой. Тогда в гости к Толстому приходили многие известные писатели, общественные деятели: Антон Чехов, Владимир Короленко, Максим Горький и другие.

В августе 1912 года по приглашению гостеприимной хозяйки имения Софьи Владимировны здесь отдыхала и семья ученого В.И. Вернадского. В то время гаспринский дворец был центром, где собирались деятели либерально-демократического толка. Был приглашен сюда и Владимир Иванович, как член ЦК кадетской партии. О времени, проведенном в имении графини Паниной в 1912-м и позже, в 1914 году, у Вернадского остались самые приятные воспоминания, о чем он неоднократно писал в своих дневниках и письмах.

Впервые мысль о поездке в Крым появилась у Владимира Ивановича еще в 1893 году. Из письма к жене, Наталье Евгеньевне, 7 июля 1893 г.: «Мне страшно хочется света, тепла — я мечтаю о юге, но когда-то попаду туда!.. Меня влечет в Крым в сильной степени моя любовь к греческой древности. К той эпохе, когда человеческая, и физическая, и духовная личность достигла такой красоты».

И летом этого же года Вернадский открыл для себя полуостров, когда приехал на отдых по приглашению своего друга студенческих лет Владимира Келлера в имение Кеппенов-Келлеров — Карабах. Владимир Иванович остановился в доме брата Келлера — Максима, находившегося в отъезде. Дом этот, хотя и перестроенный, сохранился до наших дней. В Карабахе, наслаждаясь тишиной и покоем, ученый отдыхал, совершая прогулки в горы, осматривая окрестности поселка, наслаждаясь южной природой. Ежедневно Вернадский посещал своего друга Владимира Карловича Винберга, имение которого «Саяны» находилось недалеко, в Биюк-Ламбате.

Вместе они подолгу гуляли вдоль берега моря, купались и, конечно, вели беседы о политическом будущем страны. Владимир Иванович привез в Крым брошюру лидера либерального движения России И.И. Петрункевича «Ближайшие задачи земства», только что вышедшую за границей. Эта тема была близка обоим, особенно Винбергу, который несколько лет был председателем Таврической губернской земской управы. Под его руководством открывались в Крыму приюты для беспризорных детей, больницы, школы. По его инициативе была учреждена и Сакская грязелечебница, приобретшая впоследствии всероссийскую известность и функционирующая до сих пор. Благодаря усилиям Владимира Карловича в 1873 году в Симферополе был открыт первый частный банк. Винберг лично составил проект устава банка и направил его в Министерство финансов России. До 1891 года симферопольский банк являлся единственным в городе частным кредитным учреждением.

В.К. Винберг пользовался исключительным уважением и любовью местного населения, нравственный авторитет этого человека был огромен. Ценил своего друга и Владимир Иванович Вернадский. Каждый раз, приезжая в Крым, он обязательно навещал его. Последняя их встреча состоялась весной 1920-го… Через два года Владимира Карловича Винберга не стало.

Еще в 1899 году Вернадского заинтересовали сопки, и с целью их изучения он поднимался на сопки Крыма и Таманского полуострова. Экскурсии совершались под эгидой Общества испытателей природы. Ученый путешествовал вместе с сыном Георгием, они посетили Севастополь, Феодосию, Керчь. «Я очень много вынес из поездки по Таманскому полуострову для изучения сопочных процессов…», — писал Вернадский жене Наталье Евгеньевне в июле 1899 года. Исследуя сопки Крыма и Таманского полуострова, Владимир Иванович впервые в России открыл в грязевых вулканах бор.

Крымским адресом В.И. Вернадского является и дача Павла Александровича Бакунина (брата знаменитого анархиста М.А. Бакунина) «Горная щель», которая находилась между Массандрой и Ялтой, в ущелье Уч-Кош. Здесь Владимир Иванович был дважды. Весной 1916 года по приглашению племянницы жены, Софьи Бакуниной, он приезжал сюда на отдых. С этой семьей Вернадского связывали не только родственные отношения, но и многолетняя дружба. Имение было куплено Бакуниным в 1889 году у родственников генерала Ермолова, и затем в течение многих лет Павел Александрович и его жена Наталья Семеновна почти постоянно проживали здесь. Жили они уединенно, Павел Александрович редко покидал свой дом, а вот его жену в «старенькой, отслужившей многие годы чудной шляпенке, в капотике невиданных времен и невиданных фасонов» часто можно было встретить в Ялте.

Сергей Яковлевич Елпатьевский, хорошо знавший и лечивший обоих, вспоминал: «Жили они двое с юности до глубокой старости, неразрывно связанные глубокой любовью-дружбой. И жили с ними воспоминания. Давние, старые воспоминания в небольшом домике, который как-то быстро успел состариться, в домике со старой мебелью, с покойными креслами, тяжелыми недвижными столами. Полно было воспоминаниями и именьице. Только воспоминаниями. Земля не обрабатывалась, не рассаживались табаки и виноградники и фруктовый сад, но были особенные деревца и особенные скамеечки. Приезжал когда-то милый старый друг, и сидели они вместе на полянке, на красивом пригорочке, говорили о философии, о вечности, об абсолюте духа, а когда друг уезжал, на этом месте сажали деревцо, ставили скамеечку. Деревцо росло, и Павел Александрович с Натальей Семеновной приходили на это место, которое так и называлось именем друга, и вспоминали и мысленно беседовали с другом».

Сергей Яковлевич посетил больного владельца имения незадолго до его смерти. Павел Александрович, понимая свое положение, встретил доктора словами: «Нет, доктор, нет, не приходи, твоя наука не поможет…» — и тихонько пожал руку Елпатьевскому.

Вскоре после смерти мужа захворала и Наталья Семеновна, в это же время в Гаспре тяжело болел Лев Николаевич Толстой. Толстой и Бакунина были знакомы с молодости и, узнав от Елпатьевского, лечившего обоих, о болезни друг друга, расспрашивали его и передавали через него приветы и пожелания выздоровления. Надо сказать, что, несмотря на неутешительные прогнозы врачей, оба тогда поправились. Толстой через некоторое время покинул Крым, а Наталья Семеновна продолжала жить в «Горной щели», ожидая смерти, чтобы наконец оказаться рядом с любимым мужем.

Во время посещения «Горной щели» Вернадским милых стариков уже не было в живых. После них остался старый дом с прогнившими террасами, плакучими ивами, посаженными Павлом Александровичем, и могила-склеп на зеленой лужайке у леса. Над склепом сохранился маленький алтарь с сухими цветами в вазочках и надписью: «Блаженны алчущие и жаждущие правды — ибо они насытятся». После смерти супругов осталась большая библиотека Павла Александровича и переписка с женой и друзьями.

В письме Александру Евгеньевичу Ферсману, с которым ученого связывало более 40 лет совместной деятельности, начиная со студенческих лет Ферсмана и работы в Академии наук СССР, Вернадский писал: «Горная щель» над Ялтой примыкает к лесам Массандры за городской больницей. Характерно, что в эту дачу нельзя проехать на извозчике, можно лишь пройти. Отдаленный шум города и еще больше шоссе слышен, но вообще вы находитесь в совершенной тиши — среди солнца, зелени, чудного широкого вида — без моря… Запущенный сад и дом еще полны нетронутой пока памятью этого (Павла Александровича Бакунина) одного из последних русских философов идеалистов XIX века, имевших корни в немецком идеализме начала XIX века…».

Отдыхая в «Горной щели», Владимир Иванович не переставал думать о работе. А.Е. Ферсману он писал: «Вчера с Любощинским ездил на Красный камень — одна из самых красивых поездок в Крыму, какую я видел, по новой, законченной в 1913 году дороге, в вековом сосновом и буковом лесу и с удивительным видом на море. Все это, конечно, хорошо, но сейчас уже надо приняться вновь за срочную работу. Конечно, я провел эти дни недаром даже с этой точки зрения. Все время работает усиленно мысль и многое для меня выясняется».

Работа всегда была для В.И. Вернадского на первом месте, о здоровье и отдыхе он думал мало. Только по настоянию врачей, которые обнаружили у него туберкулез, летом 1917 года он поехал на юг, на Украину. Через год, в 1918 году, ученый был избран первым президентом Украинской Академии наук. Семья его. спасаясь от голода и разрухи в период Гражданской войны, перебралась в Крым, в «Горную щель». А в январе 1920 года в Ялте оказался и Владимир Иванович, прибыв последним пароходом из Новороссийска. Тяжело заболев сыпным тифом, он оставался на даче Бакуниных до весны 1920 года.

Несмотря на болезнь, продолжающуюся Гражданскую войну, крымский период жизни Вернадского стал очень важным в его судьбе. Он был наполнен напряженной творческой научно-исследовательской, учебно-организационной и общественной деятельностью. Здесь ученый продолжал работать над своим главным трудом — «О живом веществе».

Вернадский выяснил, что месторождения серы на Керченском полуострове часто связаны с залежами нефти или асфальта, что выделения хлопьевидной или аморфной серы наблюдаются здесь в руслах сернистых источников. Им была найдена сера также в виде гнезд и прослоек в мергеле и песчанике близ горы Опук в восточной части полуострова. Ученый указывал, что свободная сера содержится в грязях местных озер, например, Мойнакского и Сакского (близ Евпатории). В Крыму он впервые в истории изучения почв обратил внимание на специфическую геохимическую роль живого вещества в почвообразовании. Он определил почву не только как продукт взаимодействия между горными породами и организмами, но и как систему этого взаимодействия.

В Крыму академик Вернадский обосновал крупные открытия и выводы в учении о биосфере, послужившие предтечей его представлений о ноосфере.

Весной 1920 года, едва оправившись от тяжелой болезни, Владимир Иванович приступил к работе в Таврическом университете. После внезапной смерти ректора университета Р.И. Гельвига на эту должность был избран В.И. Вернадский. «Если бы он не умер, я был бы в Лондоне», — писал позже ученый. Избрание ректором было для него неожиданным. Но, несмотря на то, что семья ученого отнеслась к новому назначению неодобрительно, Вернадский не смог отказаться, объяснив, что принял свое решение «…ввиду того общего значения, какое имеет и должен иметь Таврический университет в деле возрождения науки и высшего образования в России».

Ректором Таврического университета В.И. Вернадский пробыл менее трех месяцев, в январе 1921 года его сменил профессор А.А. Байков, которого лично еще с дореволюционной поры знал командир Красной Армии М.В. Фрунзе. К июню 1921 года реорганизация вуза, которой занималась ЧК, завершилась. С 1925 года в Крыму останется только педагогический институт, и возродится он как университет лишь в 1972 году, а в августе 1999-го станет Таврическим национальным университетом им. В.И. Вернадского. Владимир Иванович Вернадский заслужил это.

А в то неспокойное время он был отстранен от преподавания и с группой профессоров Таврического университета 23 февраля под усиленной охраной ЧК выехал из Симферополя в Москву в специальном вагоне санитарного поезда, выделить который распорядился бывший ученик Вернадского народный комиссар здравоохранения Н.А. Семашко.

Владимир Иванович покинул полуостров навсегда. С собой он вез законченную рукопись книги «О живом веществе», которая впоследствии принесла ему всемирную славу. Крыму академик Вернадский посвятил более полутора десятков опубликованных работ.

6 января 1945-го на 82 году жизни В.И. Вернадский умер, как и его отец, от кровоизлияния в мозг.

В свое время Владимир Иванович Вернадский стал одним из 26 пайщиков известного дачного поселка в Батилимане. Именно там он хотел осуществить свою мечту — построить дом на собственном земельном участке. Вступив в число пайщиков, среди которых было много знакомых ученого и даже родственники, Короленко и Станиславский, он выбрал участок под номером 17.

У подножья горы Куш-Кая,
На земельном участке семнадцать,
В можжевеловой роще у скал
Строил дом свой Владимир Вернадский.
Выбрав в спутники сердцем лиман,

Он мечтал о гармонии вечной,
Чтоб огромный любви океан
Окружал шар земной бесконечно.

Колыбель для космических грез…
Ноосферой пронизаны зори,
А вокруг только горы и лес
И вдали синь бескрайняя моря.

Такие стихи написала поэтесса Марта Дорошко, сотрудник библиотеки Таврического национального университета им. В.И. Вернадского после посещения Батилимана, одного из крымских адресов всемирно известного ученого.

Высоко над уровнем моря, среди каменных глыб, густо заросших можжевельником, была найдена площадка, пригодная для строительства дома. Отсюда взгляду открывался необозримый простор безбрежного моря и величественные горы.

Начались строительные работы, которыми руководила жена Владимира Ивановича Наталья Егоровна. Семья надеялась, что лето 1917 года сможет провести на собственной даче. Но достроить дом Вернадские не успели. Последним, кто побывал на даче в Батилимане, был сын ученого Георгий Владимирович. Г.В. Вернадский, находясь в эмиграции, вспоминал: «Летом 1919 г. ввиду успешного положения на фронте появилась надежда, почти уверенность, что большевицкому засилью подходит конец. В связи с этим мне хотелось закончить устройство участка земли, который моя мать купила в 1916 г. к югу от Севастополя в Баты-Лимане… Чтобы добраться туда из Симферополя, надо было ехать в поезде (всегда набитом битком) до Севастополя. Оттуда можно было нанять извозчика до Баты-Лимана, но я почти ходил пешком (верст 12). В это лето дачников в Баты-Лимане было очень мало — две-три семьи в верхнем ярусе, сколько помню, в это время никто кроме меня не приезжал. У моря жил художник Билибин, с которым я познакомился и довольно часто у него бывал. Познакомился я и с молодой художницей Людмилой Евгеньевной Чириковой, дочерью писателя Чирикова. Много позже в Америке и Нина, и я подружились с ней и ее мужем Борисом Николаевичем Шнитниковым, с которым мы когда-то встречались еще в Петербурге.

Приезжал я в Баты-Лиман дня на два, но не каждую неделю. По совету старожилов я сговорился насчет завершения нашего дома с греком Кирьяком, жившим в соседней деревушке. Его главная задача была отделать начисто стены и крышу и построить цистерну для сбора дождевой воды — насчет пресной воды в Баты-Лимане было скудно.

Приходя на работу, Кирьяк приносил себе кое-какую еду и для меня — за плату — хлеба и яиц. Приносил и две бутылки питьевой воды. Платил я ему за работу по часам. Дело продвигалось медленно, но все же продвигалось. Вспоминаю свои поездки в Баты-Лиман с удовольствием. После катастрофы Добровольческой армии зимой 1919/20 года о мирном строительстве уже нельзя было думать. Я больше в Баты-Лиман не ездил, и домик наш оставался недостроенным».

Весной 1920 года недостроенная дача В.И. Вернадского была продана, на то у семьи были веские причины, и основной из них было желание покинуть Россию, так как уверенности в победе Врангеля не осталось.

Старшее поколение Вернадских осталось в России, а дети уехали, сначала, осенью 1920 года, эмигрировал сын, позднее, в 1922-м — дочь Нина. Георгий Владимирович был вынужден покинуть Крым, так как, оставаясь профессором Таврического университета, был назначен на должность начальника отдела печати штаба Врангеля. Вместе с ним покинула родину и его жена, тоже Нина. 30 октября 1920 года они погрузились на пароход «Рион», который вечером вышел из Севастополя. На следующий день, «кажется, к вечеру, по распоряжению Врангеля, меня, Нину и Цебрикова сняли с парохода. Для начала отвели нам места на полу в большом зале русского посольства, переполненного уже беженцами. Таким образом, мы все еще были в России.

Врангель вызвал меня к себе. Я вкратце доложил о ликвидации отдела печати. Этим моя служба закончилась. Врангель распорядился, чтобы мне из казначейства выдали 100 ам. долларов… Через несколько дней я простился и с Врангелем, и с Кривошеиным с глубоким чувством уважения к ним обоим… Сотни тысяч русских людей были в эту пору выброшены событиями из родной страны. Как и всем, нам с Ниной предстояла теперь борьба за существование на чужбине», — вспоминал Георгий Владимирович.

За границей судьба детей великого ученого сложилась удачно. Каждый из них занимался своим делом, Нина Владимировна — медициной, Георгий Владимирович — историей.

В 1925 году в Праге Нина Владимировна вышла замуж за русского эмигранта Н.П. Толля, археолога по профессии, и осталась с мужем в Чехословакии. В 1929 году у них родилась дочь Татьяна. Позже семья переехала в США, где Нина Владимировна возглавила частную психиатрическую клинику.

Сын Вернадского Георгий Владимирович первоначально жил в Афинах, а затем переехал в Прагу, где работал профессором истории русского права на русском юридическом факультете. В 1927 году был приглашен в Йельский университет. В американский период жизни Г.В. Вернадский подготовил ряд серьезных книг по русской истории, там же написаны им и воспоминания, которые были впервые напечатаны в «Новом журнале» в 1971 году.

Так случилось, что в последний раз семья ученого была вместе в 1920 году в Крыму. Позднее В.И. Вернадский все же виделся со своими детьми: с сыном — в 1932 году под Прагой, с дочерью — в 1936-м в Праге.

В Батилимане сохранились полуразрушенные стены первого этажа дома великого ученого, и только окружающая развалины природа по-прежнему хранит свою первозданную красоту.

* * *

Многие пайщики дачного поселка, как и Вернадский, не успели построить дома в Батилимане, и мечта их так и не осуществилась. Революционные события в России, террор, голод, разруха, Гражданская война разбросали близких друзей и родственников по разным странам и континентам.

Среди тех, кто оказался на чужбине, были: художник И.Я. Билибин, писатель Е.Н. Чириков, ученые С.И. Метальников и М.И. Ростовцев, общественные деятели И.И. Петрункевич, П.Н. Милюков, инженер-электротехник В.А. Кравцов и многие другие. Все они покидали родину по разным причинам, но никто не думал, что навсегда. Каждый был уверен, что отъезд этот временный, «до Рождества», «до будущей весны», и так лет пять определяли они сроки своего вынужденного пребывания за границей. Но куда бы ни занесла их судьба, повсюду они создавали свою «малую Россию», стремясь по возможности сохранить очаги культуры, православной веры, сберечь национальную самобытность.

