Белая Криница

Белая Криница – всемирный духовно-исторический центр старообрядчества

БЕЛАЯ КРИНИЦА — русское село на Буковине (в прошлом — Австро-Венгрия, ныне — Черновицкая обл. Украины), основанное старообрядцами, бежавшими из России. Беженцы от религиозных гонений на родине — старообрядцы выхлопотали себе разрешение на жительство в Австрийской империи. 9 окт. 1783 г. имп. Иосиф II вручил депутации дунайских старообрядцев собственноручно подписанную грамоту о разрешении им селиться в Австрии и свободно отправлять религиозные обряды. Поселение было основано в урочище Варница, где находился родник с белой (известковой) водой. Эта местность по-румынски называлась Фонтина Альба (Белый Источник), что было переведено на русский как Белая Криница. Одновременно с селом был основан мужской монастырь. В 1838 г. сюда из России приехали иноки Павел Белокриницкий и Геронтий. Белая Криница была выбрана ими как резиденция будущего старообрядческого архиерея, на поиски которого они отправились на Восток.

      28 окт. 1846 г. в Белокриницком монастыре состоялось присоединение босно-сараевского митр. Амвросия к старообрядчеству. С этого времени Белая Криница стала благоустраиваться и расти: кроме мужского появился женский монастырь, были выстроены митрополичьи покои и большая церковь с многоярусной колокольней.

      В 1900 г., когда в России все еще продолжали преследовать старообрядцев, московский купец Глеб Степанович Овсянников с супругой Ольгой Александровной на собственные средства начал строить в женском монастыре большой каменный храм в память рано умершего сына Александра. Собор был закончен к 1908 г. и освящен во имя Успения Пресвятыя Богородицы митр. белокриницким Макарием в сослужении архиеп. московского Иоанна.

      После присоединения Западной Украины к СССР Белая Криница оказалась на советской территории. Резиденция белокриницких митрополитов была перенесена отсюда в г. Браилу (Румыния). До нынешнего времени здесь сохранились три действующие церкви (Успенский собор после восстановления был заново освящен митр. московским Алимпием в 1993 г.), мужской и женский монастыри. Сегодня в селе ок. 100 домов.

 

БЕЛОВОДЬЕ — название легендарной страны, где, по народным представлениям, распространенным среди старообрядцев 18-19 вв., сохранилось древлеправославное благочестие в первозданном виде: с благоверным государем и святейшим патриархом во главе (мнение часто встречавшееся, но не всеобдержное), с сонмом благочестивого духовенства. Предполагалось, что Беловодье находится на Востоке, в горах Тибета или в Опоньском царстве (Япония). Многие старообрядцы пытались найти эту страну. Время от времени появлялись те, кто утверждал, что побывал там. Мечта о Беловодье нашла выражение и в старообрядческой литературе. Известны списки писем некоего сына, живущего в Беловодье, к своим родителям с описанием церковных служб, православных порядков и обычаев, сохраняемых в Беловодье. Искать Беловодье старообрядцы перестали только во втор. пол. 18 в. Однако отдельные искатели встречались и гораздо позже. Вот, например, какое свидетельство мы находим в книге Ф.А.Малиновцева «Новое исследование о белокриницком митрополите Амвросии». Автор рассказывает о своем посещении константинопольского патриарха во время поездки на Восток в 1900 г. Далее он прибавляет о русских путешественниках, которые прибыли к патриарху прежде него: «Эти люди оказались теми уральскими казаками, которые уже несколько лет подряд ездят за границу и ищут неведомое и несуществующее Камбайское Беловодское царство, где будто бы процветает полное благочестие при патриархе и сонме митрополитов, епископов и священников… Найти же оное (как недающийся клад) не могут… Казаки эти представляются немалыми фантазерами, буквально помешанными на идее разыскивания фантастического Камбайского Беловодского царства. И яро отвергают уверения знающих географию людей, доказывающих им, что такого царства не существует. Они остаются при своем убеждении и продолжают мыкаться со всевозможными лишениями по свету» (М., 1910, с. 40).

 

БЕЛОКРИНИЦКАЯ ИЕРАРХИЯ — иерархия Древлеправославной Церкви Христовой, восстановленная в полноте трех священных чинов в 1846 г. в с. Белая Криница на Буковине (ныне в Черновицкой обл. Украины, тогда — Австрийская имп.) путем присоединения к старообрядчеству митр. босно-сараевского Амвросия.

      После смерти последнего православного епископа Павла коломенского и отпадения от православия прочих русских епископов Церковь на 180 лет оказалась лишенной полноты трехчинной иерархии. С самого начала раскола старообрядцы были озабочены поисками епископов, готовых вернуться к правоверию, однако ряд попыток, предпринятых в 18 в., не увенчался успехом. Несмотря на репрессии, старообрядцам длительное время удавалось присоединять к Церкви священников и диаконов новообрядческой церкви, но в 1822 г. это было запрещено правительством имп. Александра I. В 1830-1840 гг. имп. Николаем I были дополнительно приняты строгие меры к уничтожению старообрядчества. В первую очередь они были направлены против бегствующего священства и вызвали его оскудение. Старообрядцам-поповцам грозило превращение в беспоповцев после смерти их последнего попа.

      Теснимые и гонимые в своем отечестве, старообрядцы решили учредить епископскую кафедру за границей. Решение это обсуждалось в Москве, Петербурге, Стародубье, на Иргизе, Керженце, Ветке, в многочисленных скитах и монастырях. Зимой 1831-1832 г. в Москве состоялся старообрядческий собор, на котором обсуждался главный вопрос — о епископе. Было принято решение послать доверенных лиц на поиски архиерея на Восток. К тому времени было ясно, что архиереев, сохранивших древлее благочестие, уже не осталось. Поэтому посланцы старообрядцев, иноки Павел Белокриницкий и Алимпий (Милорадович), искали епископа, который был бы крещен в три погружения, имел бы преемственную хиротонию и незапятнанную репутацию. Поиски их увенчались успехом: в Константинополе они познакомились с босно-сараевским митр. Амвросием, лишенным кафедры не за канонические вины, а из-за происков турецких властей. Митрополит согласился присоединиться к древлеправославию и прибыл в Австрию: сначала в Вену к императорскому двору, а затем в Белую Криницу. 27 окт. 1846 г. в Белокриницком монастыре состоялся собор, на котором было принято окончательное решение о присоединении его к старообрядческой Церкви. Было решено положиться на Божий промысел и предложить митрополиту самому выбрать, каким чином принимать его от ереси — вторым (через проклятие им ересей и миропомазание) или третьим (через проклятие ересей). Митрополит выбрал второй чин. 28 окт. 1846 г. в соборном храме Белокриницкого мужского монастыря состоялось его присоединение к православию. «Митрополит, — повествует соборное деяние о принятии Амвросия, — стоя пред царскими дверьми, начал велегласно русским языком проклинать все ереси: поелику он имеет способность говорить по-славянски и кроме греческих литер (хотя босанское наречие есть самое сербское наречие, но почти во всех существенных словах единогласует с русскими словами). По проклятии ересей принял себе отца духовнаго — нашего священноинока Иеронима, исповедавшись ему во святом алтаре, выполняя и прочее все, как есть законоположено во втором чине». Чиноприем был совершен согласно 8 правилу 1 вселенского собора, 80 правилу Карфагенского собора и ряду других святоотеческих установлений.