Иван Яковлевич Билибин

А вскоре Билибин, не дожидаясь ни октябрьского контрреволюционного путча, ни обострения алкогольных трудностей в столице, уехал прочь от всей этой заварухи, а заодно и от миловидной жены… Он уехал в Крым, в свой баты-лиманский рыбацкий домик на берегу, который иные источники называют «имением», а иные даже «поместьем».

Батылиманская идиллия

Собственно, оно и было имением, это скопление дачных домиков, но имением коллективным, чем-то вроде дачного кооператива или колхоза. Вот как рассказывала о нем зачинательница и организаторша этого интеллигентского кооператива, дочь знаменитого доктора и друга писателей Людмила Врангель-Елпатьевская:

«Нас было много собственников имения Баты-Лиман… переживавших грозное революционное время в этом уголке южного берега Крыма.

Баты-Лиман, прижатый огромной каменной стеной к морю, пожалуй самое теплое зимой и самое жаркое летом место в Крыму…

Высоко поднялись серебристые скалы над пропастью внизу…

Так дико все, земля бесплодна, и эта героическая красота, эта власть миров над человеком всегда привлекали к себе людей, настроенных пантеистически.

Билибин много и любовно писал этот каменный хаос с редкими зелеными великолепными соснами, его прозрачное, голубое небо».

Людмила Врангель случайно отыскала этот уголок берега близ Байдарских Ворот и купила его на паях с другими, чьи имена найдешь в ее позднем очерке:

«Пайщики Баты-Лимана принадлежали к артистическим, литературным и общественным слоям дореволюционной России.

Это были: артисты Московского Художественного Театра — Станиславский и Сулержицкий, певицы Е. Я. Цветкова и Ян-Рубан, художники Билибин и Руднев, писатели Короленко, Ельпатьевский и Чириков, профессора М. Ростовцев, П. Милюков, А. Титов и В. Вернадский, общественные деятели: Фон Дервиз, Де Плансон, Н. Шнитников, Радаков, М. Петрункевич, П. Гукасов, А. Кравцов и др…»

Прикупили пайщики и соседнее имение Ласпи. Милюков одним из первых построил себе дачку, а Билибин, неоднократно упомянутый в очерке Л. Врангель, и вовсе купил готовый рыбацкий домик на берегу…

Так возник в Крыму «второй Коктебель». Напомню, что «третий Коктебель» или «второй Баты-Лиман», стараниями той же Людмилы Врангель появился лет десять спустя, уже в изгнании, на Лазурном Берегу Франции, близ Борма и Лаванду, и в нем тоже поселились в первую очередь прежние батылиманцы — Милюков, Билибин, Людмила Врангель-Елпатьевская…

Почти два года, проведенные Билибиным в этом крымском убежище, были довольно идиллическими. Конечно, здесь не было питерского и московского веселого многолюдья, не сыпался на художника дождь заказов, но Билибин все же работал, и он был снова влюблен. Над его прибрежным рыбачьим домиком, на крутом склоне стояла еще не достроенная, но уже белевшая колоннами дача известного писателя Евгения Чирикова. Там жили в те годы вместе с писателем две его прелестные дочери — Новелла и Людмила. Красивая Людмила с пятнадцатилетнего возраста брала уроки живописи у Кардовского, участвовала в художественных кружках, а с 1918 г. в Баты-Лимане брала уроки у Билибина, который был в нее влюблен. Об этом свидетельствуют уцелевшие письма, стихи и рисунки Билибина. Их чуть не три четверти века спустя, из мирного пенсионерского штата Флорида прислала в московский журнал «Наше наследие» 94-летняя Людмила Чирикова. Вот как она вспоминала о батылиманской жизни Билибина:

«Наши дачи соединялись не очень долгой, но очень крутой тропой по обрывам с виноградниками, которые спускались к берегу моря. Мой отец был связан большой дружбой с художником, и много веселых и интересных бесед за стаканом вина происходило на нашем балконе с белыми колоннами и затягивались эти беседы иногда до полуночи. Я помню, как раз Билибин выпил немного лишнего, и мы с балкона смотрели с тревогой, когда он с фонарем, в темноте, возвращался домой по этой крутой тропинке. Огонек его фонаря тревожно колыхался и вдруг, проделав петлю в воздухе, круто спустился вниз и погас. Мы все ринулись его спасать…»

Билибин писал тогда портреты Людмилы Чириковой и ее сестры Новеллы. В 1919 г. в Ялте, где собралось к тому времени немало русских художников, устроили большую художественную выставку, и Билибин повез туда написанные им в Баты-Лимане портреты, а также работы своей ученицы Люды, которой она так сообщил в письме об их успехе на выставкоме, где «жюрировали очень строго, почти по Мир-Искусственному масштабу»:

«Ваши вещи вполне понравились и, главным образом, «Натюрморт с чайником»… Судейкин и Сорин вполне одобряют мой портрет Новеллы Евгеньевны. Мне это очень приятно. Ведь это мой первый портрет, и он, по мнению Милиотти и Судейкина, лучше соринских… Вчера на выставке мне очень понравилось суждение о нем Марии Павловны Чеховой, сестры А. П. Чехова. Она мягкий человек, хорошая русская душа, которая была и будет в нашем народе, несмотря на Совдепию. Меня она знает мало, но то, что она сказала, меня тронуло. Она мне сказала, что ей все равно, что за дамы нарисованы у Сорина, а молодую женщину, нарисованную мною, ей хотелось бы видеть и услышать ее голос. Теперь я буду рисовать Вас. Я вложу в эту работу всю мою жизнь и мое умение, а так как я Вас очень люблю, то это будет хорошо сделано. Простите меня и не сердитесь, если я Вам скажу, что я здесь очень скучаю по моей новой графической ученице…

… Если бы Вы знали, какое я переживаю хорошее время. Не выставка, а нечто совершенно иное превратило все мои нервы в струны какого-то инструмента, и на душе у меня сплошная музыка. Возраста нет…

… внутри есть скрипка, и скрипка эта поет только о моей возлюбленной, а кто она — знаете Вы!

Вчера мы шуточно спорили с Судейкиным, кто из нас знаменитее? Он сказал, что он целый оркестр, а я только скрипка, и он попал в точку. Да, я скрипка, ренессансная, такая, знаете, с изогнутым луком смычком, но которым играют ангелы.

Не сердитесь за это послание и при встрече со мной нацепите на себя какой-нибудь зеленый листик, а если листка не будет, то значит, мои сны останутся только снами…»

94-летняя Людмила сообщает читателю в двух словах, со всей деликатностью и застенчивостью русской барышни о том, что она осталась глуха к исступленному зову любви:

«Листик я все-таки не нацепила, я была вольная душа тогда».

Это сообщение она подкрепляет двумя стихотворениями Билибина. Но это был еще далеко не конец романа и не конец злоключений его героев. Родители Людмилы уехали на север на поиски сыновей, а позднее уплыли из Севастополя в Константинополь. Людмила же и ее сестра поехали вместе с Билибиным в Ростов-на-Дону, где он работал в Осведомительном агентстве деникинской армии, так что успел побыть и «добровольцем» и «белогвардейцем». Потом они были все вместе в Новороссийске, где сестры Чириковы перенесли тиф, лежали обритые наголо в больнице, и, наконец, в феврале 1920 г., вместе с Билибиным отплыли в эмиграцию на корабле «Саратов». Тиф царил и на корабле. Ни в одном порту их не принимали из-за отсутствия тифозного карантина. Только в марте они добрались, наконец, в Египет, где их поместили в изоляторы карантина. Теперь Билибин писал Людмиле в женский изолятор письма с восточной цветистостью:

«О, звезда моего сердца!» «О, гранатовое дерево в полном цвету», «О, источник жизни в пустыне моего сердца!»…

Наконец, они все вместе добрались до окрестностей Каира.

«… именно тогда, — вспоминает Людмила, — Билибин потерял равновесие и запил. Для меня это была первая и трагическая встреча вплотную с его алкоголизмом».

Вопреки опасениям, запой вдруг кончился. Билибин считал, что в борьбе с пьянством ему помогут усилия воли и труд:

«Ведь пьянство — это забвение, это вера в то, чего нет. Это утешение, это надстройка над жизнью…

… Власть карандаша и бумаги твердая, трезвая власть. Как у больного апатией, так и у меня возрождается интерес к моему восхитительному и любимому делу».

Пытаясь утешить вконец отчаявшуюся Людмилу, Билибин присылает ей «философские «Рассуждения о счастье»:

«Вот я люблю пить вино. Это порок и очень скверный. Это, может быть, окончательная преграда для других людей, у которых есть гостиная, столовая, детская и все. Но для людей искусства это очень больная, обидная, словом, неприятная помеха, но не преграда. Ведь мы, имея крылья, можем перелететь через нее на зеленый луг с цветами!»

Другими словами, «Нам нет преград…»

Людмила, семьдесят лет спустя, сопровождала эту попытку философии грустными подробностями:

«А ведь жизнь его выбивалась всякий раз в такие периоды на добрые две недели, и я всегда очень это переживала».

Может, и окончательный разрыв произошел между ними именно из-за этих повторяющихся запоев…

Ну, а пока, в Каире все более или менее обошлось. Общими силами оборудовали мастерскую, нашлись помощники — некий Есаул. А также былая ученица Билибина Ольга Сандер. А главное, нашлись заказчики. Кто-то (то ли бывший русский консул, то ли «очень предприимчивый итальянец») свел Билибина с богатыми людьми из греческой колонии Каира, давшими ему заказы. Закипела работа.

В своем мемуарном очерке Людмила Чирикова ностальгически описывает новую студию, оборудованную общими усилиями, и веселые минуты работы, дружбы и, наверное, любви тоже:

«В мастерской было уже весело и уютно. У стены стояло начатое большое декоративное панно в пять с половиной метров длины и два с половиной метра ширины. Византийский стиль VI века эпохи Юстиниана. На нем было все: император, императрица, шествие придворных и богатейшие орнаменты, над которыми трудилась помощница Ольга Сандер. На мольберте стояло начатое панно «Борис и Глеб на корабле», которое я очень любила и над которым я работала. И уже подвигались иконы для маленькой греческой церкви при госпитале. Третий помощник, по прозвищу Есаул, трудился над ними, накладывая листовое золото. Наш маэстро выбрал старый стиль икон XV в., и заказчики, которые были не очень образованные люди, хотя они все же заплатили, но как говорил Билибин в свое оправдание, «довели меня до точки», в оправдание он хорошенька запил, нанял верблюда и стал разъезжать на нем по мусульманскому Каиру и по близлежащей пустыне. Работа остановилась на две недели.

Носик Борис Михайлович. С Невского на Монпарнас. Русские художники за рубежом

***

Оказался в эмиграции и художник Иван Яковлевич Билибин, потомок древнего славянского рода. С сентября 1917 года по декабрь 1919-го страстный поклонник дивной южнобережной природы, он жил в Батилимане. В это время он не только рисовал крымские пейзажи, но и с энтузиазмом работал в Комиссии по охране художественных сокровищ Крыма, оставленных во дворцах и виллах их бывшими владельцами, уехавшими к тому времени за рубеж.

В Крыму происходило практически то же самое, о чем писал в книге «Десять дней, которые потрясли мир» Джон Рид — очевидец событий в Зимнем дворце в ночь октябрьского переворота. «Увлеченные бурной человеческой волной, мы взбежали во дворец через парадный подъезд, выходивший в огромную пустую сводчатую комнату — подвал восточного крыла, откуда расходился лабиринт коридоров и лестниц. Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивали их прикладами, вытаскивали наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашел страусовое перо и воткнул его в свою шапку…».

Сначала историческим и художественным ценностям угрожала разъяренная толпа, которую в те «окаянные дни» мало заботила судьба чуждого им искусства, позже — деятельность Антикварного экспортного фонда, созданного в России по предложению наркома Леонида Красина. Активное участие в работе фонда принимал не кто иной, как А.М. Горький. С июля 1919 года все ответственные документы экспертной комиссии скреплялись двумя подписями: Горького и бывшей драматической актрисы МХАТа, видного члена большевистской партии М.Ф. Андреевой.

В ноябре 1920 года во все ревкомы Крыма была послана телеграмма.

«Секретно: «С занятием нашими доблестными войсками Крымского полуострова в наши руки перешли различные склады товаров, привезенных из-за границы, а также собранных внутри страны для вывоза за границу… Все такие предметы, находящиеся на Крымском полуострове и доставшиеся нам от врага, должны быть самым тщательным образом переписаны трофейными междуведомственными комиссиями… Из этих товаров имеющие значение для вывоза за границу должны быть нами использованы для приобретения за границей столь необходимых нам средств производства, а остальная часть должна быть использована наиболее целесообразно для внутренних наших надобностей… Председатель Совтрудобороны Ленин».

В число таких трофейных товаров поступило ценное имущество дворцов Ливадии, Харакса, Кичкине, Ай-Тодора, Мухалатки и других, все было продано за границей за смехотворные суммы. Таким образом, из Крыма, да и из России, «ушли» старинные иконы, мебельные гарнитуры, ковры, посуда, картины, библиотеки, т. е. самые разнообразные памятники отечественной истории и культуры, собранные стараниями европейски образованных богатых людей России — представителей русской аристократии, торгово-промышленной буржуазии и интеллигенции. И лишь небольшую часть бесценного наследия прошлого, ставшую достоянием народа, можно увидеть сегодня в крымских музеях.

Деятельность Антикварного экспортного фонда начнется после окончательного установления советской власти в стране и в Крыму, а до 1920 года многие произведения искусства находились еще на полуострове. Их законные владельцы принимали участие в художественных выставках, которые охотно посещали не только жители города, но и многочисленные представители творческой интеллигенции, оказавшиеся в то трагическое время в Крыму.

Активно участвовал в проведении в октябре 1918 года большой ялтинской выставки «Искусство в Крыму» и Иван Яковлевич Билибин. В экспозиции было представлено более 400 разнообразных работ целого созвездия талантливых художников, нашедших себе пристанище на полуострове в годы Гражданской войны, и произведений старых мастеров из частных коллекций владельцев крымских усадеб.

Идея организации выставки принадлежала искусствоведу, поэту, редактору популярных художественных журналов, жившему в те годы в Ялте, Сергею Константиновичу Маковскому, сыну знаменитого живописца К.Е. Маковского. В каталоге было заявлено 49 участников. Среди авторов экспонировавшихся картин — известные мастера «Голубой розы» С. Судейкин и Н. Милиотти, «мирискусники» М. Волошин и К. Богаевский. Круг ялтинских художников представлен полотнами В. Суреньянца, А. Хотяинцевой, друга А.П. Чехова и его сестры Марии Павловны, и другими.

Председательствовала в почетном комитете при выставке графиня Елизавета Владимировна Шувалова, урожденная княжна Барятинская. В экспозиции были представлены и ее собственные работы — декоративные вышивки шелком, а также произведения, принадлежавшие ее родственницам княгиням О.П. Долгорукой и М.В. Барятинской. Среди картин княгини Ольги Петровны Долгорукой, последней владелицы имения в Мисхоре (о нем читайте в книге «Путешествие по дворянским имения Крыма»), особый интерес вызывают 10 пейзажей с видами Мисхора работы художника Карло Боссоли, приглашенного в Крым М.С. Воронцовым. Свои рисунки художник писал с натуры, поэтому они так важны для нас, ведь многое из того, что на них изображено, уже не сохранилось или изменило свой вид.

Возглавив жюри выставки, столичный уровень которой, как видим, определялся участием в ее работе известных представителей различных творческих направлений и течений, И.Я. Билибин выставил и 17 своих вещей. Среди них «Гора Каланых-Кая (Бати-Лиман)», «Декабрь в Бати-Лимане», «Байдарская долина», «Камни и можжевельник», «Апрель в Бати-Лимане», «Розы», несколько работ на темы былин о Святогоре и три карандашных портрета. На одном из них изображена старшая дочь писателя Чирикова — Новелла, в замужестве Рождественская, драматическая актриса. Эта работа Билибина, первый портрет в его творчестве, был одобрен художниками Савелием Сориным и Сергеем Судейкиным, а также получил высокую оценку Марии Павловны Чеховой, посетившей выставку. «Она мне сказала, что ей все равно, что за дамы нарисованы у Сорина, а молодую женщину, нарисованную мною, ей хотелось бы видеть и услышать ее голос», — писал Иван Яковлевич в Батилиман своей ученице Людмиле Чириковой, которая тогда впервые приняла участие в престижной выставке.
Людмила Евгеньевна Чирикова. Батилиман. 1919 г
Людмила Евгеньевна Чирикова. Батилиман. 1919 г.

Молодая художница, серьезно занимавшаяся живописью, в то лето брала уроки графики у Билибина, давнего друга семьи, и ее работы он рекомендовал Сергею Маковскому. Она выставила «Ужин с идиотом», «Nature morte» и две графические работы под названием «Цветы». Строгие судьи и организатор выставки отнеслись к творчеству начинающей художницы довольно благосклонно. В течение года почти все картины, представленные на ялтинской выставке, были распроданы, и лишь небольшая часть их оказалась позже в музеях Алупки, Севастополя, Ялты.

В эмиграции

Вскоре большинство участников этой выставки, а также многие «батилиманцы», среди них и Иван Яковлевич Билибин, эмигрировали за границу. В декабре 1919 года он вместе с небольшой группой художников и своим другом писателем Е.Н. Чириковым с женой и дочерьми, покинул Крым. Сначала они оказались в переполненном беженцами Новороссийске, где свирепствовала эпидемия тифа. Чтобы увезти за границу еще не окрепших после тифа сестер Чириковых, Валентину и Людмилу, чьи родители вернулись на полуостров искать оставшихся сыновей, Билибину пришлось продать спекулянтам несколько своих этюдов, над которыми он работал в Крыму.

21 февраля 1920 года они наконец поднялись на борт загруженного до отказа парохода «Саратов», который стал медленно отплывать от родных берегов…

Прожив более четырех лет в Каире, Иван Яковлевич Билибин переезжает во Францию. В Париже, «столице русской эмиграции», художник арендовал большую мастерскую и квартиру на бульваре Пастера, где у него бывали многие соотечественники — политические деятели, литераторы, художники и артисты. Иван Яковлевич преподавал вместе с другими русскими художниками в Русском художественно-промышленном институте в Париже, открытом по инициативе бывшего директора Строгановского училища Николая Глобы. Помощь в создании института оказал князь Ф.Ф. Юсупов.