      В 1847 г. австрийские власти по требованию российского правительства принудили митр. Амвросия удалиться из Белой Криницы в вечную ссылку в г. Цилле. Но к этому времени в старообрядчестве кроме митр. Амвросия было уже два епископа — Кирил майносский и Аркадий славский. С удалением Амвросия на митрополичью кафедру был избран Кирил. Австрийское правительство пыталось ограничить его власть пределами своей империи, чтобы он имел общение только с липованами, а не с российскими старообрядцами. Поэтому белокриницкая иерархия сначала приходит из Австрии в Турцию, Молдавию и Валахию, а только затем — в Россию. В 1848 г. митр. Кирил поставил себе наместником еп. Онуфрия, а в 1849 г. рукоположил первого епископа «для всех древлеблагочестивых христиан» в России — Софрония симбирского. Несмотря на многочисленные аресты священников, белокриницкая иерархия вскоре укрепилась в России. Решительное продвижение ее началось с 1853 г., когда сюда прибыл новорукоположенный архиеп. владимирский Антоний, энергичной и плодотворной деятельности которого многим обязаны старообрядцы. За первые девять лет его служения на владимирской кафедре было поставлено ок. 100 священных лиц, в т.ч. шесть епископов. Всего же он основал 12 главнейших российских старообрядческих епархий, существовавших до 1920-х гг. Ко времени кончины митр. Амвросия (1863) в старообрядческой Церкви насчитывалось ок. 20 епископов. Духовным и административным центром белокриницкой иерархии в России стало Рогожское кладбище. В 1860 г. здесь был учрежден т. н. Духовный Освященный собор (или совет), в который входило несколько епископов под руководством архиеп. Антония. В 1863 г. архиеп. Антоний был избран на московскую кафедру для самостоятельного управления Церковью в России. В 1864 г., когда отношения между приемлющими и не приемлющими Окружное послание стали весьма напряженными, белокриницкий митр. Кирил рукоположил для Москвы другого еп.Антония, известного под наименованием гуслицкого. В Москве оказалось два архиерея — Антоний первый и Антоний второй — и две иерархии — окружническая и неокружническая (см. неокружники). Это стало причиной длительного раздора в Церкви. В 1869 г. митр. Кирил, решительно поддержав окружников, повел дело к прекращению церковного раздора. В 1870 г. он издал «мирную грамоту», которая осуждает раздорников Церкви Христовой. (Практическое же примирение двух сторон произошло только после мирного собора 1906 г. При этом полное уврачевание ран раздора было достигнуто в Бессарабии и на Юге России, подмосковные же Гуслицы мирный акт собора 1906 г. почти не затронул. Здесь еще до 1950-х гг. существовала отдельная неокружническая иерархия). Преемниками архиеп. Антония на московском престоле были архиепископы Саватий, Иоанн, Мелетий. После смерти архиеп. Мелетия (1934) местоблюститель московского архиепископа Викентий был арестован и умер в Бутырской тюрьме (1938). В 1927 г. белокриницкая иерархия в России насчитывала 16-18 епископов при 28 епархиях. К 1940 г. на свободе (под надзором НКВД) остался один престарелый Сава калужский. Незадолго до смерти он возвел в сан архиепископа московского и всея Руси освобожденного в 1940 г. из мест заключения еп. Иринарха, который управлял Церковью до 1952 г. Его преемниками были архиепископы Флавиан (ум.1960), Иосиф (ум.1970), Никодим (ум.1986). Вскоре после Никодима умер избранный местоблюстителем Анастасий (1986), и на Освященном соборе 1986 г. архиепископом избран еп. Алимпий.

      В 1988 г. Освященный собор принимает решение об учреждении в Москве митрополии и избирает митрополитом архиеп. Алимпия. Его возведение в сан стало для старообрядцев главным событием празднования 1000-летия крещения Руси. На том же соборе старообрядческая Церковь в России, приемлющая белокриницкую иерархию, приняла официальное наименование: Русская Православная Старообрядческая Церковь. На территории бывшего СССР ныне священнодействуют митрополит и четыре епископа (ярославско-костромская, киевская, кишиневская, новосибирская и всея Сибири и Д. Востока епархии) белокриницкой иерархии. Еще три архиерея находятся за рубежом. Белокриницкая иерархия имеет митрополичью кафедру в г. Браила (Румыния), где традиционно живет много липован. Эту кафедру после митр. Амвросия последовательно занимали митрополиты белокриницкие Кирил (ум. 1873), Афанасий (ум. 1905), Макарий, Иннокентий (ум. 1942), Тихон, Иоасаф и др. Сегодня румынскую старообрядческую церковь возглавляет преосвященный Тимон, архиепископ белокриницкий и митрополит всех древлеправославных христиан белокриницкой иерархии в зарубежных странах. В 1991 г., после либерализации отношения советской власти к религиозным организациям, предстоятели румынской и российской старообрядческих поместных Церквей, преосвященные митрополиты Алимпий и Тимон посетили друг друга, совершили совместные богослужения, провели соборные совещания. Кроме России и Румынии епископские кафедры находятся в США и Австралии, приходы белокриницкой иерархии есть также в Канаде и Болгарии.

 

БЕЛОКРИНИЦКОЕ СОГЛАСИЕ — бытовое наименование Древлеправославной Церкви Христовой (старообрядцев, приемлющих белокриницкую иерархию). Название постепенно выходит из употребления после принятия на Освященном соборе 1988 г. официального наименования Русская Православная Старообрядческая Церковь.

 

[рус. Белый Колодец, укр. Бiла Криниця; румын. Fântâna Albă], село, расположенное на берегах р. Мойва,  в прошлом кафедра Белокриницких митрополитов Белокриницкой иерархии.


На месте нынешнего села был хутор Тернавка (1430-х гг.), позже — поселение Варница (1765), в 1784 г. основано село Белый Колодец (названо так по беловатому цвету воды в колодцах, выкопанных в известняковой почве).

Во времена Австрийской империи эти земли, принадлежали религиозному фонду и были переданы в 1780 г. русским старообрядцам, которые и положили начало новому субэтносу — так называемым липованам. Считают, что это название возникло от традиции носить плетеные из липовой коры лапти.
Заселение старообрядцами Б. К. произошло в 1784-1785 гг., среди переселенцев с самого начала были как семейные миряне, так и иночествующие обоего пола. По австр. данным, в 1786 г. в Б. К. проживало 30 старообрядческих семей. Вероятно, уже в то время здесь существовали храмы и мон-ри (первым был основан муж. мон-рь).

Село испокон веков имело типично русский вид с рубленными домами, деревянными заборами и обязательной баней «по-черному».
Вот как описывал  историк И.Чеховский старообрядцев-липован:
«Традиционно религиозные представления и предостережения пронизывали весь быт липован. Например, если бы иноверец дотронулся щеколды дверей, ее следовало бы немедленно вытереть. Собаку в избу нельзя было впускать — иначе жилище приходилось бы освящать заново. Однако наше светское время давно уже проникло сквозь хрупкие одеяния, которыми старообрядцы на протяжении веков пытались защитить мир своей веры от окружающей скверны. Взгляды на близлежащий мир нынешних липован согласованы с требованиями времени.
Необычными могут выдаться некоторые культовые атрибуты, которые у липован в широком потреблении. Это, в частности, лестовка — разновидность четок, но изготовленных из сукна; они напоминают миниатюрный патронташ из ста петелек. А, бьючи поклоны, липованин опирается для удобства на специальную подушечку — подручник. Церковь в центре внимания, ведь с ней старовер неразрывно связан от рождения до смерти. Здесь на восьмой день, в присутствии двух (лишь двух!) крещенных родителей, крестят новорожденного. Первое таинство происходит, как положено, то есть младенца полностью окунают в купель. Если нужно окрестить взрослого — например, иноверца (это практиковали раньше в случае смешанных браков), то обряд происходит в реке — согласно библейской традиции. В церкви или около нее липоване отмечают все главные праздники календарного года (точь-в-точь такие же, как и у православных). Одним из наибольших есть Пасха, однако саму обрядовую выпечку — пасху — святят не в корзинах, а в специальных обрядовых платках».Все храмовые здания были каменными. «Мирскими» являлись церкви: летняя во имя святых Космы и Дамиана и зимняя во имя свт. Василия Великого (после восстановления в кон. 80-х гг. XX в. была переосвящена во имя свт. Николая Мирликийского).