Дочь Льва Николаевича Толстого Татьяна Толстая (Сухотина) основала в Париже Русскую художественную академию, сняв на Монпарнасе мастерскую, которая раньше принадлежала Карлосу Дюрану. Академия была торжественно открыта 6 июня 1929 года в день рождения А.С. Пушкина, который эмиграция отмечала как День русской культуры. К преподаванию были привлечены известные русские художники Мстислав Добужинский, Константин Коровин, Иван Билибин.

В 1927 году Иван Яковлевич купил участок земли в пригороде Тулона Ла-Фавьере на Средиземном море по соседству с дачами Саши Черного и Петра Николаевича Милюкова и стал проводить там летние месяцы.

Еще в начале 20-х годов семья Кравцовых, бывших соседей Билибина по крымской даче (их дом сохранился), открыла на Французской Ривьере этот первобытный уголок, напоминающий русским эмигрантам покинутый ими Батилиман. Сейчас трудно представить, что до Первой мировой войны столь популярный сегодня Лазурный берег был моден только зимой, в это время в Монте-Карло и Ницце проводили знаменитый карнавал цветов. Тогда еще не было принято загорать на солнце. Мода на загар появилась лишь в 1920 году, когда французский модельер, знаменитая Коко Шанель, возвратилась из отпуска, который она проводила на Французской Ривьере. Ее кожа была покрыта ровным золотистым загаром. С этого момента и произошел переворот в отношении к смуглой коже, раньше считавшейся признаком простолюдина. Загар стал своеобразным свидетельством того, что у человека есть средства и время ездить в южные края и лежать на солнце. Тогда-то и стали разрастаться французские курорты. Все модные пляжи располагались на побережье от Эстереля до Монте-Карло. А от Эстереля до Тулона берега были еще пустынными.

«Фавьерская долина принадлежала пяти-шести провансальским фермерам, имеющим виноградные и, главным образом, оливковые плантации, — писала в своих воспоминаниях дочь А.И. Куприна Ксения Александровна. —Разбогатев, они стали продавать лишнюю землю по баснословно низкой цене, так как туда не вела ни одна дорога, не было ни канализации, ни электричества, ни лавок, ни вообще каких бы то ни было признаков цивилизации».

Первыми в этот уединенный уголок на берегу моря приехали к Кравцовым супруги Врангель, затем писатель Г.Д. Гребенщиков. Они были очарованы маленькой живописной бухточкой, найдя в ней много сходства с крымским Батилиманом. Знакомая фермерша очень дешево продавала целый холм с заливом и пляжем. Русские эмигранты, а среди них оказалось немало и бывших батилиманцев, решили купить эту землю, разделить ее на участки и тянуть жребий среди желающих. Так появился на французской земле русский поселок, в числе его жителей были профессор Метальников, политический деятель Милюков, поэт Саша Черный, художник Билибин и многие другие. Те, у кого имелись средства, построили дома, напоминающие дачи в Батилимане, другие, и их было большинство, сооружали неказистые хибарки. Но были и такие, у кого совсем не оказалось средств на строительство. Они снимали на лето комнаты. Одной из них была Марина Цветаева. Ей пришлось снять чердачное помещение у баронессы Л.С. Врангель. 2 июня она писала Вере Буниной: «Едем с Муром (сын М. Цветаевой. — Прим. авт.) в Фавьер. Мансардное помещение — 600 фр. Все лето. Внесла уже половину. Можно стирать и готовить… У Людмилы Сергеевны Врангель, оказывается — рожденной Елпатьевской, т. е. моей троюродной сестры, ибо мой отец с С.Я. Елпатьевским — двоюродные братья: жили через поле».

Мечтал приобрести участок земли в Ла-Фавьере и Александр Иванович Куприн. Эта небольшая уютная бухта напомнила ему любимую Балаклаву, что расположена западнее Батилимана, за мысом Айя, с ней у писателя было связано много прекрасных воспоминаний. В Балаклаве, полной необыкновенного очарования, все располагало к творчеству. Там Александр Иванович купил свой первый собственный клочок земли. Романтик, он мечтал построить дом, развести сад на каменистой, выжженной солнцем неплодородной земле. Мечтам этим не суждено было сбыться, но Балаклаву, местных рыбаков, дружба с которыми никогда не прерывалась, Куприн не забывал.

Ничего не забыл писатель, и проведя несколько горьких лет на чужбине. «Славно, упоительно раньше жилось. Но счастья родины также не понимаешь, как здоровья, как молодости. Помните ли Вы вечера на Вашем балконе, когда мы с Сергеем Яковлевичем попивали в черной прохладе токмаковский «гренаш», а вдали по Черному морю струились серебряные рыбки? Ангел мой, самая сладкая пора нашей молодости протекала тогда — и какая невинная, легкая, светлая пора!», — писал он Л.С. Елпатьевской, с которой познакомился в начале 1900-х в Ялте, в доме ее отца, и в которую, по его признанию, был немножко влюблен. Жизнь за границей у Куприна не сложилась, борьба за выживание измучила его. Он мечтал хотя бы год прожить с «душевным комфортом», не думая ежедневно об ужасе завтрашнего дня». И когда друзья предложили ему в качестве пайщика приобрести участок земли в Ла-Фавьере, у него вновь появилась надежда, несбыточная надежда осуществить свою давнюю мечту. Но, несмотря на писательскую известность, Куприна постоянно преследовали материальные трудности. Обращаясь к Людмиле Сергеевне, он писал: «…Но — вопрос, натужусь ли я для покупки и своих 600 сажень? Скоро будет общее заседание, где землю поделят, а затем надо будет в 10-дневный срок внести деньги. Кто не внес — из игры вон. Жду ворона, который спустится с неба с кредитными билетами в клюве».

Денег на покупку земли, а тем более на строительство дома, не нашлось, и Куприн с женой смогли снять только скромную рыбачью хижину, одиноко стоявшую на выдающемся в море мысе. Там он писал серию очерков под названием «Мыс Гурон».

Куприн писал рассказы, а художник Билибин, живя на берегу моря в Ла-Фавьере, рисовал, но рисовал без вдохновения. Прелесть Прованса он так и не оценил. Там, в далекой Франции, он часто вспоминал «героические красоты» Батилимана и в конце концов принял решение вернуться в Россию, «желая еще поработать на родине, еще поучить русскую молодежь». Условием своего возвращения Билибин поставил отказ когда-либо рисовать антирелигиозные сюжеты. В 1935 году художник принял советское гражданство. Во время блокады Ленинграда в 1942 году Иван Яковлевич Билибин умер от голода, засыпанный снегом на скамье у Исаакиевского собора.

Свой вечный покой он нашел в братской могиле профессоров и сотрудников Академии художеств на Смоленском кладбище, о чем напоминает гранитная стела близ берега Смоленки. Через год, 31 марта 1943 года, в возрасте 84 лет скончался во Франции в гостинице «Экс-ле-Бен» и его бывший сосед по Батилиману и Ла-Фавьеру Павел Николаевич Милюков. После окончания войны старший сын Милюкова Николай Павлович перевез гроб отца в Париж, в семейный склеп на кладбище Батильон. Там уже была похоронена жена П.Н. Милюкова Анна Сергеевна, его преданный друг, помогавшая и оберегавшая мужа на сложном жизненном пути в течение пятидесяти лет.

В 1920 годах П.Н. Милюков оказался среди других русских политических деятелей, составлявших не самую многочисленную, но самую заметную группу эмигрантов, пытавшихся за границей вести борьбу с советской властью. Оставаясь российским патриотом, он в годы Второй мировой войны выступал против сотрудничества русской эмиграции с фашистами, приветствовал успехи Красной Армии.

В эмиграции П.Н. Милюков систематически публиковал свои статьи, в которых нашли отражение его идейные, программные и тактические установки. Несмотря на то, что русские эмигранты оставались едиными во многих своих устремлениях, имелись среди них различия, и борьба разных эмигрантских течений за власть была острой. В памятном 1922 году, 28 марта, во время публичного выступления в Берлине на конференции конституционных монархистов на Павла Николаевича Милюкова было совершено покушение. Его спас от смерти ценой своей жизни бывший товарищ по партии кадетов, бывший министр юстиции Временного правительства в Крыму Владимир Дмитриевич Набоков, отец знаменитого писателя Владимира Владимировича Набокова.

В 1922 году Милюков занял пост главного редактора одной из самых крупных эмигрантских газет «Последние новости», которая стала долгожителем парижской прессы.

Попыток издавать за границей эмигрантские печатные издания было много, но все они существовали непродолжительное время, в основном из-за недостатка в финансировании. Так, в частности, случилось и с первым толстым журналом эмиграции «Грядущая Россия»: вышло всего два номера. Не помогла ни публицистика, ни даже первые главы романа «Хождение по мукам» графа А.Н. Толстого. Интересно задуманный иллюстрированный еженедельник Куприна «Отечество», стартовавший в марте 1921 года, не издавался уже летом того же года из-за разногласий редактора и авторов с издателем.

Свой печатный орган, своя газета нужны были русским эмигрантам, чтобы чувствовать, что они не одиноки, что эмиграция многочисленна, она жива и борется, что не умерла еще надежда на возвращение на родину. В те времена, когда радиовещание только зарождалось, а телевидения и в помине не было, пресса оставалась единственным связующим звеном в среде российской эмиграции, этого «государства без территории».

На чьи же деньги на протяжении двадцати лет существовала газета «Последние новости», кто был заинтересован в ее издании?

Газета издавалась в значительной мере благодаря чешским деньгам. В архивах МИД Чехословакии были обнаружены данные, свидетельствующие, что эмигрантская русская газета, редактором которой был П.Н. Милюков, получала по 50 тыс. крон в месяц в 1923 году, в 1932 году — 150 тыс. крон в год от МИД ЧСР.

В то время мало кто верил, что власть большевиков продержится долго, напротив, многие были убеждены: именно эмиграции будет принадлежать решающая роль в становлении нового государства после краха большевиков. Поэтому целью чехословацкой политики было создание сильной, демократической и дружественной России. Инициаторами «Русской акции» в 1921 году в Чехословакии стали президент Томаш Масарик и русофильски настроенный Карел Крамарж, женатый на русской, урожденной Надежде Хлудовой, которая, кстати, имела на Южном берегу Крыма прелестную виллу «Барбо».

Воспитание в демократическом духе было очень важным и для Чехословакии, и для будущей России, которая могла бы стать желанным союзником и одной из опор молодого государства. Вот почему президент Масарик охотно финансировал русскую эмигрантскую прессу.

На «Русскую акцию» Чехословакия истратила больше средств, чем все остальные европейские страны, вместе взятые, — более полумиллиарда крон, или пять процентов среднегодового бюджета республики. Среди тех, кого поддержала молодая республика, были русские писатели: Бунин и Цветаева, Ремизов и Бальмонт, Мережковский и Гиппиус, Куприн, Шмелев, Тэффи, Зайцев и многие другие талантливые литераторы. Расцвет «русской Праги» приходится на 1922—1925 годы, тогда число эмигрантов в республике насчитывало более 25 тысяч человек. В «русском Оксфорде» или «русских Афинах», так называли в те годы Прагу, только профессоров, ученых, знаменитостей из России было более полутораста.

Среди них оказались и те, чьи судьбы неразрывно связаны с Крымом. Теолог и экономист Сергей Николаевич Булгаков (о. Сергий) в 1919 году был профессором политэкономии и богословия Таврического университета. Историк искусств, член Императорской Санкт-Петербургской Академии наук Никодим Павлович Кондаков, которого А.П. Чехов называл своим «знакомым, даже приятелем», в 1917—1918 годах жил в Ялте, где завершил свой монументальный труд «Русская икона» и был избран гласным городской Думы.

«Русская акция» прекратила свою деятельность в марте 1939 года, когда Чехословакия была оккупирована фашистами. Нацистская Германия относилась к русским эмигрантам враждебно, но самое страшное время для наших соотечественников было впереди.

Настоящая охота на них началась в Праге в день освобождения, 9 мая 1945 года. Русских эмигрантов, схваченных советскими спецслужбами на территории Чехословакии и депортированных в ГУЛАГ, было не менее тысячи. И это при том, что многие задолго до войны покинули Европу и уехали в Америку или перебрались на территории, которые предположительно должны были занять союзники. Погиб в заключении в Воркуте юрист, писатель, профессор Георгий Гарин-Михайловский, сын знаменитого писателя, автора повестей «Детство Темы» и «Гимназисты», руководителя проекта строительства в Крыму железной дороги. Владимир Рафальский, дипломат, переводчик, владевший десятью языками, пользовавшийся огромной любовью и уважением в среде русских эмигрантов, прибывший в Прагу еще в 1919 году как официальный представитель правительства Колчака, выбросился из окна пражского дома, куда после ареста был привезен советской контрразведкой…

К счастью, многие эмигранты не дожили до этих страшных событий, они умерли своей смертью и похоронены на пражском кладбище в Ольшанах. В центре сектора, где покоятся русские, стоит православный храм Успения пресвятой Богородицы, построенный в 1925 году по проекту русского архитектора Владимира Брандта, который погиб от рук гестапо. Иконы для этой церкви писал во Франции художник И.Я. Билибин.

Настоятелем храма в настоящее время служит архимандрит Сильвестр, выпускник Харьковской духовной академии. Его приход небольшой, всего 150—180 верующих, но на православные праздники сюда собирается до 3 тысяч человек. Отец Сильвестр с неизменным вниманием и доброжелательностью встречает каждого русского, приходящего на кладбище, чтобы отдать дань своим соотечественникам, умершим на чужбине. Обращает на себя внимание то, что все могилы здесь ухожены, чувствуется забота родных и близких, а если таких уж нет, за захоронениями смотрит сам отец Сильвестр и его прихожане. Есть старые могилы с покосившимися деревянными крестами, отмеченными белой краской (знак того, что могилу никто не посещает и она требует особого внимания). «Пока крест стоит, могилу не тронут, если же крест упадет, место на кладбище отойдет пражскому муниципалитету», — объяснил нам отец Сильвестр.

На Ольшанском кладбище похоронен уроженец Крыма Аркадий Аверченко, прославленный редактор «Сатирикона» и «Нового Сатирикона». Он жил в гостинице «Золотой гусь», расположенной в самом центре Праги, на знаменитой Вацлавской площади. Эмигрантской среде была близка его сатира на большевистский режим, и он с неизменным успехом выступал не только в Праге, но и в Прибалтике, Польше, Румынии, в Белграде и Берлине. Ему было немногим более сорока, когда отказало сердце и он умер в пражской городской больнице.

Похоронен здесь и Иван Ильич Петрункевич, дворянин, крупный землевладелец, создатель первой в России оппозиционной партии и признанный лидер земского либерального движения. На его могиле высечены слова:

«Свободы сеятель пустынной,
Я вышел рано, до звезды…».

Рядом с ним — его жена Анастасия Сергеевна, дочь С.И. Мальцова, владельца многих промышленных предприятий в России и крымского имения в Симеизе. Первым браком она была замужем за графом В.В. Паниным. От него имела дочь Софью Владимировну, которая стала последней представительницей рода Паниных и последней хозяйкой дворца в Гаспре. Вместе со вторым мужем Иваном Ильичом Петрункевичем Анастасия Сергеевна эмигрировала сначала в Женеву, а потом в Прагу, где и закончила свой земной путь. Сохранилась на Ольшанском кладбище могила Василия Ивановича Немировича-Данченко, брата одного из основателей МХАТа, опубликовавшего в эмиграции около десятка книг и множество статей в периодике. Его охотно переводили на европейские языки, но больше всего — на чешский.

Евгений Николаевич Чириков
Евгений Николаевич Чириков

Последние годы своей жизни провел в Праге писатель, драматург, публицист Евгений Николаевич Чириков, которого хорошо знал русский дореволюционный читатель как романиста и драматурга. Он сочувственно отнесся к Февральской революции, но Октябрь не принял и открыто выступал против советской власти. Своего бывшего однокашника по Казанскому университету В.И. Ленина он называл «великим провокатором». Ему предложили покинуть Советскую Россию под угрозой ареста. Вместе с женой Валентиной Георгиевной писатель уехал сначала в Ростов-на-Дону, потом в Крым.
В 1918—1920 годах Чириков с семьей жил в Крыму, в небольшом доме в Батилимане. По предложению В.И. Вернадского, в то время ректора Таврического университета, он читал лекции по новой русской литературе. В ноябре 1920 года вместе с сыном Георгием эвакуировался из Севастополя в Константинополь, потом жил в Болгарии, позже — в Праге. Здесь писатель прожил около десяти лет, здесь и похоронен. В эмиграции он опубликовал 13 томов своей прозы. Размышлениям о драматических событиях в России посвящены его книги эмигрантского периода. Зарабатывать на жизнь приходилось напряженным литературным трудом, чтением лекций, журналистской работой. Вместе с Василием Ивановичем Немировичем-Данченко он возглавил русскую колонию в Праге. В 1922—1925 годах Чириковы жили в дачной местности Вшеноры в Чехии, в соседнем поселке — семья Цветаевых—Эфронов. Эмигрантская Прага почти не знала поэтессу. Марина Цветаева оставалась в Праге три года, в 1925 году они с мужем Сергеем Эфроном уехали в Париж, желая улучшить свое материальное положение. Однако лучше оно не стало. Добрым знакомым поэтессы был Марк Слоним, литературный критик, высоко ценивший ее творчество. Дружна была Марина Ивановна и с Евгением Николаевичем Чириковым, читала ему свои стихи, сказки, поэмы. Дочь Чирикова Людмила Евгеньевна, художница, бравшая в Батилимане уроки у И.Я. Билибина, выполняла поручения поэтессы, связанные с издательствами «Геликон», «Эпоха», делала обложку и графическое оформление к поэме-сказке Цветаевой «Царь-девица».