Муж. мон-рь был посвящен Покрову Пресв. Богородицы, жен.- Успению, оба мон-ря имели по 2 храма — зимнему и летнему. Поскольку мон-ри в Б. К. создавались в период действия имп. указа о закрытии мон-рей «созерцательного образа жизни» (издан 13 окт. 1781), старообрядческие обители по крайней мере до 1803 г. существовали нелегально на частных земельных владениях жителей Б. К. В 1843 г., по австр. данным, старообрядческое население Б. К. насчитывало 604 чел., а общее число липован Буковины равнялось 1966.

В 1785 г. липованы учредили здесь мужской монастырь, а в первой половине XIX ст. Белый Колодец приобрел известность как убежище беглецов из России, Польши, Австрии и Молдавии — здесь не велись метрические записи, запрещенные религией старообрядцев, здесь принимали беглецов и дезертиров.

В 1-й пол. 40-х гг. XIX в. Б. К. (в особенности Покровский муж. мон-рь) стала центром деятельности прибывших из России старообрядческих иноков Павла (Великодворского), Алимпия (Милорадова) и Геронтия (Колпакова), целью к-рых была организация здесь архиерейской кафедры для старообрядцев-поповцев.

В 1844 г. на это было получено разрешение австр. властей, и 28 (или 29) окт. 1846 г. в Покровском соборе Белокриницкого муж. мон-ря произошло присоединение к старообрядчеству Босно-Сараевского (К-польский Патриархат) митр. Амвросия (Паппа-Георгополи).

В 1848 г. он был удален из Б. К. по требованию российских властей, однако митрополия была сохранена. Первоначально она была единственным высшим духовным управлением для старообрядцев белокриницкого согласия. Однако, поскольку к кон. XIX в. усилилось значение архиепископии белокриницкого согласия на Рогожском кладбище в Москве, за митрополией в Б. К. сохранились лишь «первенство чести» и духовная власть над приходами согласия, расположенными вне Российской империи.

Усиление гонений на старообрядцев в России при царе Николае І привело к созданию независимой церковной иерархии за границами России,- в 1844 г. австрийский император Фердинанд І выдал разрешение на открытие иерархии и женского монастыря в Белом Колодце, а в 1846 г. первым белоколодцевым митрополитом был провозглашен боснийский православный епископ Амвросий.

Белоколодцевый оплот старообрядчества во второй половине XIX — в начале XX ст. приобретает статус символа бескомпромиссной веры. Им интересовались и поддерживали Л. Толстой, А. Герцен, М. Огарёв, Н. Бакунин, В. Короленко и много других представителей интеллектуальной элиты того времени.
В 1900 году в Белом Колодце начинается строительство Успенского собора  на деньги одного из самых богатых московских купцов Г.Овсянникова. В 2008 году исполнилось 100 лет со дня освящения красивейшего Успенского собора, построенного на средства московских купцов-промышленников Рахмановых, Овсянниковых, Свешниковых, Хромовых, Морозовых. 
Его возводили в течение 8 лет, потратив полмиллиона рублей золотом, а все строительные материалы и детали привозили из Москвы, лишь собирая на месте. Иконостас изготовили резчики из Владимира, в нем и теперь есть иконы кисти древних владимирских, палехских и новгородских мастеров, а в его декоративном оформлении четко прослеживаются черты русской архитектуры XVII — XVIII ст. Собор выполнен в наилучших традициях древнего московского зодчества и не имеет аналогов в Украине. Ранее он был полностью покрыт глазированными черепицей и кирпичом.

 

Успенский собор (1908), в стиле русской архитектуры XVII — XVIII ст.

Космодамиановская церковь (в 1740 г.) — каменно-деревянная, перестроенная в XIX ст.



Мельников-Печерский. Сказ о Беловодье

Сказы

Маленько помолчав и окинув беглым взором сидевших в горнице, Стуколов стал говорить тихо, истово, отчеканивая каждое слово

Не мало государств мною исхожено, не мало морей переехано, много всяких народов очами моими видано. Привел господь во святой реке Иордане погружаться. Спасов живоносный гроб целовать, всем святым местам поклониться…Много было странствий моих…
— Неужели все двадцать пять лет ты в странстве пребывал? — спросил его Иван Григорьич. — Чай, поди, где и на месте живал?
— Как не живать! Жил и на месте, — сказал Стуколов. — За Дунаем не малое время у некрасовцев, в Молдавии у наших христиан, в Сибири, у казаков на Урале…Опять же довольно годов выжил я в Беловодье, там, далеко, в Опоньском государстве…
— Какое же это государство? Про такое я что-то не слыхивал, — спросил у паломника Патап Максимыч.
— Не мудрено, что про Опоньское царство ты не слыхивал, — сдержанно ответил Яким Прохорыч. — То государство не простое, не у всех на виду. Государство сокровенное…
— Сокровенное? — в недоуменье спросил Чапурин у Стуколова, а сидевшие в горнице с изумленьем глядели на паломника.
Замолк Яким Прохорыч. Не дал ответа. Через малое время спросил его Патап Максимыч:
— Помнится, ты в Москву уехал тогда, потом пали к нам слухи, что в монастыре каком-то проживаешь, а после того и слухов про тебя не стало.
— Постой, погоди…Все странства по ряду вам расскажу, — молвил Стуколов, выходя из раздумья и подняв голову. — Люди свои, земляки, старые други-приятели. Вам можно сказать.
— Расскажи, расскажи, старый дружище, — молвил Патап Максимыч, кладя руку на плечо паломника. — Да чайку-то еще. С ромком не хочешь ли?
— Не стану, а чайком побаловаться можно, — отвечал Стуколов, собираясь начать рассказ про свои похожденья.
— Постой, постой маленько, Яким Прохорыч, — молвила Аксинья Захаровна, подавая Стуколову чашку чая. — Вижу, о чем твоя беседа будет…Про святыню станешь рассказывать…Фленушка! Подь кликни сюда матушку Манефу. Из самого, мол, Иерусалима приехал гость, про святые места рассказывать хочет…Пусть и Евпраксеюшка придет послушать.
— Какая это Манефа? — спросил Стуколов, когда Фленушка вышла в сени.
— Да Матрену-то Максимовну, сестру Патапа Максимыча, помнишь, чай? — сказала Аксинья Захаровна.
— Матрена Максимовна?..- оживляясь, спросил сумрачный дотоле странник. — Так она во иночестве?
— Давно. Больше двадцати годов, как она пострижена. Теперь игуменствует в Комарове, — отвечала Аксинья Захаровна.
— Так…Так…- медленно проговорил Стуколов и задумался.
Вошла мать Манефа с Фленушкой и Евпраксией. После обычных метаний и поклонов Яким Прохорыч пристально поглядел на старушку и дрогнувшим несколько голосом спросил у нее:
— Узнала ль меня, матушка Манефа?..Аль забыла Якима Стуколова?
— Яким Прохорыч?..- быстро вскинув на паломника заблиставшими глазами, вскрикнула игуменья и вдруг поправила наметку, спустя креп на глаза..- Не чаяла с тобой видеться, — прибавила она более спокойно.
Пристальным, глубоким взором глядела она на паломника. В потускневших глазах старицы загорелось что-то молодое…Перебирая лестовку, игуменья чинно уселась, еще раз поправила на голове наметку и поникла головою. Губы шептали молитву.
— Ну, рассказывай свои похождения, — молвил Патап Максимыч Якиму Прохорычу.
Стуколов стал рассказывать, часто и зорко взглядывая на смущенную игуменью.
— Горько мне стало на родной стороне. Ни на что бы того не глядел я и не знай куда бы готов деваться! Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло с той поры, а как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет…Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне…Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя…И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
Ниже и ниже склоняла Манефа голову. Бледные губы спешно шептали молитву. Если б кто из бывших тут пристальнее поглядел на нее, тот заметил бы, что рука ее, перебирая лестовку, трепетно вздрагивала.
— Какая ж это обида, Яким Прохорыч? — спросил Иван Григорьич. — Что-то не припомню я, чтобы перед уходом из-за Волги с тобой горе какое приключилось.
— Про то знают бог, я да еще одна душа…Больше никто не знает и никто не узнает…Послушайте-ка, матушка Манефа, про мои странства по дальним Палестинам…Как решил я родное Заволжье покинуть, сам с собой тогда рассуждал: Куда ж мне теперь, безродному, приклонить бедную голову, где сыскать душевного мира и тишины, где найти успокоение помыслов и забвение всего, что было со мной?..Решил в монастырь идти, да подальше, как можно подальше от здешних мест. Слыхал прежде про монастырь Лаврентьев, что стоит неподалеку от славной слободы Ветки. Житие там строгое. Не каменными стенами, не богатыми церквами красовалась обитель та, — красовалась она старческими слезами, денно-нощными трудами, постом да молитвой…Много там было крепких подвижников, много иноков учительных, в деле душевного спасения искусных. Было немало и молодого, как я, народу: тогда в Лаврентьеву обитель юноши из разных сторон приходили, да управят души свои по словеси господню. Все молодые трудники чтению божественных книг прилежали и в преданиях церковных были крепки и подвижны…Без малого пять лет выжил я с ними, под начальством блаженного старца, и открыл мне господь разум писания, разверз умные силы и сподобил забыть все, все прошлое…сподобил…простить обидчику…В пучине божественного писания и святоотеческих книг чрез немалое время потопил я былое горе и прежние печали…И как скоро со мною такая перемена совершилась, восстала в душе другая буря, по иным новым волнам душевный корабль мой стал влаятися…Не сиделось на месте, стало тянуть меня куда-то далеко, далеко, а куда, сам не знаю…Прискучили леса и пустыни, прискучили благочестивые старцы; не иноческой тишины мне хотелось, хотелось повидать дальние страны, посмотреть на чужие государства, поплавать по синему морю, походить по горам высоким. Как птица из клетки, рвался я на волю, чтоб идти, куда глаза глядят, — идти, пока где-нибудь смерть меня не настигнет…Хотел бежать из обители, думал в мир назад воротиться, но бог не попустил…Приезжали в то время к нашему отцу игумну Аркадию зарубежные старцы из молдавских монастырей, в Питере по сборам были и возвращались восвояси. Два дня и две ночи игумен Аркадий тайные речи вел с ними, на третий всех молодых трудников призвал в келью к себе. Пришло нас пятнадцать человек. И стал нам сказывать отец Аркадий про оскудение благочестивого священства, про душевный глад, христиан постигший. А есть, говорит, в дальних странах места сокровенные, где старая вера соблюдена в целости и чистоте. Там она, непорочная невеста Христова, среди бусурман яка светило сияет. Первое такое место на райской реке на Евфрате, промеж рубежей турского с персидским, другая страна за Египтом — зовется Емакань, в земле Фиваидской, третье место за Сибирью, в сокровенном Опоньском государстве. Вот бы, говорит отец игумен, порадеть вам, труднички молодые, положить ваши труды на спасение всего христианства. Поискать бы вам благодать таковую, там ведь много древлеблагодатных епископов и митрополитов. Вывезти бы вам хоть одного в наши российские пределы, утвердили бы мы в России корень священства, утолили бы душевный глад многого народа. Свои бы тогда у нас попы были, не нуждались бы мы в беглецах никоньянских…И аще исполните мое слово — в сем мире будет вам от людей похвала и слава, а в будущем веце от господа неизглаголанное блаженство…- Как услышал я такие глаголы, тотчас игумну земно поклонился, стал просить его благословенья на подвиг дальнего странства. За мной другие трудники поклонились: повеление пославшего все готовы исполнить. Снабдил нас игумен деньгами на дорогу, дал для памяти тетрадки, как и где искать благочестных архиереев…И пошли мы пятнадцать человек к реке Дунаю, пришли во град Измаил, а там уж наши христиане нас ожидают, игумен Аркадий к ним отписал до нашего приходу. Без паспортов пропуск за Дунай был заказан, стояла на берегу великая стража, никого без паспорта за реку не пускала. В камыши спровадили нас христолюбцы, а оттоле ночью в рыбацких челноках, крадучись, яко тати, на турецкую сторону мы перебрались. Тут пошли мы в славное Кубанское войско, — то наши христиане казаки, что живут за Дунаем, некрасовцами зовутся. Соблюли они старую веру и все преданья церковные сохранили. Хорошо было нам жить у них и привольно. Богатейшие у них там рыбные ловли и земли вдоволь; хлебом, виноградом, кукурузой и всяким овощем там преизобильно. А живут те некрасовцы во ослабе: старую веру соблюдают, ни от кого в том нет им запрету; делами своими на кругах заправляют, турскому султану дани не платят, только, как война у турки зачнется, полки свои на службу выставляют…Прожили мы у некрасовцев без мала полгода, в ихнем монастыре, а зовется он Славой, и жили мы там в изобилье и довольстве. Еще больше тут к нам из России путников на дальнее странство набралось — стало всего нас человек с сорок. И поплыли мы к Царьграду по Черному морю и, поживши мало время в Царьграде, переплыли в каюках Мраморное море и тамо опять пришли к нашим старообрядцам, тоже к казакам славного Кубанского войска, а зовется их станица Майносом. Оттоль пошли к райской реке Евфрату…