Работая над романом «Зверь из бездны», Чириков тоже обращался к дочери, художнице берлинского журнала «Жар-птица», с просьбой нарисовать обложку с «апокалиптическим зверем» для его новой книги. Роман вышел в Праге в 1926 году и сразу вызвал неслыханную полемику в прессе. В предисловии к русскому изданию Евгений Николаевич выразил свою авторскую позицию: «Итак, читатель, знай и помни, что роман мой — сама жизнь, а я, автор настоящего произведения, не судия, а свидетель, и не историк, а только живой человек, испивший из чаши мук и страданий русского народа».

Вернуться на родину писателю не пришлось, он умер в Праге в 1932 году, похоронен на Ольшанском кладбище. Внучки писателя живут в Америке, но связь с Родиной не прерывают. Ими были переданы в Россию хранившиеся в семье слайды билибинских работ, его письма, адресованные Людмиле Евгеньевне. Внук писателя Евгений Евгеньевич, по профессии архитектор, живет в Минске. Места, связанные с прошлым его знаменитого деда, ему не безразличны, поэтому он с удовольствием приезжает в Крым.

Сергей Яковлевич Елпатьевский

Через год после смерти Е.Н. Чирикова в Москве скончался его бывший сосед по Батилиману — врач, беллетрист, убежденный народник Сергей Яковлевич Елпатьевский. Происходил он из села Елпатьева Владимирской губернии, из священнической среды. Отец его был сельским дьячком из старорусского уклада, как и отец сестер Цветаевых Иван Владимирович, с которым он состоял в родстве. В 70-е годы Сергей Яковлевич учился на медицинском факультете Московского университета и был одним из лидеров студенческого движения. Работая земским врачом в Рязанской губернии, укрывал революционерок сестер Фигнер, за что и был выслан в Сибирь. В Ялту Елпатьевский приехал сорока с лишним лет, имея за плечами большой опыт работы практикующего врача. Ехал сюда он с некоторым предубеждением, повидав до этого и Ниццу, и Ментону, и Итальянскую Ривьеру. Однако Южный берег Крыма пленил его, и он стал с первых же дней патриотом Ялты.

Будучи членом местного благотворительного общества, Елпатьевский близко сошелся с ялтинской интеллигенцией: с журналистом, редактором газеты «Крымский курьер» А.Я. Безчинским, южнобережным виноделом В.В. Келлером и другими. В Ялте Сергей Яковлевич поселился одновременно с А.П. Чеховым, и они, врачи по профессии и литераторы по призванию, одновременно вошли в жизнь города, его проблемы и нужды. Однако отношение к Ялте у них было разное. Елпатьевский сразу принял и полюбил город, Южный берег Крыма, а Чехов, обожавший Москву, все больше ругал Ялту. Сергей Яковлевич вспоминал позже: «Он, умный человек, мог говорить удивительно несообразные слова, когда разговор шел о Москве. Раз, когда я отговаривал его ехать в Москву в октябре, он стал уверять совершенно серьезно, без иронии в голосе, что именно московский воздух в особенности хорош и живителен для его туберкулезных легких».

С мольбой Чехов писал жене: «Скорей, скорей вызывай меня к себе в Москву. Здесь и ясно, и тепло, но я ведь уже развращен, этих прелестей оценить не могу по достоинству, мне нужны московские слякоть и непогода; без театра и без литературы я уже не могу».

Но, несмотря на некоторые расхождения в оценке жизни в Ялте, а главное, в политике (Чехов к ней относился равнодушно и неохотно бывал в домах, где могли возникнуть острые политические споры), Елпатьевский и Чехов любили общаться друг с другом. С самого начала своего знакомства они были в добрых приятельских отношениях.

Строиться в Ялте они начали одновременно, дача в Батилимане у Сергея Яковлевича появится позже. Антон Павлович часто дразнил Елпатьевского, называя его дом, расположенный высоко на горе, «Вологодской губернией», в ответ Сергей Яковлевич шутя называл место, где находился дом Чехова, «дырой».

Ялтинский дом почти на вершине Дарсановского холма, откуда открывался великолепный вид на море и горы, Елпатьевскому обошелся в крупную по тем временам сумму — 28 тысяч рублей, и во время строительства ему приходилось обращаться за денежной помощью к Антону Павловичу Чехову. Крутые спуски и неасфальтированная дорога к даче доставляли определенные неудобства. Бывали смешные случаи, как, например, с Александром Ивановичем Куприным, когда он, спускаясь с холма вместе с дочерью Сергея Яковлевича Людмилой Сергеевной, увлекшись разговором, споткнулся, упал посреди дороги и покатился в пыли, по его словам, «словно кегля». И все-таки подъем наверх по грунтовой дороге не пугал частых гостей и пациентов доктора Елпатьевского.

В отличие от него Чехов не практиковал, хотя однажды какой-то московский купец получил от него медицинский совет и заплатил 50 руб. Чехов передал Благотворительному обществу свой гонорар и гордился этим, спрашивая: «Ну, вы, ялтинские врачи, получаете 50 рублей за визит?».

Почти все местные врачи, за исключением доктора Дмитриева, содержали у себя пансионы. Среди постояльцев Сергея Яковлевича в 1905 году были тяжело больная туберкулезом жена московского профессора Ивана Владимировича Цветаева и его дочери, Марина и Ася, жена А.М. Горького Екатерина Павловна Пешкова с маленьким сыном Максимом. Игры с Максом и впечатления от знакомства с Екатериной Павловной, первой женщиной, дружба с которой «не угасала во все поздние годы», остались у Марины Цветаевой на всю жизнь.

Сергей Яковлевич Елпатьевский был специалистом по внутренним болезням, в списке «Врачи, практикующие в г. Ялте» отмечен с 6 февраля 1899 года. В газете «Крымский курьер» помещалось объявление, что С.Я. Елпатьевский принимает больных с 10 до 12 часов утра, кроме воскресных и праздничных дней. Первое время, когда дом еще не был построен, он принимал пациентов у своего двоюродного брата и друга, санитарного врача Павла Петровича Розанова, дача которого находилась на улице Садовой. Позже — в собственном доме. Среди пациентов Сергея Яковлевича были Лев Николаевич Толстой, Антон Павлович Чехов, Алексей Максимович Горький. Дом доктора в Ялте заслуженно славился гостеприимством, там можно было встретить Короленко, Куприна, Горького, Бунина, Мамина-Сибиряка, Гарина-Михайловского и других известных представителей художественной и научной интеллигенции России.

Участник революционного движения, один из организаторов партии народных социалистов, уважаемый в городе человек, С.Я. Елпатьевский был избран гласным Ялтинской городской Думы. Он принимал активное участие в обсуждении вопроса о возможности открытия в Ялте Таврического университета. Такое предложение поступило в Думу в сентябре 1917 года. Сергей Яковлевич был против этого предложения, считая, что «задача Ялты — лечить больных туберкулезом и переутомленных… и потому здесь нужны не университеты, а научные институты изучения туберкулеза, чтобы усилить борьбу с этим злом».

По приезде в Ялту Елпатьевскому пришлось пересмотреть весь свой прежний опыт лечения туберкулеза. Его поразило то, что здесь выздоравливали такие больные, которых раньше он считал безнадежными. Позже в своих воспоминаниях он отмечал, что даже «пасмурные дни, бури не мешали людям выздоравливать. Зимой меньше было пыли, чем летом, ветры вентилировали Ялту, больные день и ночь дышали — мы заставляли их спать при открытых окнах — чистым морским и горным воздухом». В те годы в Ялте медицинская помощь оказывалась бесплатно благодаря врачам, на себе испытавшим, что такое туберкулез, и знавшим, как важно постоянное наблюдение за больными.

Вместе с Чеховым доктор Елпатьевский стал создателем санатория «Яузлар» (ныне санаторий имени А.П. Чехова), первой общедоступной здравницы для легочных больных. Полное содержание и врачебная помощь там стоили 40 рублей, было и значительное количество бесплатных коек, обеспеченных вкладами. Сергей Яковлевич вспоминал, что «население «Яузлара» было пестрое — были крестьяне и рабочие, мелкие ремесленники, учащаяся молодежь, были люди, заболевшие в ссылках и тюрьмах, но лежал и урядник, и даже адъютант московского жандармского управления». Через местную газету Благотворительное общество, членами которого были врачи-общественники, неоднократно обращалось с просьбами о пожертвованиях к населению Ялты. На устройство санатория поступали средства от концертов, спектаклей, частных лиц. Среди крупных жертвователей — владелица курорта «Суук-Су» Ольга Михайловна Соловьева, она передала на это благородное начинание 5000 руб.

Живя в Ялте, доктор Елпатьевский вынашивал перспективные планы использования Крыма для лечения больных. Среди них проект устройства двух санаториев для земских учителей и учительниц в имении «Селям», завещанном умершим владельцем графом Орловым-Давыдовым на благотворительные дела. Казалось, проект этот можно было осуществить, так как один из душеприказчиков покойного Петр Дмитриевич Долгоруков соглашался на такое использование имения. Был у ялтинских врачей и проект устройства всероссийского санатория для врачей, который в определенной степени был осуществлен. Очень занимал Сергея Яковлевича и вопрос организации образцовой здравницы для крымских татар и мусульман вообще. Он намеревался создать особый по стилю и общему облику санаторий, построенный по принципу традиционного татарского жилья, где, вместе с тем, режим питания, распорядок жизни способствовали бы не только излечению больных, но и служили показателем, как нужно жить, чтобы не болеть.

Был у Елпатьевского единомышленник в этом вопросе, Иван Иванович Орановский, который вместе с Губониным в свое время нажил большое состояние и летом обычно жил в Гурзуфе. Ему нравились крымские татары. Он считал, что русские принесли туберкулез местным жителям и такой санаторий будет некоторой компенсацией за это зло. Врачи с энтузиазмом начали хлопотать о земле, узнав, что наследники Вассалов продают имение Ласпи. Орановский посылал в Одессу доверенного человека с поручением разыскать владельца, но тот Вассал, который был уполномочен продать имение, находился за границей, и с этой затеей тогда так ничего и не вышло. Планы у Орановского были большие, он хотел купить имение и приспособить его для курорта, где разные общественные учреждения могли бы устраивать многопрофильные здравницы.

Мысль о создании санатория для татар зародилась и у доктора К.А. Михайлова, оборудовавшего в поселке Кореиз прекрасную больницу. Он получил от княгини Ольги Петровны Долгорукой отличный участок в Мисхоре и даже вел переговоры с архитектором о проекте строительства санатория.

Мечтали врачи и о создании кумысолечебного заведения на яйле Крымских гор, чтобы можно было снабжать целебным напитком всех южнобережных больных на месте, а не посылать их в далекую Уфимскую губернию. С этой целью К.А. Михайлов попросил знакомого ботаника исследовать растения яйлы, и результаты этих исследований показали, что во флоре яйлы Крымских гор действительно много общего с уфимской степью.

Но всем этим благородным проектам не суждено было осуществиться, началась война с Японией, потом разруха, при которой не могло быть и речи о их реализации.

После Октябрьской революции и Гражданской войны Сергей Яковлевич Елпатьевский безоговорочно встал на сторону советской власти.

И неслучайно Красноармейский Уездный Революционный Комитет от 10 февраля 1921 года вынес следующее постановление: «Заслушав вопрос об охране личности и имущества проживающего постоянно в Красноармейске по Дарсановской улице в д. 12 и находящегося сейчас временно в Алупке на даче бывшей Смульского писателя С.Я. Елпатьевского, Красноармейский Уездный Революционный Комитет, имея в виду полезную и плодотворную деятельность писателя Елпатьевского и руководствуясь соответствующими Постановлениями и декретами Центральной власти об охране личности и имущества писателей, художников и артистов, прославившихся своей деятельностью на пользу народа и Советской Республики, постановил: принять личность и имущество писателя Елпатьевского под особую охрану, признавая, что писатель Елпатьевский не может быть никем ни арестован, ни подвергнут обыску без предварительного о том особого Постановления Крымского Уездного Ревкома; квартира же тов. Елпатьевского в Красноармейске по ул. Дарсановской и занимаемое им временно помещение в Алупке на даче бывшей Смульского не подлежат ни реквизиции, ни уплотнению, а находящееся там имущество не может быть никем ни реквизировано, ни конфисковано без особого на то Постановления Крымского Уездного Ревкома. Копию сего Постановления выдать на руки С.Я. Елпатьевскому и сообщить для сведения и руководства в Красноармейск в Особый Отдел…

Предревком Ословский. Зампредревкома Аллилуев. Секретарь Ревкома Ратомский».

Вот такую охранную грамоту получил от новой власти доктор Сергей Яковлевич Елпатьевский, о котором М. Горький писал: «Честный боец, великомученик правды ради, богатырь в труде и дитя в отношении к людям». Елпатьевский много лет лечил Горького в Крыму, встречался с ним и в Москве, куда переехал в 1922 году. В Москве он работал врачом-консультантом в Кремлевской поликлинике, «следил за здоровьем Ильича».

Революция и последующие события в стране заставили многих бывших единомышленников серьезно пересмотреть свои взгляды. Людмила Сергеевна Врангель вспоминала: «Когда Горький опять расхворался в эту зиму в Москве, то просил моего отца навестить его, больного, так как отец отлично знал состояние его легких. Отцу не хотелось ехать: слишком круто разошлись они в большевистское время, но все же он поехал как доктор к больному. После осмотра и указаний лечения, Горький приподнялся на постели и сказал: «Ах, все идет не так, как хотелось бы… Сергей Яковлевич, надеюсь, вы опять будете бывать у меня?» — В его серых глазах сверкнули слезы, они охотно плакали. Отец молчал… Больше они не виделись».

Умер Сергей Яковлевич в 1933 году уже в преклонном возрасте, было ему 79 лет. Его особняк в Ялте (современный адрес — ул. Леси Украинки, 12) сохранился до наших дней. Остались потомкам труды С.Я. Елпатьевского. Среди них очерки о Крыме и произведения автобиографического характера, знакомство с которыми раскрывает перед нами характер этого заме-нательного человека, который всю жизнь кому-то помогал, кого-то лечил и оберегал. С юности он мечтал о прекрасном будущем, но эта мечта не нашла своего воплощения ни в масштабе огромной страны, ни даже в скромных рамках батилиманского поселка.

* * *

В заключение рассказа о Батилимане, так и не родившемся городе-саде русской интеллигенции начала XX века, стоит сказать, что в советское время здесь был создан санаторий АН СССР. В восстановленных помещениях бывших дач отдыхали и отдыхают многие талантливые ученые, писатели, артисты и, конечно, детвора.
Известен Батилиман сегодня и как место проведения Международной Крымской Осенней Математической Школы, которая вот уже 14 лет ежегодно проходит на базе отдыха «Чайка», расположенной на территории уникального природного государственного ландшафтного заповедника «Мыс Айя». Идею создания школы впервые высказал выдающийся воронежский математик профессор Селим Крейн. Эта идея была блестяще реализована его коллегами из Таврического национального университета им. В.И. Вернадского. В традиционные сроки — с 18 по 29 сентября — в Ласпи-Батилимане собираются математики с мировыми именами из Украины и России, Беларуси и Армении, Азербайджана, Сирии и Алжира, Франции и Германии, Португалии и Польши, Израиля, Японии, США и других стран. Работа школы включает лекции, доклады и, конечно, дружеское общение и отдых у моря на лоне дивной южнобережной природы.

В осенние сентябрьские дни, когда еще по-летнему греет солнышко, проводят в Батилимане свои международные симпозиумы и литераторы. В этом уединенном и неповторимом по своей красоте уголке Крыма современным ученым прекрасно работается и отдыхается, и, очевидно, это место выбрано ими далеко не случайно. Может быть, души прежних владельцев батилиманских дач время от времени наведываются в оставленные ими когда-то жилища, и их талантом и благородными чувствами наполнен волшебный воздух этого уникального уголка на берегу Черного моря, сохранившего до сих пор свое первозданное очарование.

Задремали кипарисы,
Южной ночью опьяненные,
И сияют кротко звезды,
В синем море отраженные.
Тихой ночью очарован,
Над волнами бирюзовыми
Я стою… И нежит море
Мою душу снами новыми…
Теми снами, что лишь в детстве
Снятся с помыслами чистыми,
Где мечты, и жизнь, и счастье
Пахнут розами душистыми…
      М. Д. Языков. «Ялта», 1898 г.

Хорошо известна тихая и романтичная Ласпинская бухта отечественным и зарубежным кинематографистам. Популярный фильм «Человек-амфибия» режиссеры Г. Казанский и В. Чеботарев снимали именно здесь, где, кстати, родился и исполнитель главной роли Ихтиандра — артист театра и кино Владимир Коренев.

Живописная Ласпинская бухта и ее окрестности — один из наиболее привлекательных для кинематографистов уголков Крыма, который уже давно стал огромной сценической площадкой для съемок художественных и документальных кинофильмов.

Древняя земля Тавриды видела апостола Андрея Первозванного, великого славянского просветителя Кирилла, она стала колыбелью русского православия.

О феномене воздействия Крымского полуострова на судьбы творческих личностей всем известно. Именно здесь зародилось и создавалось знаменитое учение о биосфере Владимира Ивановича Вернадского, ученого с мировым именем. В Крыму был задуман и написан классический труд выдающегося ученого-энциклопедиста Николая Яковлевича Данилевского «Россия и Европа», не утративший своей актуальности и в наши дни. На этой земле известный путешественник тверской купец Афанасий Никитин начал работать над путевыми записками «Хождения за три моря». Крым, по признанию Пушкина, стал колыбелью его «Евгения Онегина».

Все они и многие другие известные деятели великой многонациональной культуры — ученые, писатели, поэты, художники, композиторы — всегда плодотворно работали на благодатной и в чем-то загадочной крымской земле. Секрет притяжения к этому южному уголку разных народов, которые как волны перекатывались по ней на протяжении веков, не разгадан и необъясним до сих пор. Почему все, кто побывал в Крыму, стремятся непременно вернуться именно сюда, ведь красивых мест на земле немало? Но Крым один, и он неповторим.

Т. Брагина. «Путешествие по дворянским имениям Крыма»

***

Дачные персонажи.