Смолк Яким Прохорыч. Жадно все его слушали, не исключая и Волка. Правда, раза два задумывал он под шумок к графинам пробраться, но, заметив следившего за ним Алексея, как ни в чем не бывало повертывал назад и возвращался на покинутое место.
— Что ж? Дошли до Евфрата? — спросила Аксинья Захаровна.
— Из сорока человек дошло только двадцать, — продолжал паломник. — Только двадцать!.. Зарыли остальных в песках да в горных ущельях…Десять недель шли: на каждую неделю по два покойника!.. Голод, болезни, дикие звери, разбойники да бусурманские народы — везде беды, везде напасти…Но не смущалося сердце наше, и мы шли, шли да товарищей хоронили…Безвестны могилки бедных, никому их не сыскать и некому над ними поплакать!..Прошли мы вдоль реки Евфрата, были меж турской и персидской границей и не нашли старообрядцев…А смерть путников косила да косила…Назад к Царьграду поворотили. Шли, шли и помирали…И никому-то не хотелось лечь на чужой стороне, всякой-то про свою родину думал и, умирая, слезно молил товарищей, как умрет, снять у него с креста ладанку да, разрезавши, посыпать лицо его зашитою там русской землею…У меня одного ладанки с родной земли не бывало…И встосковалось же тогда сердце мое по матушке по России…В Царьград я один воротился, молодые трудники все до единого пошли в мать сыру землю…Добрел до Лаврентьева и про все рассказал отцу игумну подробно. Справил он по них соборную панихиду, имена их записал в синодик, постенный и литейный, а дела не покинул. Нудит опять меня: Ступай, говорит, в Емакань, в страну Фиваидскую, за Египет. Там беспременно найдешь епископов; недавно, говорит, некие христолюбцы тамо бывали, про тамошнее житие нам писали -. Новые трудники на подвиг странства сыскались, опять все люди молодые, всего двадцать пять человек…
Как бывалого человека, меня с ними послали…Тем же путем в Царьград мы пошли, там на корабли сели и поехали по Белому морю (Архипелаг.), держа путь ко святому граду Иерусалиму. Были у Спасова гроба, зрели, как все веры на едином месте служат. Отслужат свою обедню армяне, пойдут за ними латины, на месте святе в бездушные органи играют, а за ними пойдут сирийцы да копты, молятся нелепо, козлогласуют, потом пойдут по-своему служить арабы, а сами все в шапках и чуть не голы, пляшут, беснуются вокруг Христова гроба. Тут и греческие служат…Не обрели мы древлего благочестия ни в Иерусалиме, ни в Вифлееме, ни на святой реке Иордане — всюду пестро и развращено!..Поплакали, видя сие, и пошли во град Иоппию; сели на корабль, и привезли нас корабельщики во Египет. Пошли мы вверх по реке Нилу, шли с караванами пеши, дошли до земли Фиваидской, только никто нам не мог указать земли Емаканьской, про такую, дескать, там никогда не слыхали…И напала на нас во Египте чума: из двадцати пяти человек осталось нас двое…Поплыли назад в Россию, добрели до отца игумна, обо всем ему доложили: Нет, мол, за Египтом никакой Емакани, нет, мол, в Фиваиде древлей веры…- И опять велел игумен служить соборную панихиду, совершить поминовенье по усопшим, ради божия дела в чуждых странах живот свой скончавших…А потом опять меня призывает, опять на новый подвиг странствия посылает. — Есть, говорит, в крайних восточных пределах за Сибирью христоподражательная древняя церковь асирского языка. Тамо в Опоньском царстве, на Беловодье, стоит сто восемьдесят церквей без одной церкви, да, кроме того, российских древлего благочестия церквей сорок. Имеют те российские люди митрополита и епископов асирского поставленья. А удалились они в Опоньское государство, когда в Москве изменение благочестия стало. Тогда из честные обители Соловецкой да изо многих иных мест много народу туда удалилось. И светского суда в том Опоньском государстве они не имеют, всеми людьми управляют духовные власти. Идти тебе за сибирские пределы искать за ними того Беловодья, доставить к нам епископа древней веры благочестивой. А товарищи тебе готовы -. Так повелел мне игумен.
Шесть недель мы в Лаврентьевой обители пожили, ровно погостили, и потом всемером пошли к Беловодью. Дошли в Сибири до реки Катуни и нашли там христолюбивых странноприимцев, что русских людей за Камень в Китайское царство переводят. Тамо множество пещер тайных, в них странники привитают, а немного подале стоят снеговые горы, верст за триста, коли не больше, их видно. Перешли мы те снеговые горы и нашли там келью да часовню, в ней двое старцев пребывало, только не нашего были согласу, священства они не приемлют. Однако ж путь к Беловодью нам указали и проводника по малом времени сыскали…шли мы через великую степь Китайским государством сорок и четыре дня сряду. Чего мы там не натерпелись, каких бед-напастей не испытали; сторона незнакомая, чужая и совсем как есть пустая — нигде человечья лица не увидишь, одни звери бродят по той пустыне. Двое наших путников теми зверями при нашем виденье заедены были. Воды в той степи мало, иной раз дня два идешь, хотя б калужинку какую встретить; а как увидишь издали светлую водицу, бежишь к ней бегом, забывая усталость. Так однажды, увидавши издали речку, побежали мы к ней водицы напиться; бежим, а из камышей как прыгнет на нас зверь дикий, сам полосатый и ровно кошка, а величиной с медведя; двух странников растерзал во едино мгновенье ока…Много было бед, много напастей!..Но дошли-таки мы до Беловодья. Стоит там глубокое озеро да большое, ровно как море какое, а зовут то озеро Лопонским (Лоп-Нор, на островах которого и по берегам, говорят, живет несколько забеглых раскольников) и течет в него от запада река Беловодье. На том озере большие острова есть, и на тех островах живут русские люди старой веры. Только и они священства не приемлют, нет у них архиереев, и никогда их там не бывало…прожил я в том Беловодье без малого четыре года. Выпуску оттудова пришлым людям нету, боятся те опонцы, чтоб на Руси про них не спознали и назад в русское царство их не воротили…И, живучи в тех местах, очень я по России стосковался. Думаю себе: Пускай мне хоть голову снимут, а уйду же я от тех опонцев в Российское царство (Ак-су — что значит по-русски белая вода). А там в первые три года свежаков (новый, недавний пришлец) с островов на берег великого озера не пускают, пока не уверятся, что не сбежит тот человек во матушку во Россию. На четвертом году хозяин, у которого я проживал в батраках, стал меня с собой брать на рыбную ловлю. И уж скажу ж я вам, что только там за рыбная ловля! Много рек видал я на своем веку: живал при Дунае и на тихом Дону, а матушку Волгу с верху до низу знаю, на вольном Яике на багреньях бывал, за бабушку Гугниху пивал (Бабушка Гугниха уральскими (прежде яицкими) казаками считается их родоначальницей. После багренья рыбы и на всяких иных пирах первую чару там пьют за бабушку Гугниху), все сибирские реки мне вдосталь известны, а нигде такого рыбного улова я не видал, как на том Беловодье!..