Наибольшую сохранность являет дача А. В. Кравцова, выстроенная по проекту Ивана Билибина в 1911–1912 гг. для его сына Вадима: белый домик, который виден со всех сторон бухты. Лепка на фасаде и утраченная роспись наличников тоже принадлежат Бибилину. До революции на этой даче жил зять Кравцова, будущий Герой Соцтруда, лауреат Ленинской премии и академик А. Ф. Иоффе с супругой.
Здесь у них родилась дочь Валентина, которая в 1966 г. по просьбе М. Л. Лезинского составила схему размещения дач, правда, очень приблизительную и, стало быть, весьма условную. Можно только дивиться, почему этот объект не взят на госучет как памятник истории и культуры: чуть ли не единственная архитектурная работа И. Я. Билибина!



Крым, Батилиман, схема планировки, рисунок автора, 2003

 

Ученицы Иоффе воспоминали: “В его силе и быстроте реакции мы убедились однажды на практике. Мы направлялись из Батилимана в горы — в Байдарскую долину. Абрам Федорович шел впереди по крутому подъему, позади него шел груженый двумя чемоданами ослик, за осликом — отец, Марина и я. При переходе с крутой тропинки на проезжую дорогу Абрам Федорович взял осла под уздцы, что, оказывается, нельзя делать. Осел любит ходить только сам по себе. Осел попятился, его задние ноги сорвались, и он на мгновение повис над пропастью. Абрам
Федорович быстрым рывком втянул осла с чемоданами на дорогу и тем
самым спас осла и нас троих” [6].
Дача была завещана Абраму Иоффе, родственники-Кравцовы возражали, и ученый, не любивший бытовых склок, от нее отказался. В 1919-м дом все равно национализировали, и Иоффе выезжали на бывшую дачу как гости.

Батилиман, дача С. Я. Елпатьевского, реконструкция автора, 2003

Следующую по оригинальности форм составляет полуруина дачи Сергея Яковлевича Елпатьевского (1854–1933), врача и мемуариста, этнографа и сказочника, “обладателя неисчерпаемого сокровища любви к людям, добродушного и веселого” (М. Горький). В 1901 г. он был дачным доктором Льва Толстого в Гаспре (в 19201х — лечащим врачом Ленина), а высоко над Ялтой выстроил знаменитую Белую дачу. Руины батилиманской дачи ныне — на территории ДОЛ “Батилиман” Черноморского флота Российской Федерации. На веранде первого этажа, под

протекающим потолком четырехколонного портика с изящными, почти дорических пропорций фустами в летнее время происходят днем занятия детского кружка, а вечером за длинным столом собирается шумная компания под водительством Леонида Аркадиевича Ливадарова, который щедро потчует собравшихся крепкою “Ливадарихой”.
Добротные пропорции дачи Елпатьевского (см. рис.) позволяют заключить, что писатель тоже воспользовался услугами Билибина, пригласив его к проектированию. Во всяком случае, кроме Билибина и Владимира

Яковлевича Курбатова (1878–1957) среди пайщиков Батилимана людей, причастных архитекторству, не было: Бибилин (как В. М. Васнецов и М. А. Врубель), пробовавший силы в этом ремесле, наверняка является автором дачи Елпатьевского (искусствовед и историк Петербурга В. Я. Курбатов едва ли
мог выполнить проект). Глядя на этот дом, приходят на ум слова Андрея Белого из романа “Маски” (1934): “Домик — весь в отколуплинах, ржавооранжевый, одноэтажный, с известкой обтресканной, с выхватом, красный кирпич обнажающим” [7]. И вправду, восстановить его несложно.
На месте дачи Чирикова нынче камбуз ДОЛ “Батилиман”. Пожалуй, если б не революция, Евгений Николаевич Чириков (1864–1932) стал бы “русским по форме и межнациональным по содержанию” мифологом вроде Мирча Элиаде. В гражданской войне Чириков принял живейшее участие на стороне Белого
Движения. В 19201м, в Коломне, выступая перед рабочими, он неловко пошутил насчет советской власти; его арестовали и думали расстрелять, но Борис Пильняк, у которого гостил писатель, кое-как уладил дело. Эпизод стал известен Ленину, и Чириков через наркомздрава Семашко получил записку от однокашника по Казанскому университету: “Евгений Николаевич, уезжайте. Уважаю Ваш талант, но Вы мне мешаете. Я вынужден Вас арестовать, если Вы не уедете. В. Ульянов-Ленин” [8]. Писатель уехал сначала во Францию, затем в Чехословакию, и там сочинил роман “Зверь из бездны: Поэма страшных лет”.
Впрочем, Антон Павлович Чехов отзывался о писаниях Чирикова неодобрительно: “чирикает и надувается”.
Дача профессора-историка Павла Николаевича Милюкова (1859–1943), видного государственного деятеля (“Милюков1Дарданелльский”), председателя ЦК партии конституционных демократов (кадетов), затем министра иностранных дел Временного правительства, затем идеолога Белого Движения, — сохранилась отменно, а вот дом его друга, профессора Московского университета Фёдора Фёдоровича Кокошкина (1871–1918), одного из основателей кадетской партии и председателя Совещания по подготовке Закона о выборах в Учредительное собрание, сильно перестроена: стала служебным зданием ДОЛ “Чайка”.
В хорошей сохранности дача основоположника российского лесоведения Георгия Фёдоровича Морозова (1867–1920), автора знаменитого
“Основания учения о лесе” (ныне — медпункт ДОЛ “Чайка”). От дач
Ростовцева, Редько, Станиславского и его коллеги Льва Сулержицкого
— одни фундаменты, дачи Вернадского и Куприна сохранили стены, на
месте дачи Курбатова (возможно, на ее фундаментах) ныне электроподстанция ОК “Чайка”. Сокрушительное землетрясение 1927 г., оползень
19321го, война (немцы и румыны, устроившие в домах конюшни и кло1
зеты), разбор камня на новое строительство — причины удручающего
зрелища.
Иоанн Батилиманский. “
Долгожителем” Батилимана среди пайщи1
ков стоит считать Ивана Яковлевича Билибина (1876–1942). В 1913 г. он
приобрел в урочище готовый дом, выиграв по жребию участок у самого
моря (ныне на территории ДОЛ “Батилиман”). “По жребию Билибину
достался отрезок земли у самого моря, на нем стоял маленький, крытый
черепицей рыбацкий домик грубой каменной кладки, с навесом на че1
тырех деревянных столбах. К домику Иван Яковлевич пристроил про1
сторную мастерскую, из окна которой открывался вид на море и на Ла1
спи” [9]. Начиная с 1913 г., в начале лета, по окончании отчетной уче1
нической выставки в школе Общества поощрения художеств, Билибин
отправлялся в Батилиман. Р. Р. о’Коннель, ученица Билибина, ставшая
в 1912 г. ненадолго его женой, писала: “Смолистый запах сосен и мож1
жевельника, скрипение цикад, горячие скалы, шум прибоя на этом са1
мом глубоком по берегу Крыма месте моря и полное отсутствие людей.
Осенью дует норд1ост, осыпаются со скал реки камней, хрипло лают ли1
сицы, и все громче шумит прибой. Вот в этой романтической обстанов1
ке я ближе познакомилась с Иваном Яковлевичем Билибиным… С известным археологом М. И. Ростовцевым и начинающим археологом
Митей Дервизом мы облазили пещеры и погребения Чоргунской доли1
ны. Там, среди древних черепков, я нашла ручку от амфоры с начертан1
ным на ней именем греческого мастера… Зная хорошо латинский язык,
Иван Яковлевич стал трудиться над переводом “Метаморфоз” Овидия.
Миф об Аполлоне и Дафне был переведен звучным гекзаметром”. Би1
либин не любил модных курортов: привлекала природа нетронутая, и
вместе с компанией батилиманской молодежи он путешествовал по
Крыму пешком, верхом, татарских телегах — можарах [10]. “Билибин
после первого знакомства с Батилиманом сделался его поклонником.
Ему очень повезло, и все ему завидовали, так как на принадлежащем
ему участке стоял хороший дом, который построили для себя рыбаки.
Дом был вполне сносный для жилья, а художник с присущим ему вку1
сом и уменьем преобразил его в уютный коттедж, — писала К. Н. Янович, — Иван Яковлевич наслаждался видом из окон, выходящих на море и на Ласпи. Работал он много, так как тем для этюдов находилось сколько угодно” [11]. Сочетание лубка, древнерусской иконописи и орнамента, замешенных на “контурной линии” (фактурной основе модерна) — ощущаются в крымских пейзажах Билибина.
Билибин провел в Батилимане лета 1913–1917 — сентябрь 1919-го, август 1939-го и августсентябрь 1940 г. (будучи доктором искусствоведения, профессором, умер в блокадном Ленинграде в 1942 г. и похоронен в братской могиле на
Смоленском кладбище). Если февральскую революцию он встретил
сочувственно и даже выполнил эскиз нового герба (двуглавый орел
без корон), то октябрьский переворот — настороженно: известие настигло его в Батилимане, и он прожил здесь безвыездно два года. Мастер продолжал иллюстрировать былины, выполнил несколько композиций к “Руслану и Людмиле”, писал пейзажи и первые станковые портреты.

Батилиман, дача Кравцова–Иоффе, 2002
Средством к су1ществованию служила продажа старых и новых произведений богатым коллекционерам. Уехал из Рос1
сии в феврале 19201го, вернулся — в сентябре 19361го. Будучи привер1
женцем натуры, всегда оставаясь верным принципу акрибии, Билибин
создавал т. наз. “портреты местности”. Билибинские пейзажи имеют
конкретное географическое название: “Батилиман. Гора Каланых1Кая”
(1917), “Ласпи. Скалы Сахарные головки” (1917). Но даже если пейзаж
назван “Горные вершины” (1916) или “Старые орехи” (1918), по нему
можно найти изображенный уголок природы. Вершины гор и долины,
ущелья и водопады, можжевельники и деревья земляничника — излюб1
ленные Билибиным мотивы.
Дочь Чирикова, Людмила, писала: “В 1918 году, когда революция
была в полном разгаре, наша семья оказалась в Бати1Лимане и застряла
там надолго, так же как и другие обитатели имения. Тогда еще многие
пайщики не успели построить себе дома, наш дом, как и большинство,
был не совсем достроен. Билибин же сразу приобрел себе бывший ры1
бачий домик около пляжа. Он шутя часто говорил: “Это самое хорошее
место, чтобы любоваться, как купаются наши прекрасные юные бати1
лиманки”. Тогда была им написана поэма “Мыло1Кил” (кил — разно1
видность отбеливающих глин; местные жители использовали кил в ка1
честве мыла)… Наши дачи соединялись не очень долгой, но очень кру1
той тропой по обрывам с виноградниками, которые спускались к берегу моря. Мой отец был связан большой дружбой с художником, и мно1
го веселых и интересных бесед за стаканом вина происходило на нашем
балконе с белыми колоннами [12], и затягивались эти беседы до полу1
ночи. Я помню, как раз Билибин выпил лишнего, и мы с балкона смо1
трели с тревогой, когда он с фонарем, в темноте, возвращался домой по
этой крутой тропинке. Огонь его фонаря тревожно колыхался, и вдруг,
проделав петлю в воздухе, круто спустился вниз и погас. Мы все рину1
лись его спасать” [13]. Дальше Л. Е. Чирикова пишет: “Жизнь в Бати1
Лимане постепенно становилась труднее и труднее, приходилось по
очереди всем жителям ходить с осликом по крутой дороге в соседнюю
Байдарскую долину за провизией. Кроме рыбы, что мы покупали у ры1
баков, все уже выдавали по карточкам, включая керосин. Для экономии
по вечерам мы собирались все в одном месте и зажигали одну общую
лампу. Дамы могли рукодельничать, художники рисовать и, главное,
могли что1нибудь читать вслух. Большинством голосов было решено,
что будем читать Диккенса… Время было тревожное, и мы, небольшой
компанией художников, моих родителей, Билибина, поехали в город
Новороссийск. Кругом был хаос и запустение, и жестокая эпидемия ти1
фа” [14]. Билибин, вернувшись в СССР, в 19401м посетил Батилиман в
последний раз и написал несколько пейзажей. “Рыбачий домик” и ма1
стерская художника, несколько перестроенные, сохранились.
Технология.
Поскольку приличной дороги в Батилиман не было,
стройматериалы подвозили морем. С водой было трудно практически
до 19701х годов. В 19101х вода для хозяйственных нужд собиралась в
специальные бассейны у каждой дачи, а питьевая привозилась на татар1
ских мажарах из Байдарской долины. Техника кладки подпорных стен
— прелюбопытная: квадры разной величины, едва отесанные, клались
один на другой с мнимой перевязкой швов без раствора [15]. Держатся
до сих пор. Камни для дач отесывались только с двух сторон: внутрен1
ней и внешней, а затем клались так же, как и в подпорных стенах, впро1
чем, на цементном растворе. Колонны дач Кравцова1Иоффе и Елпать1
евского — железобетонные. Строительными рабочими были преимуще1
ственно татары, которые испокон веков знали технологию безраствор1
ного устройства каменных кладок из бутового камня, позаимствовав ее,
вероятно, еще у тавров.
Сейчас у Батилимана начинается другая история, иные люди зани1
мают сохранившиеся здания прежнего “Профессорского уголка”, одна1
ко предложение крымского историка1краеведа М. Л. Лезинского каса1
тельно устройства в урочище литературно1художественного мемориаль1
ного комплекса действительно может заинтересовать учредителей Международного фонда реконструкции и восстановления памятников
Севастополя — Правительство Москвы и Севастопольскую городскую
государственную администрацию. Что же именно будет составлять этот
комплекс, ведь подлинных, неискаженных объектов “Профессорского
уголка” в Батилимане не осталось, а создавать абстракции — не правда
ли, дело минувшего? Время романтиков сменилось временем прагматиков, и единственное, что можно сделать для Батилимана, который ценен историческим “дымом отечества” и ароматами реликтовых растений, — постараться не нарушить созданного Богом и человеком: моря, можжевеловых зарослей, “профессорских” руин и человеческих отношений.
2003
1.
М. Минкус, Н. Пекарева.
Иван Александрович Фомин. М., 1953. С. 31,
162–171.
2.
П. Ф. Алёшин, Г. Д. Дубелир.
Комперия1Сарыч. Петроград, 1918.
3.
См.:
Б. Добрынин.
Ласпи (Географический очерк) // Крым. 1927. № 1 (3). С.
41–51;
Ю. Хохряков.
Южный берег Крыма. Севастополь, 1964. С. 159;
М. Л.
Лезинский.
Батилиман. Симферополь, 1968;
Е. В. Веникеев.
Архитектура Севасто1
поля. Симферополь, 1983. С. 151–152;
Г. В. Голынец, С. В. Голынец.
Иван Яковле1
вич Билибин. М., 1972. С. 109–113;
Л. Е. Чирикова.
Вспоминая Билибина // Наше наследие. 1991. № 6 (24). С. 30–34; Воспоминания об А. Ф. Иоффе. Л., 1973.
С. 127;
С. Я. Елпатьевский.
Воспоминания за пятьдесят лет. Уфа, 1984. С. 256;
Е. В.
Веникеев.
Севастополь и его окрестности. М., 1986. С. 34;
М. Л. Лезинский.
Севас1
тополь–Батилиман. Симферополь, 1995.
4.
В. И. Вернадский.
Дневники 1917–1921 гг. Киев, 1997. Т. 2. С. 16, 54, 83.
5.
В. Н. Славянов.
Отчет по гидрогеологическим работам 1948 года в районе Ба1
тилимана–Ласпи (рукопись). Симферополь, 1948–1949.
6.
Воспоминания об А. Ф. Иоффе. С. 127.
7.
Андрей Белый.
Стихотворения и поэмы. М.; Л., 1966. С. 384.
8.
А. П. Люсый.
Окоп и спальня: “Незеленый” толстовец Гражданской войны //
Знамя. 2001. № 8. С. 15.
9.
Г. В. Голынец, С. В. Голынец.
Иван Яковлевич Билибин. С. 109.
10.
Там же. С. 110–111.
11.
Иван Яковлевич Билибин. Статьи. Письма. Воспоминания о художнике.
Л., 1970. С. 162.
12.
Постройка в прежнем виде не сохранилась; см. фото из архива М. А. Чири1
кова (г. Нижний Новгород) на стр. 369.
13.
Л. Е. Чирикова.
Вспоминая Билибина… С. 31–32.
14.
Там же. С. 32.
15.
Ю. В. Крикун.
Пам’ятники кримськотатарської архітектури (XIII–XX століття). Сімферополь, 2001.

 

Запоздалое открытие Европы

И о Милюкове, и о Билибине и о Елпатьевском, и о многих других личностях, у меня есть что рассказать. Не хочу быть скромным, сошлюсь на свои книжки .  — скромность украшает девушку и то до определённого возраста! Когда-то, они, — книжки о Батилимане, я имею в виду! — были единственными,написанные об этом «профессорском уголке».
Появились они благодаря нескольким случайным обстоятельствам: во-первых, я работал тогда электриком на номерном военном судостроительном  заводе в Севастополе, и меня от завода, так же в должности электрика+моториста, послали в Батилиман, где  в прошлом находились дачи людей, известных в науке , искусстве и литературе, а сейчас – пионерлагерь, принадлежавший этому номерному заводу. 
Во-вторых, мне вручили папку с грифом «секретно» из коей я почерпнул многие сведения, как о самом «профессорском уголке в Крыму», так и о людях, заселявших эти дачи, многие из которых названы в этой секретной папке «врагами народа»
В-третьих,  в Батилимане я совершенно неожиданно для себя встретился с Валентиной Абрамовной Иоффе, доктором физико-математических наук, одной из разработчиц атомной бомбы, работавшей на Курчатова., — она же, единственный человек, в паспорте которого значится место рождения – Батилиман.
Это Валентина Иоффе показала мне список, — ксерокопию списка! — из 93-х фамилий, подлежащих уничтожению после испытания атомной бомбы. Список был представлен Берием Иосифу Сталину и на нём рукою вождя начертано: “Ознакомлен. Вернутся к этому вопросу после испытания атомной бомбы. Иосиф Сталин”.  
А в списке том, кроме самого Курчатова, было много академиков, в том числе и имя Валентины Абрамовны Иоффе.  
В моём блокноте до сих пор  сохранилась  схема-план  расположения  дач, собственоручно начертанная рукою Валентинтины    Иоффе и на этой схеме нарисованы все дачи, принадлежащие членам кравцовского кооператива. И этим планом  – я его опубликовал в своих краеведческих  книгах! – пользуются до сих пор. 
Заглядываю в свой блокнот – когда же это было? Дата тоже поставлена рукою Валентины Абрамовны: «25 мая 1966 год».
Чтобы ничего не придумывать заново, приведу несколько отрывков из двух моих книг — “Батилиман” и “ Все дороги ведут в Батилиман». Естественно, с сылкой на день сегодняшний и  лирическими отступлениями, которые редактор первой книги, вычеркнув их, сказав при этом.
«Ну к чему эти подробности, Михаил Леонидович!?. Вы не возражаете, если я их вычеркну?» 
Первое издание «Батилимана» вышло через четыре года, после того, как была сдана рукопись, в 1970 году, малым тиражом в 10 тысяч экземпляров. И я очень рад, что у всех севастопольских краеведов она хранится.
Ну, а вторая, «Дороги ведут в Батилиман», вышла через тридцать лет, мизерным тиражом тиражом в 500 (пятьсот) экземпляров. И то потому, что нашлись меценаты, которые, как они говорят, по моей первой книжке исходили-излазили все тропки батилиманские и прилегающие к ним. Но подробности о жизни батилиманцев, я разбросал по многим своим книгам. Такой я хитрый! 
Вот и сейчас, рассказываю о славных дачниках батилиманских, волею судьбы, оказавшихся за пределами своей жестокой родины.
+++   +++   +++
Перекрученная, переверченная древняя дорога-тропка выводит нас к горному массиву Куш-Кая,что в переводе, — опять же с татарского! — означает Птичья скала. Раньше на этих скалах жили гордые птицы — орлы, но сейчас их нет, —  покинули эти места, не смогли смириться с шумом машин…
По сторонам узкой дороги дикая первозданная красота. Огромные валуны нагромождены друг на друга и краснеют своими боками, словно их поджаривали на гигантской сковороде. Каменюги самых различных цветов и оттенков и самых причудливых форм. 
  Батилиман, что находится неподалеку от Севастополя  — значит Глубокий залив. В древних рукописях это название не упоминается. Жители, которые впоследствии заселили окрестности Батилимана, располагались рядом, в районе Ласпи. Раскопки наводят нас на мысль, что это урочище было густо заселено. Найдено множество амфор для вина и масла — учёные мужи датируют их У веком до н. э. В литературе имеется описание керамического завода в бухте Ласпи, и, вообще, здесь много примет древности. В лесу вы можете натолкнуться на куски черепиц с клеймами в виде зверей и птиц, на обломки пифосов и амфор, на обомшелые развалины зданий.
25 марта 1790 года в Крыму произошло сильнейшее землетрясение. Во время этого бедствия в горах образовались трещины, в которые ушла вода из ласпинских источников. А вода — это жизнь. Между прочим, для Эрец-Исраэль тоже!
Местные жители из района из района Ласпи перебрались в Хайтинскую долину. И, примерно, в 1792 году земли в районе Хайту-Батилиман перешли во владения к графу Мордвинову, который начал собирать с местных жителей арендную плату.
Плодородная Хайтинская земля давала большие доходы, и это позволило выкупить у Мордвинова землю, хотя он запросил за неё немало, — 37 тысяч, что по тем временам сумма была немалая! Мог бы и подешевле, — земель у графа было немало по всему Крыму!
Деньги были собраны и, расчедрившись, Мордвинов подарил татарам-крестьянам впридачу ещё и Батилиман, — в то время его называли Баты — Лиман! — бывший в то время пустой, заброшенной территорией. Там на берегу моря, находилась одна-единственная хижина, в которой проживал волосатый человек, ушедший в себя от дел мирских и, считавшийся среди местных жителей святым. Во всяком случае, пищу ему доставляли аккуратно, не требуя никаких денег. Сейчас бы его назвали бомжом, человеком без постоянного местожительства!
Задолго до осады Севастополя 1854 — 1855 гг. местные жители продали землю батилиманскую и Ласпинское урочище, — помните, оттуда 
ушла вода! — французу Вассалу.  Посмеивались крестьяне, что всучили ничего не понимающему “хрянцузику” бросовые земли, содрав с него  приличную сумму! Но Мордвинов им подарил эти земли, как подарок , а они — продали.
И впервые, рядом с Батилиманом, в Ласпинской долине были построены комфортабельные дома, винные погреба и высажены французские сорта винограда, из которого предприимчивый француз давил превосходное вино.
Вина из вассальского подвала были хорошо известны не только в Крыму, но и всей России, — Крым принадлежал тогда России! Славился и вассальский виноград, — хотя татары и сами были мастаки по винограду! Особенно удачным сортом, дающим обильный урожай, считался Мускат Александрийский. И можно только удивляться, почему этот сорт исчез из горного Крыма.
Это я, ради красного словца, сказал, “удивляться!”, — выселили татар, исчезли многие сорта винограда. В том числе, и Мускат Александрийский, — чубуки для крестьян-татар  “мусье хрянцуз” не жалел!
После первой обороны Севастополя, батилиманские земли и Ласпинская долина вновь отошли местным жителям, — отобрали у “супостата” долину, ставшую плодоносной в хозяйских руках! 
В 1910 году, бросовый кусман земли под названием Баты-Лиман, купил  помещик Андрей Васильевич Кравцов.
Основатель курортного Батилимана Андрей Кравцов никогда не помышлял о строительстве собственной дачи в Крыму, хотя он был далеко не беден, — ему принадлежали обширные поместья в Воронежской губернии, но и его средств было явно маловато . В Крыму, да ещё у самого Чёрного моря, строили свои особняки титулованные богачи и члены царской фамилии. Но первичный капитал нашёлся: сын Андрея Васильевича Вадим родился под счастливой звездой, — в день его рождения, крёстный, положил ему в люльку “на зубок” акции Владикавказской железнодорожной компании. Акции считались бросовыми, никто из окружения помещиков Кравцовы, всерьёз не принимал железную дорогу, — “Кому она нужна эта железка!? Лошадушка не даст себя потеснить!” — не верили в доходы от неё, и считали, крёстный просто сделал красивый жест, всучив младенцу ничего не стоящие бумаги.
Но жизнь не посчиталась с мнением доморощенных предсказателей и, уже будучи студентом Политехнического института в Петербурге, Вадим Кравцов стал получать приличные дивиденты с “бросовых” акций и, неожиданно для себя и отца стал очень богатым человеком. Конечно, по меркам воронежского помещика! 
Деньги требуют применения и на семейном совете было решено строить дачу в Баты — Лимане. На этом настоял Вадим. Студентом он совершил экскурсию по Южному берегу Крыма и считал, что лучшего места не сыскать по всему Крыму.
В южные края России выехал сам “батька” Андрей Васильевич Кравцов, с намерениями, тут же приступить к строительству особняка, да такого, чтобы слюною от зависти изошли его недоброжелатели! А недоброжелателей у деловых людей во все времена было предостаточно!
… В Крыму этого “очень богатого человека” ( Кравцова-старшего!) ждало разочарование: хоть доходы от железнодорожных акций были приличными, да и на свои барыши  грех жаловаться, но их явно было недостаточно, чтобы отвоевать у природы и людей, — земли Баты-Лимана принадлежали общине и они требовали за них большой выкуп. Хотя сами их не использовали из-за нехватки воды. Воистину, сам не гам и другому не дам!
Но Кравцов-старший был мудрым человеком и нашёл единственно правильное решение: там, где не под силу одному человеку — под силу коллективу. И он создаёт кооператив для освоения этого, удивительного, даже избалованного Крыма, места.
И летом 1911 года был положен первый камень в здание Кравцовых…
Это двухэтажное здание сохранилось до сегодняшнего дня и является самым красивым и оригинальным в Батилимане. Его легко узнать: на нём сохранились фрески, сделанные рукою члена кооператива, талантливым сказочником, иллюстрации которого известны всем художникам мира, Иваном Яковлевичем Билибиным. Да и само здание построено по его рисункам и эскизам.
Помните, в Севастополе, Аркадий Аверченко создал клуб «Гнездо перелётных птиц» ? Большими «птицами этого «гнезда были» художник Иван Билибин и его жена Александра Потоцкая, — Валентина, ещё будучи Валькой, многое запомнила и, рассказывая мне   об обитателях Батилимана, не обошла она стороной и Потоцкую, — их было две «одна нормальная Потоцкая, другая – ненормальная!» При случае, расскажу о «ненормальной», а сейчас о «нормальной» — Александра Потоцкая достойно дополняла своего великого мужа, была она театральный декоратор и фарфорист. И, когда российские интеллигенты  покидали свои родовые гнёзда в двадцатых годах, она с мужем разделила судьбу многих . 
Долгих пятнадцать лет прожили талантливые супруги во Франции. Но Франция была только местом проживания – за годы эмиграции они объездили – обходили всю Палестину, Египет, Ливан…И всюду, где бы они не бывали, пополняли свою уникальную  коллекцию, начатую ещё в России.
И, когда супруги Билибины вернулись на родину, они привезли с собою всё, что собрали за многие годы.. Всё. До последнего гвоздика. Одной из самых оригинальных работ последних лет жизни были иллюстрации к сборнику былин “Героическое прошлое русского народа”. Работу над этой серией художник начал в 1939 году и продолжил во время Отечественной войны в блокадном Ленинграде. Он не эвакуировался из осаждённого города, считая, “из осажденной крепости не бегут, а обороняются…” Ивану Яковлевичу Билибину не довелось дожить до Победы, он скончался в 1942 году… Картины и рисунки Билибина хранятся не только в музеях – не мало их и в частных коллекциях. Даю одну наводку: у Валентины  Абрамовны хранится акварель «Батилиман», подаренная художником её отцу.                                Среди туристов и экскурсантов, которые толпами валят сюда, происходят частые споры: одни говорят, что этот особняк с билибинскими барельефами принадлежит, — принадлежал! — помещикам Кравцовым, другие — академику Абраму Иоффе. Где же истина? — Это тот редкий случай, когда обе стороны  правы. Прежде всего, — улыбнулась Валентина Ивановна, — основатель Батилимана, курортного Батилимана, — поправила она саму себя, — Андрей Васильевич Кравцов — мой дед.
— Да ты, оказывается, полукровка, Абрамовна!..Ну, ну, рассказывай. И, пожалуйста,  подробней!.. — — Моя матушка, Вера Андреевна, была самой “несамостоятельной” дочерью Андрея Кравцова. Дворянка, помещица, умница, — дед видел в ней, а не в своём “непутёвом” сыне, достойного продолжателя своего дела. Но мою мамочку не интересовали ни земли, ни собственные особняки, ни кареты с вензелями, она хотела одного: учиться!
— А, Валентина, теперь понятно, почему ты скрывала своё происхождение! — вспомнился мне “ список девяностотрёх” со сталинской резолюцией.
— Как же! От Берии ничего не скроешь! Но не о том сейчас речь!..Перед самой Октябрьской революцией, мама, наперекор своему отцу, окончила гимназию в Петербурге и хотела поступить в институт. Но мой дед и слышать об этом не пожелал.”Ни дам ни копейки! Поголадает, настрадается и вернётся домой как миленькая!”Невозможно предугадать, чем дело бы кончилось, да и не надо гадать, чем окончилась бы схватка между отцом и дочерью, если бы мать не встретилась с “хулиганистым” профессором Политехнического института Абрамом Иоффе… Да, да, хулиганистым! В те годы профессор-мальчишка и по морде мог дать!.. Молодые люди полюбили друг друга и вскоре поженились. Миша, ты себе даже представить не можешь гнев моего деда, гнев дворянина-помещика Андрея Кравцова, когда он узнал об этом факте… Но оставим и эти  разговоры для семейной хроники, хотя они и очень интересны и о которых я тоже писал… Перейдём к тем дачам, которые связаны с Сашей Чёрным…Раскроем блокнот — заглянем в план!..
Есть на ней и дача Павла Николаевича Милюкова , имя которого замалчивалось в России многие годы, а, если и упоминалось в истории, то только как классового врага. А, между тем, Павел Милюков был известнейшим историком, учёным и политиком крупного масштаба . Был он – к счастью или несчастью своему? – членом Временного правительства… Это ему, Павлу Николаевичу Милюкову, принадлежит фраза, сказанная на митинге 11 июня 1917 года:
«Что делать с Лениным и его единомышленниками?» — спросили у него.
«Этот вопрос мне задавали не раз, и всегда я отвечал на него одним словом – арестовать!»
Милюков обвинял большевиков в контрреволюции и в стремлении узурпировать власть не во благо народа.
Конечно, когда большевики-ленинцы пришли к власти, Павлу Милюкову ничего не оставалось делать, как эмигрировать за границу. Что он и сделал.
Но он тогда не знал,  с какой стервой связался – картавый кровосос, хитроумным путём, захвативший власть «вождь пролетариата»  Владимир Ильич
Ленин не имел такой привычки прощать врагов своих – в 1922 году на Милюкова было совершено покушение.
Стреляли в упор!  Милюкова закрыл своим телом его преданный приверженец и товарищ по Думе Владимир Набоков. Да, да, отец того самого знаменитого Владимира Владимировича Набокова, который написал всемирно известную «Лолиту», множество ещё превосходных книг и, который   произнёс прощальную речь над гробом  своего товарища Саши Чёрного…
До конца жизни своей Милюков скорбил о своём товарище и друге!Но, несмотря на жутчайшую критику его собственной персоны персоны в российской прессе, — а, как газеты Страны Советской умеют издеваться над личностью, это мы знаем! – несмотря ни на что, Милюков не желал поражения России, как государства и критиковал всех, кто требовал вооружённых походов на большевистскую страну. Больше того, в условиях гитлеровской оккупации Франции, он пишет статьи в поддержку борьбы Советской Армии с фашизмом. Павел Милюков никогда не отождествлял народы России с большевиками и в своих книгах предрекал   крах коммунистам  от собственного же народа. Так он и произошло!
Павел Николаевич Милюков скончался в 1943 году во Франции – ему было восемьдесят три года …
Одну из дач в этом «профессорском» посёлке занимал известный во все в мире, но не издаваемый и не упоминаемый в советские времена, писатель Евгений Николаевич Чириков. Сейчас эта дача уничтожена, — как и многие другие! – и, чтобы найти место где она находилась, надо свериться по «плану Валентины Иоффе» или спросить у меня: на месте этого здания —  сейчас огромный чёрный валун.
Евгений Чириков  — постоянный участник «Гнезда перелётных птиц»  эмигрировал в начале в Болгарию, — хотел чудак быть ближе к России «   большевизм не продержится и  нескольких лет!» , но процесс затянулся и Чириков перебрался в Чехословакию, в Прагу. На эмиграцию  у писателя были все основания — в братоубийственной Гражданской войне он был на стороне белого движения. И спас его – вождь мирового пролетариата Владимир Ульянов-Ленин.
В двадцатом расстрельном году, Чирикову – с грифом «сов.секретно», — красногвардеец  доставляет записку такого содержания:
  «Евгений Николаевич, уезжайте. Уважаю Ваш талант, но Вы мне мешаете. Я вынужден вас арестовать, если Вы не уедете».
Откуда же такая милость к врагам своим идейным? Оказалось, всё просто. И Владимир Ленин, и Евгений Чириков учились в одном Казанском университете и оба были исключены за «вольнодумство» — как не посодействать однокашнику. Да ещё крупному писателю, состоявшемуся  к этому историческому отрезку времени , а Владимир Ленин питал к определённым писателям  определённое отношение. Ильич  «дружил» с  Максимом Горьким, а Евгений Чириков, много лет сотрудничал с Горьким, о чём вождю пролетариата  было известно.               
Но, если будущего вождя мирового пролетариата выслали в имение его матери Кокушкино, то Чирикова заслали в Нижнее Поволжье – тогда это была глухомань! – и строго-настрого запретили даже появляться в больших городах. Особенно в тех, где были высшие учебные заведения. Вот с тех пор и начались скитания писателя по большой России.
Евгений Чириков был известен своими многочисленными произведениями у которых была счастливая судьба: первые его книги появились ещё на университетской скамье, первые его пьесы относятся к девяностым годам прошлого – уже позапрошлого! – века и принесли ему всемирную славу.
Батилиманцам  он уже был известен как автор трилогии «Жизнь Тарханова» и семнадцати томов «Избранного»
Знали батилиманцы и   о прогрессивных нравах своего товарища. Они знали о его пьесе «Евреи» — своеобразный отклик на погром в Кишинёве. В России постановка пьесы была запрещена, но она победным шагом шла по всей Европе. Его ставили в Германии, Австрии, Франции…Пьеса вошла в репертуар труппы известного и до нашего времени русского актёра Павла Орленева и с этой пьесой он объездил полмира!
Знали батилиманцы и об истинных отношениях Алексея Максимовича с Евгением Николаевичем. Они часто собирались – с бокалом чая! – за столом у своего товарища по музам Владимира Галактионовича Короленко,  дача которого находилась в том же Батилимане  у самого моря Чёрного! – и вели разговоры «за жизнь».
Если б Владимир Ильич, который Ленин, знал об истинных отношениях Чирикова с Горьким, то он вряд ли направил Чирикову послание такого рода?
Впрочем, это мои личные предположения – в башку вождя, да ещё «вечно живого» вклинится было нельзя, ни позавчера, ни вчера, тем более – сегодня!
А, между тем, Евгений Чириков, «побил горшки» с Алексеем Максимович и, но, большинству почитателей таланта двух больших писателей, обстоятельства спора были неизвестны. Лишь в 1921 году, уже находясь в эмиграции, Евгений  объяснит своё поведение в очерке, вышедшей отдельным изданием в Болгарии. Назывался очерк так – «Смердяков русской революции» — признаемся, многозначительное название..
Что же ставил в вину русский писатель «основоположнику советского реализма»? Многое. А главное то, что это человек, «вылезший из булочников и продавцов кваса», прикрывал беззакония и произвол, творимый вождями над российским народом, а созданное им кооперативное издательство «Знание» только Максиму Горькому и приносило огромные барыши, которыми он лихо распоряжался.
Это та правда, на которую мы многие годы закрывали глаза. Хотя и догадывались.
Лично я, прочитав, понравившиеся мне «Детство» и «Мои университеты» родил такой афоризм: «У писателя не может быть хорошей биографии, если ту биографию не напишет он сам». Но это уже мои умствования, не смотря ни на что, Максим Горький, как писатель остаётся одним из моих любимейших.
Евгений Николаевич Чириков нашёл успокоение на пражском Ольшанском кладбище 22 января 1932 года, рядом со своими знаменитыми товарищами, составляющими и сегодня цвет русской культуры.