Кажется, как к нашим местам бы да такие воды, каждый бы нищий тысячником в один год сделался. Такое во всем приволье, что нигде по другим местам такого не видно. Всякие земные плоды там в обилье родятся: и виноград и пшено сорочинское; одно только плохо: матушки ржицы нет и в заводе…Но как ни привольно было жить в том Беловодье, все-то меня в Россию тянуло. Взял меня однажды Сидор — хозяин мой — на рыбную ловлю, переехали озеро, в камышах пристали. Грешный человек, хотел его сонного побывшить, убить, да зазрела совесть. Пьян он был на ту пору: чуть не полкувшина кумышки из сорочинского пшена с вечера выпил; перевязал его веревками, завернул в сети, сам бежал в степи…Три месяца бродил я, питаясь кореньями да диким луком…Не зная дороги, все на север держал по звездам да по солнцу. На реку, бывало, наткнешься, попробуешь броду, нет его, и пойдешь обходить ту реку; иной раз идешь верст полсотни и больше. На сибирском рубеже стоят снежные горы; без проводника, не зная тамошних мест, их ввек не перелезть, да послал господь мне доброго человека из варнаков — беглый каторжный, значит, — вывел на Русскую землю!..Спаси его, господи, и помилуй!
Замолчал Яким Прохорыч и грустно склонил голову. Все молчали под впечатлением рассказа.
— Что ж, опять ты пошел в монастырь, к своему игумну? — через несколько минут спросил у паломника Патап Максимыч.
— Не дошел до него, — отвечал тот. — Дорогой узнал, что монастырь наш закрыли, а игумен Аркадий за Дунай к некрасовцам перебрался…Еще сведал я, что тем временем, как проживал я в Беловодье, наши сыскали митрополита и водворили его в Австрийских пределах. Побрел я туда. С немалым трудом и с большою опаской перевели меня христолюбцы за рубеж австрийский, и сподобил меня господь узреть недостойными очами святую митрополию Белой Криницы во всей ее славе.
— Расскажи нам про это место, — спрашивал Стуколова Патап Максимыч.
— Все расскажи, поподробну.
— Поистине, — с торжественностью продолжал паломник, — явися благодать спасительная всем человеком, живущим по древлеблагочестивой вере. Нашел я в Белой Кринице радость духовную, ликованье неумолкаемое о господине владыке митрополите и епископах и о всем чину священном. Двести лет не видано и не слыхано было у наших христиан своей священной иерархии, ныне она воочию зрится. Притек я в Белую Криницу, встретил там кое-кого из лаврентьевских мнихов. Меня узнали, властям монастырским обо мне доложили. Рассказал я им по ряду про свое сибирское хожденье и про жизнь в Беловодье. Они меня, странного, всем успокоили, келью мне дали и одежду монастырскую справили. Был у самого владыки Амвросия под благословеньем, и он через толмача много меня расспрашивать изволил обо всех моих по дальним странам хожденьях. Прожил я в той Белой Кринице два с половиною года, ездил оттоль и за Дунай в некрасовский монастырь Славу, и тамо привел меня бог свидеться с лаврентьевским игуменом Аркадьем. Не мало вечеров в тайных беседах у нас протекло с сим учительным старцем. Многое рассказывал я ему про три хождения наши: про евфратское, египетское и в Беловодье. И скорбел я перед ним, заливаясь слезами: Не благословил бог наш подвиг, больше семидесяти учеников твоих, отче, три раза в дальние страны ходили и ничего не сыскали, и все-то семьдесят учеников полегли во чужих странах, один аз, грешный, в живых остался -. Отвечал на такие речи старец, меня утешая, а сам от очию слезу испуская: Не скорби, брате, — говорил он, — не скорби и душевного уныния бегай: аще троечастный твой путный подвиг и тщетен остался, но паче возвеселиться должен ты ныне с нашими радостными лики: обрели мы святителей, и теперь у нас полный чин священства. За труды твои церковь тебя похваляет и всегда за тебя молить бога будет, а трудникам, что нужною смертью в пути живот свой скончали, — буди им вечная память в роды и роды!..Тут упал я к честным стопам старца, открыл перед ним свою душу, поведал ему мои сомнения: Прости, — сказал ему, — святой отче, разреши недоуменный мой помысл. Корень иерархии нашей от греков изыде, а много я видал греческих властей в Царьграде, и в Иерусалиме, и во Египте: пестра их вера благочестия обнажена совершенно. Как же новая иерархия от столь мутного источника изыде, како в светлую реку претворися? — И довольно поучил меня старец Аркадий, и беседою душеполезной растопил окаменелое мое сердце, отгнал от меня лукавого духа. Потом и сам я исследовал все дело подробно и со многими искусными в божественном писании старцами много беседовал и вконец удостоверился, что наша священная иерархия истинна и правильна!..Ей! Перед господом богом свидетельствую вам и всех вас совершенно заверяю, — прибавил, вставая с места и подходя к иконам, паломник, — истинна древлеправославная австрийская иерархия, нет в ней ни едина порока!
Медленною поступью подошла Манефа к паломнику и твердым голосом сказала:
— Не чаяла тебя видеть, Яким Прохорыч!..Как из гроба стал передо мною…благодарю господа и поклоняюся ему за все чудодеяния, какие оказал он над тобою.
Поклонилась мать Манефа паломнику и скорей, едва слышной поступью, пошла из горницы, а поровнявшись с Фленушкой, сказала ей шепотом:
— Пойдем…Евпраксию позови…Укладываться…Чем свет поедем.
— Зачем же ты, Яким Прохорыч, ушел из митрополии? — спросила Аксинья Захаровна у Стуколова.
— Творя волю епископа, преосвященного господина Софрония, — внушительно отвечал он и, немного помолчав, сказал: Через два с половиною года после того, как водворился я в Белой Кринице, прибыл некий благочестивый муж Степан Трифоныч Жиров, начетчик великий, всей Москве знаем. До учреждения митрополии утолял он в России душевный глад христиан, привлекая к древлему благочестию никонианских иереев. Письма привез он из Москвы, и скоро его митрополит по всем духовным степеням произвел: из простецов в пять дней стал он епископ Софроний и воротился в Россию. Белокриницкие власти повелели мне находиться при нем. С ним и приехал я до Москвы.
— И за Волгу он же прислал тебя? — спросил Патап Максимыч.
— Он же, только совсем по другому делу. Не по церковному, — отвечал Яким Прохорыч.
— Что за дело? — продолжал расспросы Патап Максимыч. Стуколов замолчал.
— Коли клятвы не положено, чтобы тайны не поведать, что не говоришь?..- сказал Патап Максимыч.
— Клятвы не положено, и приказу молчать не сказано, — вполголоса проговорил Стуколов.
— Зачем же нас в неведенье держишь? — сказал Патап Максимыч. — Здесь свои люди, стары твои друзья, кондовые приятели, а кого не знаешь — то чада и домочадцы их. Молчал Яким Прохорыч.
— Видно, долга разлука холодит старую дружбу, — вполголоса промолвил Чапурин Ивану Григорьевичу.
— Скажу, — молвил Стуколов. — Только не при женах говорить бы…
— Ах, батька! Уйти можем, — вскликнула Аксинья Захаровна. — Настя, вели-ка Матрене заедки-то в заднюю нести. Пойдемте, Арина Васильевна, Грунюшка, Параша. Никифору-то не уйти ли с нами, Максимыч?
— Ступай-ка с ними в самом деле, — сказал ему Патап Максимыч.
Никифор пошел, с горестью глядя, что Матрена в заднюю несет одни сладкие заедки. Разноцветные графины и солененькое остались, по приказу хозяина, в передней горнице. Обведя собеседников глазами, Стуколов начал:
— Вот вы тысячники, богатеи: пересчитать только деньги ваши, так не один раз устанешь…А я что перед вами?.. Убогий странник, нищий, калика перехожий…А стоит мне захотеть, всех миллионщиков богаче буду…Не хочу. Отрекся от мира и от богатства отказался…
— Научи нас, как сделаться миллионщиками, — слегка усмехнувшись, сказал удельный голова.
— Научу…И будете миллионщиками, — отвечал Стуколов. — Беспременно будете…Мне не надо богатства…Перед богом говорю…Только маленько работы от вас потребуется.
— Какой же работы? — спросил голова.
— Не больно тяжелой; управиться сможете. Да не о том теперь речь…Покаместь…- с запинками говорил Стуколов. — Земляного масла хотите? — примолвил он шепотом. Все переглянулись.