Есть в Батилимане дача  — полуразрушенная дача, в моё время, а нынче восстановленная! – писателя-краеведа, так много страниц посвятившего Крыму Сергея Яковлевича Елпатьевского. Того самого Елпатьевского, о котором упоминает Андрей Седых и, который «сманил» Сашу Чёрного покинуть Париж и перебраться  на юг Франции , где у него уже был куплен дом на вершине горы в маленьком городишке Ла Фавьер.
Сергей Елпатьевский – это тот человек, которого российские литературоведы советских времён, называли типичнейшим представителем литературы прошедших дней. и не предрекали известность в будущем и…Ошиблись, господа генералы от литературы! Я, как в песне поётся, «не скажу за всю Одессу», о есть, за весь земшар, но за Крым и Россию ручаюсь – начался «бум Елпатьевского». Все, почти все, пишущие о Крыме, ссылаются на его правдивые очерки, которые он так и назвал – «Очерки Крыма». А каторжную Сибирь невозможно до конца понять, без литературных свидетельств Сергея Елпатьевского, рассказывающего нам о ссыльных людях, жаждущих воли, о жути сибирского безлюдья и ужаса полярных ночей…
Батилиманцы любили его его не только за его правдивые рассказы, но и за его человечность, за его ласковость –   забытое слово, тем более, чувство! —  за постоянное желание придти на помощь ближневу своему. Редкое качество даже сегодня.
Сергей Яковлевич был не только писателем, но и действующим врачом. И, когда в Москве в 1905 году был созван знаменитый Всероссийский съезд в память одного из героев Севастопольской обороны 1854-1855 годов, одного из замечательнейших людей России, хирурга Николая Ивановича Пирогова, Сергей Елпатьевский был избран председателем этого съезда.
После своего освобождения,  после московских притеснений, связанных не только   с его литературной деятельностью, хотя последнее и усугубляло, но и по политическим мотивам, Сергей Елпатьевский переежает на постоянное местожительство в Ялту, где он и встречается со своим другом Антоном Павловичем Чеховым.
Антону Чехову, — а он, конечно, сегодня известен всему читающему миру! – ставят в заслугу  создание общедоступного санатория для бедных писателей в Ялте, забывая, и даже преднамеренно умалчивая при этом, о Сергее Елпатьевском, которым был не только компаньоном-сотоварищем этого дела, но и работающим мотором. Хотя и носит этот санаторий имя Антона Чехова, — величина же! – но не меньшая в этом заслуга , — а, если честно, то и большая! – Сергея Елпатьевского. И я бы назвал санаторий именем « Сергея Елпатьевского и Антона Чехова». Именно в таком последовательности.
В те далёкие для нас годы, больные различными недугами, писатели приезжали в Ялту с надеждой: «Елпатьевский поможет», «Елпатьевский устроит»,  «Елпатьевский не оставит в беде». И Сергей Яковлевич старался: организовывал места в санаториях, создавал пункты бесплатной медицинской помощи. 
Были годы, — первомайские дни многих лет! – когда ремесленный люд выходил на демонстрации, а вместе с ними — их заступник и врач, лечивший   болячки не словом, а делом. И это при том, что Елпатьевский состоял на постоянном учёте в полиции.
Но  за участие в первомайских массовках  к Елпатьевскому никаких карательных мер не применялось, но комендант Ливадии, он же – градоначальник Ялты, полковник Думбадзе, при каждом удобном случае стал высылать писателя-врача за пределы Ялты. Ненадолго. На время. На месяц, другой!.. А удобный случай – это приезд в этот курортный город какой-нибудь особы царской фамилии.
По-видимому, — это моё предположение! – Сергею Яковлевичу это надоело и он решил скрыться от «всевидящего ока» в полудиком Крыму. И, когда Кравцов-старший стал создавать кооперетив в полудиком, — по тем временам! – уголке Крыма, поинтересовался: кто же войдёт в него? И, услыхав фамилии, тотчас согласился.

Михаил Лезинский

А.В. Иванов. «Ласпи: от Айя до Сарыча. Историко-географические очерки»

 Дачный посёлок «Батилиман»

На исходе XIX века жители деревни Хайто приобрели у наследников Н.С. Мордвинова часть земель в Ласпинской котловине. Общая стоимость участков составила довольно значительную сумму — 37 тыс. рублей. Сделку осуществили, получив долгосрочную ссуду в Крестьянском банке. Батилиман при этом был получен едва ли не в придачу: владельцы сочли эти земли бросовыми. Спустя десятилетие оборотистые татары распорядились «подарком» наилучшим образом, продав его за те же 37 тысяч.
Инициатором приобретения выступили петербургский книгоиздатель Петр Ефимович Кулаков с супругой Людмилой Сергеевной, урожденной Елпатьевской, и юрист Виктор Антонович Плансон. П.Е. Кулаков достаточно хорошо знал здешние места, поскольку и ранее владел маленьким имением в Байдарской долине у деревни Скеля (Родниковское) и верно оценил перспективы. В 1910 году было основано «товарищество на паях» но приобретению участка земли в Батилимане для строительства дачного поселка. На следующий год была оформлена купчая.
Коллектив пайщиков подобрался весьма представительный. Первозданные урочища Батилимана очаровали известных деятелей российской культуры, науки и политики, составивших, по определению современников, товарищество «интеллигентных тружеников». В 1911—1912 годах в товарищество вступили 28 человек, среди них известные русские писатели В.Г. Короленко и Е.Н. Чириков, врач и литератор С.Я. Елпатьевский, художник И.Я. Билибин — выдающийся мастер книжной графики и сценического рисунка, замечательный иллюстратор произведений русского фольклора, художники-акварелисты отец и сын В.Д. и Д.В. Дервизы и Руднев. Вместе с ними в Батилимане обосновался ряд известнейших отечественных ученых: академик В.И. Вернадский, в то время профессор Московского университета, основоположник геохимии, автор теории биосферы; А.Ф. Иоффе, выдающийся физик, в 1912 году профессор, впоследствии академик АН СССР; автор «Учения о лесе», эколог и известный лесовод-практик профессор Г.Ф. Морозов; известный археолог профессор М.И. Ростовцев, проводивший в Ласпи первые археологические исследования; П.И. Милюков, также оставивший значительное наследие как ученый-историк, но все же более известный как крупный политический деятель начала XX века, лидер партии конституционных демократов, депутат Государственной думы, впоследствии министр иностранных дел Временного правительства. В Батилиманском товариществе состояли и его соратники по партии: профессор Киевского и Московского университетов Е.Н. Трубецкой и общественный деятель, лидер либерального земского движения И.И. Петрункевич (создается впечатление, что в Батилимане собрался едва ли не полностью ЦК партии кадетов — Милюков, Вернадский, Трубецкой, Петрункевич). В Батилимане приобрели участки выдающийся теоретик театрального искусства К.С. Станиславский, артисты Московского Художественного театра О.Л. Книппер-Чехова и Л.А. Сулержицкий, звезда русской оперной сцены Е.Я. Цветкова. Помимо перечисленных, среди основателей поселка были инженеры А.В. Кравцов и Редько, юрист Курбатов. Полный список членов «товарищества» автору, к сожалению, не известен, их число уже к 1912 году составило 26 человек и продолжало увеличиваться, однако известно, что многие документы, касающиеся товарищества, сохранились в архиве РАН в фонде В.И. Вернадского.

Старая батилиманская дорога

 

Старая батилиманская дорога

Во владение товариществу достался совершенно не тронутый
цивилизацией участок с чудесным пляжем, заросший можжевельником, скальным дубом и земляничным деревом. Из построек здесь находился лишь рыбацкий домик на самом берегу. Первые впечатления были различны. «Многих приезжающих сюда гнетет эта нависшая каменная стена, и может казаться, что вот-вот рухнет верхушка скалы Куш-Кая и засыплет все живое в Батилимане», — писала годы спустя Л.С. Врангель — дочь С.Я. Елпатьевского. По воспоминаниям Р.Р. О’Коннель-Михайловской, новые владельцы отправились знакомиться с приобретением большой компанией. От перевала к морю дороги не было, почтенной публике пришлось спускаться пешком, или скорее ползком, по крутым тропинкам, ночь провели в палатках на пляже, поужинав приобретенной у балаклавских рыбаков кефалью, запеченной на шкаре. Состоялись новые знакомства. Был приглашен землемер и размечены границы участков, распределили их демократично, по жребию. Не обошлось без некоторой зависти к И.Я. Билибину: ему достался надел с готовым, вполне пригодным для проживания, рыбацким домиком. Ялтинский инженер В. Загорский составил топографический план и основательное общее описание коллективного имения.
Освоение Батилимана началось с прокладки дороги. Для строительства наняли артель турок в 30—40 человек. Семнадцать поворотов старой батилиманской дороги извиваются по крутому скалистому склону горы Куш-Кая. Ее длина составляет около пяти километров. Местами строители буквально вгрызались в скалу, им пришлось возвести более десятка многометровых подпорных стен, над водотоками устроить основательный дренаж, преодолеть несколько коварных оползней. Первоначально дорога рассчитывалась на экипаж с тройкой лошадей, с 1932 года ее стали использовать и автомобилисты. Сооружение пути заняло всего один сезон. Видимо, производительность труда турок начала XX века была близка к таковой у современных бульдозеров, но, скорее всего, строители использовали трассу одной из многочисленных средневековых дорог, основательно ее благоустроив.

Недалеко от места пересечения старого батилиманского шоссе с современной трассой находится небольшое, поросшее древними можжевельниками, урочище, называемое «Турецкая поляна», в 1912 году здесь располагался лагерь турецких рабочих. С небольшими улучшениями старая батилиманская дорога служила до конца 70-х годов. К сожалению, в весьма недавнее время большой ее участок расточительно и бездарно погубили, и ныне она непригодна для проезда.Урочище Турецкая поляна

Урочище Турецкая поляна

В 1912—1914 годах в Батилимане заложили двенадцать дач. Постройки асполагались как бы в несколько ярусов на приморском склоне. Нарезать участки правильной формы на сложном рельефе было невозможно, наделы получились весьма причудливой конфигурации, вписанные в тесные, свободные от скал площадки. Наиболее удачными считались, естественно, участки, расположенные непосредственно у моря, однако они были и самыми маленькими, выше по склону участки побольше, а верхние самые просторные.
Постройки Батилимана не отличались размерами и особенными архитектурными изысками, их владельцы располагали не слишком значительными средствами. В большинстве случаев проекты построек выполнялись непосредственно строителем-подрядчиком. Часть владельцев дач, по-видимому, будучи людьми творческими, воплотила в строениях собственные замыслы. Впрочем, сохранившиеся здания очень симпатичны и органично вписаны в ландшафт. Материалы для построения первых дач подвозили морем. Территорию строящегося поселка засадили экзотическими растениями, персиками, миндалем и многочисленными кустами роз. На склонах был посажен виноград. Со временем планировалось построить причал, теннисный корт, библиотеку с читальней, концертно-театральную площадку, выставочный дом. Проект предусматривал даже кладбище. Одним из первых построили домик для управляющего поселком. Для поездок в Байдары за почтой и необходимыми мелкими покупками ему приобрели ослика. Значительная часть совладельцев Батилимана собственных дач построить не успела, что, впрочем, не мешало им регулярно наведываться сюда. Наиболее непритязательные к быту проживали в палатках, другие — пользовались гостеприимством родственников или соседей. Например, семейство А.Ф. Иоффе неоднократно останавливалось на даче Кравцовых, состоявших в родстве с супругой ученого. По воспоминаниям Л.С. Врангель, все гости «…переживали медовый месяц. Всё нам казалось чудесным в Батилимане, и мы были в восторге от его приобретения».
Дача В.Л. Кравцова. Батилиман

Дача В.Л. Кравцова. Батилиман

Вечной проблемой оставалась нехватка воды. В распоряжении батилиманских жителей был лишь маленький пересыхающий родничок к западу от поселка. В засушливое время года приходилось частично ввозить воду из источника Биюк-Чокрак в окрестностях села Хайто. Для полива растительности заботливо собирали дождевую воду, для чего у каждого дома были устроены подземные цистерны.
Со стороны Ласпи поселок начинался дачей инженера Редько, остальные особняки разместились между петлями дороги и морем, на живописном склоне горы Куш-Кая. Наиболее изящное и значительное здание Батилимана — дача инженера В.Л. Кравцова. Оно было построено по эскизам И.Я. Билибина. Маленькая белая вилла выдержана в классических формах: двухэтажный корпус с юга и востока окружен просторной террасой на уровне второго этажа, покоящейся на девяти колоннах. Окна и дверные проемы первого этажа обрамлены строгими пилястрами. Над окнами второго этажа фасады оформлены барельефами, и местами их растительные мотивы легко узнаваемы: И.Я. Билибин многократно использовал их в живописи и книжной иллюстрации. Дача Кравцова, вместе с расположенным рядом домом для служащих, неплохо сохранилась. Это самое примечательное здание Батилимана, своеобразный памятник творчества известного русского художника. К сожалению, оно не включено в свод памятников истории и культуры, не защищено от возможных перестроек и реконструкций.

Расположенная на предшествующем повороте дороги дача, предположительно принадлежавшая П.Н. Милюкову, значительно скромнее. Одноэтажная постройка на высоком цоколе некогда имела деревянную веранду, обращенную в сторону моря. Позже здание горело, и восстановили его без деревянных деталей. Сам владелец вспоминал: «Счастливый случай сделал нас собственниками участка, доставшегося по дешевой цене, по разделу с пайщиками в нетронутой, дикой местности между мысом Айя и заливом Ласпи с его рыбаками, ярко описанными в рассказе Куприна. На высоте над морем рядом с В.И. Вернадским я построил домик, стоивший всего тысячу рублей, но состоявший из четырех комнатушек с восемью кроватями для детей и приезжих». П.Н. Милюков не оставлял научных занятий, трудясь в Батилимане над очередными разделами «Истории русской культуры».И.Я. Билибин вполне удовлетворился недвижимостью, доставшейся ему по жребию: на его участке, находившемся ближе всего к морю, стоял рыбацкий дом, построенный, видимо, незадолго до приобретения Батилимана. По воспоминаниям современников, дом был грубой каменной кладки с черепичной кровлей, первоначально двухкомнатный, с выходившей на море открытой верандой на четырех деревянных столбах с деревянными капителями, в полной мере воплощавший крымские строительные традиции. Строение пришлось художнику по вкусу, И.Я. Билибин не скрывал наслаждения от вида из окон, отмечая, что Батилиман обладает «грандиозной, героической красотой», а реконструкцию дома ограничил пристройкой мастерской, просторной комнаты с большим окном. На участке была построена кухня и сооружена цистерна для сбора воды. Вокруг дома был высажен виноград, магнолии и розы, жилище художника преобразилось в уютный коттедж, обустроенный с присущим И.Я. Билибину вкусом. В батилиманское «владение» художник вложил гонорар за эскизы к постановке оперы «Аскольдова могила». Остается сожалеть, что дача Билибина до наших дней не сохранилась, на ее месте построена столовая детского лагеря.

Несколько западнее было построено двухэтажное здание с широкими окнами, некогда окруженное по периметру деревянной верандой, здесь разместились контора товарищества и несколько гостевых номеров. Архитектура его довольно простая, но сама кладка стен из притесанных по месту диких камней, неправильной формы, создает декоративный эффект. Строение неплохо сохранилось и ныне используется детским лагерем «Чайка».

Несколько выше стоит перестроенное здание двухэтажной дачи довольно сложной планировки, вероятно принадлежавшей В.Г. Короленко. Писателю так и не довелось воспользоваться здешним домом. В августе 1913 года строительство двухэтажного особняка только начиналось, и к его приезду была готова лишь небольшая времянка, что не помешало ему вести отсюда обширную переписку по делам журнала «Русское богатство» и отвечать на поздравления многочисленных корреспондентов с 60-летием. Позже дача писателя была достроена, и В.Г. Короленко надеялся в ближайшее время вернуться сюда, однако обстоятельства сложились иначе, и он больше не смог посетить полюбившийся ему уголок Крыма.

На восточной окраине соседнего детского лагеря «Батилиман» сохранилась полуразрушенная дача доктора С.Я. Елпатьевского, известного также своей общественной и литературной деятельностью. Двухэтажный особняк некогда был весьма изящной и, по-видимому, уютной постройкой. Относительно хорошо сохранилась терраса, выходящая на море, покоящаяся на четырех колоннах тосканского ордера. Из воспоминаний дочери С.Я. Елпатьевского:

«Застывший воздух пахнет можжевельником и терпентинным деревом, в открытые окна льется голубоватый свет от луны, и видно мерцающее и блестящее море… И уходишь по каменным ступенькам к морю, где глаза не могут насытиться душной ночью, где свет и тени оживляют манящие профили скал, мимо которых проплыло столько времен и столько народов».

В районе киноплощадки пионерлагеря «Батилиман» располагалась дача Е. Чирикова (здание не сохранилось, уцелела только подпорная стена). Рядом с домом писатель построил себе оригинальный рабочий кабинет, разместившийся между двух скальных глыб. Евгений Николаевич Чириков провел в Батилимане довольно много времени. Здесь он работал над главами автобиографической трилогии «Жизнь Тарханова», сборниками рассказов «Цветы воспоминаний» и «Ранние всходы». Семья литератора находилась в давних дружеских отношениях с И.Я. Билибиным.

«Много интересных бесед кончалось на нашем балконе далеко за полночь. Каменистая тропа, осколки скал и заросли можжевельника отделяли наши дачи у самого моря. Сколько раз мы следили с этого балкона за огоньком фонаря; когда И.Я. [Билибин] уходил к себе, этот огонек писал во тьме золотые зигзаги и внезапно исчезал как упавшая звезда», — вспоминала впоследствии дочь писателя В.Е. Чирикова-Ульянинцева. В.И. Вернадский, хотя и начал постройку дачи в Батилимане, но посетил ее всего один раз, в 1916 году. Одновременно он обустраивал свое второе именьице в селе Шишаки Полтавской губернии, где и проводил со своим семейством летние месяцы 1912—1914 годов. О строительстве в Батилимане в основном заботилась супруга ученого, Наталья Егоровна, неоднократно выезжавшая сюда. Дача стояла на склоне, была небольшой, двухэтажной, в три окна, с деревянными террасами на обоих этажах. В целом дом был почти закончен. Семья Вернадских планировала собраться здесь и провести лето 1917 года, но обстоятельства сложились иначе.

Краткое описание поселка и здешней жизни оставил сын ученого, Г.В. Вернадский, видный ученый-историк, в то время профессор учрежденного в 1918 году Таврического университета, позже уже в эмиграции опубликовавший воспоминания. Он пережил в Крыму далеко не лучшие времена 1918—1920 годов. Примечательно, что в его записках сохранялась надежда на разумный исход смуты, какую-то стабилизацию, которая позволит сохранить хотя бы частицу прежнего уклада жизни. Тот факт, что летом 1919 года он пытался окончательно достроить дом в Батилимане, свидетельствует о его взглядах.

«Мне хотелось закончить устройство участка земли, который моя мать купила в 1912 году к югу от Севастополя в Баты-Лимане…. Купленная земля была потом разбита на участки, проведены улицы и начаты постройки небольших домов. К 1919 году некоторые из домов были готовы, но на многих участках, в том числе и на нашем, оставались недостроенными… Кажется, все участки были в одной цене. Дома были разного размера, но все были из одного материала — из камней на цементе. В это лето дачников было в Батилимане очень мало — две-три семьи наверху и столько же у моря. В средний ярус, насколько помню, кроме меня в это лето никто не приезжал. У моря жил художник Билибин, с которым я познакомился и часто у него бывал. Познакомился я и с молодой художницей, Л.Е. Чириковой, дочерью писателя Чирикова. Много позже в Америке… мы очень подружились с ней… Приезжал я в Баты-Лиман, дня на два, но не каждую неделю. По совету старожилов я сговорился насчет завершения нашего дома с греком Кирьяком, жившим в соседней деревушке. Его главная задача была отделать начисто стены и крышу и построить цистерну для сбора дождевой воды… Приходя на работу, Кириак приносил себе кое-какую еду и для меня — за плату хлеб и яйца. Приносил он и две бутылки питьевой воды. Платил я ему за работу по часам. Дело продвигалось медленно, но все же продвигалось… После катастрофы Добровольческой армии… о мирном строительстве уже нельзя было думать. Я больше в Батилиман не ездил, и домик наш остался недостроенным».

В дальнейшем Г.В. Вернадский, связав свою деятельность с правительством П.Н. Врангеля, был вынужден эмигрировать. До недавнего времени признанного во всем мире историка на родине титуловали как «видного представителя классово-чуждой буржуазной историографии».

Сам В.И. Вернадский оказался в Крыму чуть раньше, в январе 1920 года, при драматических, почти трагических обстоятельствах. Пережив жестокую болезнь, уже собираясь выехать в Англию, В.И. Вернадский получил приглашение занять профессорскую кафедру в Таврическом университете, а 12 октября 1920 года был избран его ректором. Эти события изменили намерения ученого, и он остался на родине. В июне 1920 года Вернадские продали батилиманский участок. Много позже, уже во время Великой Отечественной войны, находясь в эвакуации в Казахстане, престарелый академик вспоминал Батилиман: «Мы мечтали кончить жизнь где-нибудь на юге — на Украине и в Крыму. Прикупили… и участок в Батилимане в Крыму, целая колония, через Милюковых. Полупостроенный дом был достроен — там сейчас санатория — многие бывали, знали, что это наш дом, говорили — мал».

Возможно, академик не знал, что дом Вернадских сгорел еще в 30-е годы, с тех пор так и не был восстановлен. Не исключено, что именно его не лишенные живописности руины стоят над поворотом дороги выше всех батилиманских построек. Они в точности соответствуют опубликованным чертежам, но план участка и указание Вернадского-сына, что их домик располагался в среднем ярусе застройки поселка, не позволяет утверждать это наверняка.

К сожалению, автор располагает весьма несовершенным планом поселка, составленным много позже, в 1949 году, что не позволяет точно назвать бывших владельцев трех из шести сохранившихся дач Батилимана, построенных в 1912—1917 годах, две из них расположены недалеко от «конторы» и используются детским лагерем «Чайка». Даже после многочисленных ремонтов постройки начала XX века легко узнаваемы благодаря характерным приемам кладки стен и сохранившимся архитектурным деталям. «Неатрибутированная» двухэтажная дача, с упрощенными декоративными элементами, характерными для стиля модерн, на фасадах, предположительно принадлежала семейству Дервизов, а медпункт лагеря — вероятно, бывшая дача «Ландыш». Кроме перечисленных владельцев обзавестись недвижимостью в Батилимане успели Курбатов, Г.Ф. Морозов и В.А. Плансон, но их дачи, в силу различных причин, не сохранились.

Пожалуй, в большей мере, чем соседи, ощутил себя батилиманским жителем И.Я. Билибин. Он регулярно посещал Батилиман с 1913 года, иногда останавливаясь здесь до поздней осени, а время революции и Гражданской войны прожил здесь практически безвыездно. Даже письма свои художник шутливо подписывал «Иоанн I Батилиманский», сообщая адресатам, «что не прочь жить здесь до могилы». Здесь, в Батилимане, он написал несколько замечательных этюдов, и среди них виды окрестных гор Куш-Кая и Каланых-Кая, скалы Сахарные Головки, изящные акварели, изображавшие батилиманские можжевельники, и натюрморты. Из крупных работ мастера — графика на темы былин о Святогоре. По воспоминаниям современников, Иван Яковлевич был душой батилиманской) общества, предводительствовал на случавшихся по поводу приезда гостей вечерних пирушках над диким пляжем, читал свои шутливые стихи, «в которых забавно сочетались мягкий юмор злободневности, юношеская лирика и влюбленность в священную Элладу». Древняя земля Таврии, близость Черного моря будили в художнике ассоциации и побуждали к дальнейшим поэтическим опытам. Он часто приводил на память отрывки из «Илиады» и «Одиссеи», хорошо зная латынь, стал трудиться над переводом «Метаморфоз» Овидия. Миф об Аполлоне и Дафне был переведен звучным гекзаметром и вызвал восторг у слушателей.

События войны, революции, последовавшей смуты разрушили беззаботную батилиманскую жизнь. Поселок опустел. Едва ли не большинство обитателей Батилимана оказалось в эмиграции. И.Я. Билибин продержался дольше всех. Здесь почти в одиночестве художник переживал события Гражданской войны. Удивительно, но, несмотря на кровавое безвременье, в Ялте проводились художественные выставки, и В.Я. Билибин принимал в них участие. Грустившего художника часто можно было встретить на пустынном пляже у костра, в обществе балаклавских рыбаков.

В октябре 1919 года И.Я. Билибин выехал за границу, где провел почти 20 лет. Он по-прежнему много работал, периодически с ностальгией вспоминая Батилиман, «где не надо было искать предмет для картины: он был всюду, куда ни повернешь голову».

В отличие от многих, художнику было суждено вернуться в Россию. В 1940 году он вновь побывал в полюбившемся Батилимане, написал здесь несколько этюдов, в их числе акварель, на коей изображен домик художника, по сей день хранящуюся у его потомков. Больше посетить Батилиман И.Я. Билибину не довелось: жизнь художника оборвалась зимой 1942 года в Ленинграде.

В 1927 году часть оказавшихся во Франции бывших «жителей» Батилимана приобрела у местечка Ла-Фавьер небольшой участок на средиземноморском берегу, напоминавшем эмигрантам покинутый ими Крым. Там они основали новый дачный поселок. Однако это уже другая история.

Пример батилиманского товарищества несколько расшевелил округу, в печати появились сведения о планах устройства в Батилимане крупного курорта. Появились подражатели, имение г-жи Прикот «Камперия» было немедленно разделено на дачные участки и приготовлено к продаже. Самые большие планы были связаны с пребывавшем в упадке имением Вассалов.

В 1915 году один из основателей Батилиманского товарищества, упоминавшийся выше В. Плансон, получил право приобрести 744 десятины имения по цене один рубль за квадратный сажень — условия для ЮБК времен курортной лихорадки весьма соблазнительные. Однако требовавшимися 1,8 млн. рублей инициатор сделки не обладал. В очередной раз было учреждено акционерное общество, на этот раз «крымских климатических станций и морских купаний» с основным капиталом в 3 млн. рублей. Средства от продажи акций предполагалось употребить на благоустройство местности и строительство «Культурного поселка Ласпи». Планы были амбициозны: комфортабельная гостиница и ряд пансионов для приезжих, электрическое освещение, водопровод и канализация, автомобильное сообщение с Севастополем, на берегу благоустроенный пляж и яхт-клуб. В правление акционерного общества вошли землевладельцы, столичные промышленники, банкиры и адвокаты. Список акционеров был осенен участием Ф. Шаляпина, вступившего в ряды созидателей «Города солнца».

Известный российский архитектор, впоследствии академик, И. Фомин создал проект курорта Ласпи. Проектировался практически маленький город. На берегу бухты планировались набережная и гавань со складами. Выше по склону должна была разместиться площадь с административным центром, курзалом и зданиями гостиниц, на террасах, по обеим сторонам главной улицы-аллеи, предполагалось построить два десятка вилл. Пока был готов проект лишь одной — дачи Мухновского. Проекты всех зданий были решены в формах русской классики, в то же время внутренние дворики, многочисленные лестницы придавали ансамблю характерный для юга колорит. Городок должен был одновременно стать грандиозным парком, эффектно украшенным гротами и фонтанами. Безусловно, интересный и талантливый проект был замечен и высоко оценен профессионалами и общественностью и, несомненно, стал бы украшением Южнобережья, будь он осуществлен.

Одновременно проект курорта-сада в районе Сарыча — Камперии, на землях бывшего имения Прикот, был разработан архитекторами П. Алешиным и Г. Дубелиром при участии В. Яковлева. В основу была положена популярная в начале XX века идея города-сада как единой планировочной структуры. Первичные расходы должны были составить около миллиона. Скептики язвили, что предприятия такого размаха во времена мелочной экономии и погони за сиюминутной выгодой (совсем как сейчас, вроде и ста лет не прошло) обречены на провал.

Оба масштабных проекта пришлись явно не ко времени, шансов воплотиться в камне и у них практически не было. Шел 1916 год, и даже до Южного берега Крыма периодически доносился грохот орудий и запах пороховой гари. Годом позже П. Алешину вместо строительства города-сада у Черного моря предстояло проектировать город Романов-на-Мурмане (совр. Мурманск) на берегу Северного Ледовитого океана.


***
Крымский целестин

Утром первого января, когда большинство наших сограждан еще спали глубоким сном, группа севастопольских любителей камня отправилась в Батилиман на поиски целестина. О том, что в этом районе есть целестин, написано во многих  книжках по краеведению, но самого минерала из этих мест никто не видел, и достоверных сведений о нем у нас не было. Воображение рисовало огромные голубые  прозрачные кристаллы, такие как на Водинском месторождении или оранжевые жеоды с Бийнеу-Кыр в Туркмении. Но и само это место – урочище Батилиман – настолько красиво и необычно, что само по себе стоит того, чтобы его посетить в первый день нового года. Батилиман — это лесистое побережье, которое расположено под скальными стенами гор высотой в 650 метров. К востоку от урочища расположена  бухта Ласпи, а к западу — ландшафтный заказник «Мыс Айя». Хотя заповедник находится  западней места нашей прогулки, все же я попыталась выяснить его точные границы, и оказалось, что границ-то и нет. Вот выдержка из газеты: «В результате г.Севастополь находится в числе очень немногих регионов Украины, где проблема установления границ природно-заповедных территорий на сегодняшний день остается актуальной». Видимо, кому-то выгодно не иметь четких границ заповедников и делать на этом свой бизнес. Трудно поверить, что Батилиман не имеет государственного заповедного статуса, настолько красива и богата его природа. Но на берегу вплотную друг к другу теснятся различные базы отдыха, а в лесу на всех более-менее ровных участках уже выросли коттеджи и прочие дачи.  Не останавливает это строительство даже отсутствие воды и дорог.

В Батилимане начинается Южный берег Крыма, урочище со всех сторон окружено горами. Этим объясняется субтропический климат и множество вечнозеленых растений.

 

Наш маршрут пролегал по старой Батилиманской дороге, которой исполнилось ровно 100 лет. Построили эту дорогу в 1912 году турки-гастарбайтеры. Процитирую краеведческую статью: «Для строительства наняли артель турок в 30-40 человек. Длина извилистой дороги с 17 поворотами – 5 км. Местами строители буквально вгрызались в скалу, пришлось возвести более 10 многометровых подпорных стен, над водотоками устроить дренаж, преодолеть несколько оползней. Строительство длилось один сезон. Старая батилиманская дорога исправно служила до конца 70-х годов. Недавно большой участок дороги был разрушен, и сейчас она непригодна для проезда». Тем не менее дорога очень живописна, и пройтись по ней  – одно удовольствие.

Характерной чертой Батилимана являются мощные хаосы из гигантских известняковых глыб. Процессы разрушения продолжаются и сейчас в виде обвалов. Кое-где над дорогой нависают огромные глыбы серых мраморовидных известняков. Материалом для строительства дороги был местный камень, т.к. нередко в этих глыбах видны отверстия от шпуров, подпорные стенки построены из этого же известняка. И каково же было наше удивление, когда в одной из подпорных стенок мы увидели камни с гнездами целестина!

 

 

Да, это был целестин. Эти хрупкие, блестящие пластинки ни на что не похожи, и ни с чем их спутать невозможно. Снежно-белые или прозрачные, как бы набранные из отдельных пластинок кристаллы  с шелковистым блеском буквально усеяли каменные блоки. Кое-где такие же гнезда виднелись и в нависающих над дорогой глыбах. Как жаль, что с нами не было геохимика, который бы смог объяснить, почему именно в этом месте среди безбрежного моря однообразного известняка накопился стронций и сохранился до наших дней именно в виде сульфата, а не, скажем, карбоната, что было бы более объяснимо. Гипса, барита или других соединений серы мы не увидели, везде был карбонат. И только стронций сохранился в виде сульфата. Может, какие-то морские животные юрского периода имели в своих скелетах достаточное количество стронция, который накопился потом на дне. А что потом произошло, и как образовались эти полости, заполненные кристаллами целестина – вот о чем мы рассуждали в лесу на привале за чашкой крепкого чая из термоса. Лес в Батилимане  уникальный, там сохранились еще с третичного периода рощи вечнозеленого земляничника мелкоплодного. Плоды фисташки похожи на разноцветные конфетти, багряно-красные листья скумпии не опадают и зимой, иголки сосны Станкевича достигают 10 см в длину.

 

 

Некоторым деревьям здесь уже больше двух тысяч лет.

 

Можно бесконечно наслаждаться этой первозданной красотой. А внизу сверкает на солнце бескрайнее море, и воздух наполнен его ароматом. Тишина в этот день была такая, что, казалось, был слышен ветер, бьющийся в натянутом парусе маленькой яхты, промелькнувшей на горизонте.  Может быть, в подобном месте великий романтик Эдуард Багрицкий  написал свой гимн любви к  Черному морю:

 

       «…Да ветер почуять,
             Скользящий по жилам

Вослед парусам,
                  Что летят по светилам…»

 

Все это прекрасно: и море, и лес, и горы, но как все же извлечь хрупкий целестин  из известнякового монолита? Батилиманский верхнеюрский известняк – очень крепкий монолитный камень. Недаром турки строили дорогу буро-взрывным способом. Да, ни молоток, ни зубило тут не помогут. И все же нам повезло. На очередном повороте дорога была перекрыта свежим обвалом, в котором и обнаружился подходящий камень с трещинами и сквозным просверленным отверстием.

 

 

 

Потрудившись над ним около часа, мы получили несколько неплохих образцов крымского целестина.

 

 

 

В окрестностях нашли еще интересные шарики розово-оранжевого анкерита с белым кальцитом,

 

 

плоские довольно большие кристаллы кальцита с радужной пленкой на поверхности.

 

 

Так прошел этот день.
sevstone.ru

Комментарий к статье А.И.Тищенко

По Батилиману – минералогически мало известное и мало посещаемое место. Более-менее приличное описание можно найти лишь в сводке П. Двойченко «Минералы Крыма» (1914). Отмечены: «бурый шпат» — химически не изученный минерал ряда доломит – анкерит (скорее всего – железистый доломит), образует друзы буроватых мозаично-блочных ромбоэдрических кристаллов в пустотах известняка; гетит – развивается по «бурому шпату»; гипс – мелкокристаллические (=сахаровидные) агрегаты снежно-белого цвета до 15,0 см в пустотах известняках = псевдоморфозы по целестину (П. Двойченко указывает реликты целестина в таком сахаровидном гипсе); кальцит – обычно жильный, реже — розоватые и желтоватые прозрачные кристаллы до 7,0 см; стронцианит — радиально-лучистые агрегаты на кристаллах целестина (В.И. Вернадский, находка 1912 г.); уэвеллит– белые радиально-лучистые агрегаты на поверхности скал под лишайниками (находка П. Двойченко, диагностирован А.Е. Ферсманом);целестин – бесцветный, светло-голубой, светло-серый, желтоватый, обычно — пластинчатые или радиально-лучистые агрегаты, реже — пластинчатые кристаллы до 4,0х1,5 см.

 

 

 

Реклама

1 отзыв на “Образ Батилимана…

  1. Валерия:

    Благодарим за прекрасную подборку статей! И мы — большие любители Батилимана 21 века!

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s