— Что за масло такое? — Чапурин спросил.
— Не слыхал?..- с лукавой усмешкой ответил паломник. — А из чего это у тебя сделано? — спросил он Патапа Максимыча, взявши его за руку, на которой для праздника надеты были два дорогие перстня.
— Из золота.
— По-нашему, по-сибирски — это земляное масло. Видал ли кто из вас, как в земле-то сидит оно?
— Кому видеть? Никто не видал, — отозвался Чапурин.
— А я видал, — сказал паломник. — Бывало, как жил в сибирских тайгах, сам доставал это маслецо, все это дело знаю вдоль и поперек. Не в пронос будь слово сказано, знаю, каким способом и в Россию можно его вывозить…Смекаете?
— Да ведь это далеко, — заметил Патап Максимыч. — В Сибири. Нам не рука.
— Ближе найдем, — отвечал паломник. — По золоту ходите, по серебру бродите…Понимаете вы это?
— Разве есть за Волгой золото? Быть того не может! Шутки ты шутишь над нами, — сказал удельный голова.
— Известно, здесь в Осиповке опричь илу да песку нет ничего. А поблизости найдется, — сказал Стуколов. — Слушайте: дорогой, как мы из австрийских пределов с епископом в Москву ехали, рассказал я ему про свои хожденья, говорил и про то, как в сибирских тайгах земляным маслом заимствовался. Епископ тут и открылся мне: допреж в Москве постоялый двор он держал, и некие от христиан земляное масло из Сибири ему важивали в осетрах да в белугах, еще в меду. Епископа брат путь-дорогу привезенному маслу показывал, куда, значит, следует идти ему. Хоть дело запретное, да находились люди, что с радостью масло то покупали. Однако ж начальство сведало. Тогда и пришло на мысль епископу, чем тайно сбытом земляного масла заимствоваться, лучше настоящим делом, как есть по закону, искать золота. В Сибирь не раз Жировы ездили прииска открывать. Найти золотой прииск там немудреное дело, только нашему брату не дадут им пользоваться. Ты сыщешь, а богатый золотопромышленник из-под носу его у тебя выхватит, к своим рукам приберет, а тебя из тайги-то взашей, чтоб и духа твоего там не было. Это так, это я сам видел, как в Сибири проживал. И узнал преосвященный наш владыка, что недалече от родины его, в Калужской, значит, губернии, тоже есть золото. Поглядели, в самом деле нашли песок золотой. Не оглашая дела, купили они золотоносное место у тамошнего барина, пятьдесят десятин. В Петербург пробы возили; там пробу делали и сказали, что точно, тут золото есть (Истинное происшествие. Кочуев, которому принадлежит первая мысль об устроении Белокриницкой иерархии, вместе с братьями Жировыми, купцом Заказновым и племянником своим Александром Кочуевым искали золото в Калужской губернии. Для этого в 1849 году купили у г. Поливанова 50 десятин земли и, чтобы не огласить цели покупки, говорили, что думают устроить химический завод. Заказнов привез в Петербург непромытый песок, говоря, что он взят на купленной у Поливанова земле. По свидетельству пробирера Гронмейера, в пуде непромытого песка с глиной найдено было 6 14 долей золота и 25 долей серебра). Рассказавши про такое дело, епископ и говорит: Этим делом мне теперь заниматься нельзя, сан не дозволяет, но есть, говорит, у меня братья родные и други-приятели, они при том деле будут…А перед самым, говорит, отъездом моим в Белу Криницу, мне отписывали, что за Волгой по тамошним лесам водится золото. Я, говорит, тебя туда заместо послушания пошлю спроведать, правду ль мне отписывали, а если найдешь, предложи там кому из христиан, не пожелает ли кто со мной его добывать…- Вот я и пришел сюда, творить волю пославшего.
— Что ж, нашел? — с нетерпением спросил Патап Максимыч.
— Видимо-невидимо! — ответил Стуколов. — Всю Сибирь вдоль и поперек изойти, такого богатства не сыщешь. Золото само из земли лезет…Глядите!
И, вынув из кармана замшевый мешок, в каких крестьяне носят деньги, Стуколов развязал его, и густая струя золотого песку посыпалась на чайное блюдечко.
Все столпились вкруг стола и жадно смотрели на золотую струю. Ни слова, ни звука…Даже дыханье у всех сперлось. Один маятник стенных часов мерно чикал за перегородкой.
Вдруг скрип полозьев. Остановились у ворот сани. Внизу забегали, в сенях засуетились.
Патап Максимыч очнулся и побежал гостей встречать. Паломник, не торопясь, высыпал золотой песок с блюдечка в мешок и крепко завязал его.
— Где нашел?.. В каком месте? — спрашивал его Алексей, едва переводя дух и схватив паломника за руку.
— Неподалеку отсюда, в лесу…- равнодушно молвил Стуколов, кладя мешок в карман
П.А. Мельников (Андрей Печерский). В лесах. Книга первая (1871-1875)
http://www.melnikovpecherskiy.org.ru/lib/sb/book/1691/page/100
Святая Православная Вера была принесена восточным славянам святым апостолом Андреем Первозванным. Православие стало государственной религией при святом великом киевском князе Владимире в 988 г. Первоначальное Христианство — Православие составляло на Руси единую Церковь, которая являлась полноценной преемницей Христова закона и апостольского и святоотеческого Священного Предания. Православная Церковь на Руси с самого начала находилась в подчинении Константинопольского Патриарха, но когда в середине XV века патриархи изменили Православию, тогда Русская Церковь вышла из подчинения Константинопольскому Патриархату. Кафедра русского митрополита сначала находилась в Киеве, а после разорения Киева монголо-татарами — во Владимире, а потом в Москве. Польша и Литва воспользовались ослаблением Руси и захватили западные и юго-западные земли, но православные жители этих государств продолжали подчиняться Московскому митрополиту. Новую власть не устраивало такое положение дел, и она добилась, чтобы Константинопольский патриархат поставил для этого населения особого митрополита, вследствие чего образовались две русские митрополии. Короли Польши и князья Литвы, будучи латинянами, по вере, проводили политику латинизации православных, в итоге в этом крае Руси появилась Униатская (Греко-Католическая) Церковь, которая пользовалась разными привилегиями в сравнении с Православной. Православная же Церковь переподчинившись Константинопольскому Патриархату, постепенно восприняла новогреческую веру, имеющую поврежденное Священное Предание. В северо-восточных землях Руси Православие оставалось не поврежденным до середины XVII века, до тех пор пока царь Алексей Михайлович Романов и патриарх Никон не начали церковную реформу.
Царь Алексей считал себя преемником византийских императоров и наследником их царства. Ему не чужда была мысль сделаться освободителем православных народностей из-под турецкого ига и овладеть, как своим наследием, Константинополем, и церковное единение он считал первою и необходимою ступенью будущего политического объединения. Для этого спешно нужно согласовать все книги и обряды с греческими. Началась неграмотная и нетактичная ломка. А греческим справщиком у патриарха Никона оказался Арсений выученик униатской коллегии в Риме, а оригиналом для исправления — новописанные греческие книги, изданные в Венеции.
Константинопольский патриарх Паисий в 1654 году в ответе на вопрос патриарха Никона о необходимости унификации Русской и восточных церквей, от имени греческого собора, дал понять, что необходимости в реформе нет. Патриарх Никон скрыл от московского собора истинный смысл послания патриарха Паисия.
Реформа Русской Церкви была нужна людям, которые тогда окружали царя Алексея, а ими были: Арсений Грек, Епифаний Славинецкий, Симеон Полоцкий и другие. Все они являлись тайными иезуитами и оккультистами. Их биографии исследовали и документально подтвердили Е. Шмурло и П. Пирлинг. Еще самозванец Лжедмитрий имел инструкцию от иезуитов провести унификацию Русской и восточных церквей, с последующим втягиванием в унию с римской церковью.
Московский собор 1665-1666 г.г. предал анафеме всех кто знаменуется двумя перстами, называет в Символе веры Духа Святаго истинным, произносит сугубую аллилуйю, произносит имя спасителя Исус, а не Иисус, кто совершает богослужение по дониконовским книгам. Кроме того было внесено множество искажений в богослужебные тексты и нарушений в совершение чинов церковных.
Патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский, выступавшие на московском соборе в роли авторитетных судей, еще до собора были низложены своими же восточными соборами. Они приехали в Москву ради наживы и были равнодушны к судьбе Церкви.
Московский собор благословил мучить и казнить всех не желающих принимать новою веру.
Староверы не приняли новою веру, потому что она нарушает Священное Предание Церкви, которое является неотъемлемой частью Православия, и которое подобает хранить неизменным, как и догматы веры. В священном Писании сказано: И так, братие, стойте и держите предания, которым вы научены или словом, или послание нашим (2 Фессалоник. 2,15). Хвалю вас, братия, что вы все мое помните и держите предания так, какя предал вам ( 1 Коринф. 11,2). Еще об этом смотри в 1 Послании к Тимофею гл. 6, 20-21; во 2 Послании к Тимофею гл.2,2.
6 Вселенский собор в деянии 8 постановил: Трижды анафема всякому новшеству и деланию против церковного предания и учения святых отцов. Святитель Епифаний Кипрский (403 г.) говорит: Нужно держаться и Предания, ибо невозможно обрести все в одних Писаниях, святые апостолы одно оставили в Писаниях, другое — в Предании. Святитель Василий Великий говорит: Все, что издревле предано от святых отцов достойно почитания; все же ново полагаемое не уместно и не может иметь значения.
Постановление собора 1665-1666 гг. — это не только искажение Символа веры, повреждение чинов церковных и богослужебных текстов, запрещение трисоставного (восьмиконечного) Креста, введение не православного трехперстия, оперное пение, иконопись в живописном стиле, вольное обращение с церковным уставом, узаконенное брадобритие, подстригание бороды и усов и многие другие отступления от Священного Предания. Это разгром истинной церковной соборности и торжество латинского учения о непогрешимости первоиерархаили церковной иерархии, которое необоснованно требует слепого повиновения им. Это создание церкви — придатка государственного бюрократического аппарата, церкви отдаленной от простого народа. Это официально санкционированное уничтожение собственного народа — православных христиан, хула на Церковь, когда на площадях сжигали многовековые молитвенные книги, рубили иконы и сжигали их вместе с людьми, рубили руки, жестоко мучили, разрывали могилы старообрядческих святых и уничтожали их мощи, все ради того, чтобы поддержать духовное единение с несуществующей Византией. Применением насилий и казней для утверждения веры сподвижники Никона поставили себя вообще вне христианства. Все это было большим соблазном для людей и ударом по Христианству вообще, пошатнувшим веру многих, началом процесса расцерковления общества.
Жестокие гонения лишили Церковь архиереев: епископ Павел Коломенский был сожжен, а другие архиереи были запуганы и приняли новую веру. По церковным правилам, священники, хотя и находятся в подчинении у епископов, обязаны уйти от последних, если те впали в ересь или раскол. Священники окормляли народ без архиереев, они же, в соответствии с правилами Церкви (8 пр. 1 Вселенского Собора и др.), принимали духовных лиц, крещенных в три погружения и рукоположенных в новой церкви, с сохранением священного сана, при условии отречения от ереси.
Самые тяжелые времена выпали на долю старообрядства во времена правления императора Николая I, который с благословения синодальной церкви, решил уничтожить Православную старообрядческую Церковь.
В начале 1832 года в Москве на Рогожском кладбище состоялся старообрядческий собор, на который собрались представители монастырей, скитов и многих общин России. Собор решил найти архиерея для Церкви, а кафедру устроить за границей: в Турции или в Австрии, или в Польше, где не было гонений на Старую Веру. Собор поручил заняться поиском архиерея инокам Павлу и Геронтию.
Инок Павел родом с Новгородской губернии, в 25 лет принял иночество, приобрел богословские знания. Сам святитель Никола являлся ему чудесным образом и благословил его отыскать архиерея для Церкви. Инок Геронтий с малых лет стремился к монастырской жизни, в 22 года принял иночество в Серковском монастыре в Бессарабии, стал евангельским отцом инока Павла и без колебаний он согласился сопутствовать ему. Иноку Геронтию было в то время 32 года, а иноку Павлу — 27 лет. Они были намерены исследовать Персию, Грузию, Армению, Турцию, Ливан, Сирию, Египет. Но в связи с военными действиями на Кавказе они были задержаны 6 мая 1839 года в Кутаиси и возвращены в Россию.
В новое путешествие они отправились в 1839 году и взяли направление в Австрию на Буковину. Прибыв в Белокриницкий монастырь, они провели большую работу по подготовке условий для создания архиерейской кафедры и 6 сентября 1844 года получили декрет с подписью императора Фердинанда, разрешающий староверам привести из-за границы архиерея, который будет совершать рукоположения. В это время инок Геронтий был избран игуменом Белокриницкого монастыря, под его руководством была реконструирована часовня в храм, начато строительство архиерейских палат и двухэтажного братского корпуса из камня и второго храма.
Для поисков архиерея инок Павел избрал себе другого помощника-инока Алимпия. Инок Алимпий родом из Полтавской губернии, принял иночество в молодом возрасте, жил в Серковском монастыре, а потом в Белой Кринице.
Иноки Павел и Алимпий, рискуя жизнью и терпя множество лишений, объехали Ливан, Сирию, Египет, Палестину и в Стамбуле (Константинополе) Господь послал им искомого архиерея, митрополита Амвросия.
Митрополит Амвросий родился в 1791 году в семье священника города Энос (Греция), получил богословное образование. В 21 год был рукоположен во священники, в 27 лет принял иночество, в 32 года стал настоятелем Свято-Троицкого монастыря на острове Халки (Греция). В 44 года стал митрополитом Босно-Сараевским. Митрополит Амвросий оказывал большую помощь славянскому населению области, страдавшему от турецкого ига. Турецкое правительство сместило его за это с кафедры, и он стал безместным архиереем. Общаясь с иноками Павлом и Алимпием, м. Амвросий постепенно убеждался в истинности Старой Веры, а окончательно его сомнения развеял святитель Никола, который явился ему чудным образом и сказал: Что ты много утомляешься размышлениями? Это великое дело тебе суждено от Бога исполнить и от русского царя пострадать. Всю ночь владыка провел в молитве, а на утро согласился стать предстоятелем Православной Старообрядческой Церкви.
В июне 1846 года австрийский император Фердинанд дал разрешение м. Амвросию приступить к исполнению своих обязанностей в Белокриницком монастыре. 28 октября 1846 года в Белой Кринице в Покровском соборе произошло присоединение м. Амвросия к Православной Старообрядческой Церкви. Присоединение вторым чином, через миропомазание, совершил священноинок Иероним, рукоположенный митрополитом Филаретом Московским.
На торжество восстановления трехчинной иерархии Церкви прибыли представители из многих старообрядческих обществ. Этот день стал торжеством Церкви, выстоявшей в годы жесточайших гонений. Совершилось удивительное чудо: смиренный инок Павел, никому до того неведомый, имевший в своем распоряжении единственные средства — молитву, веру, терпение и непоколебимую надежду, победил и сокрушил самого могущественного императора Николая, со всем его воинством, гражданским, военным и духовным. В Белой Кринице произошло событие, которое по своей значимости в истории Русской Церкви может быть поставлено в один ряд с крещением Руси в 988 году и учреждением патриаршества в Москве в 1589 году. Но в этом событии не было никакой политической подоплеки. Это было чисто церковное таинство с единственной целью: служить Церкви по установлению Самого Основателя ее — Христа.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s